Ластик

Мне бы хотелось, чтобы в моих слезах собралась вся соль мёртвого моря — и вымыла своей чистотой любое твоё горе. Прости, если станет больно вскоре, так надо. Если хочешь и тебе так спокойнее, мои признания для тебя будут звучать на повторе.

«Я обещаю, что защищу тебя от всего мира,

но самое главное — от самого себя. С самого начала просто не позволю тебе покинуть берег. P.S. твоё море»

***

Свет постепенно заходящего солнца пробирается сквозь верхушки деревьев, падая на волосы младшего. Один из лучей протягивает своё тепло прямо за радужку, обливая золотом, и подсвечивает левый зрачок Сону изнутри. Деревья повсюду, покачиваются в такт мелодии, что задаёт ветер, и в такие секунды всё, чего хочется — раствориться в моменте. Киму здесь очень хорошо и спокойно. Знаете то самое чувство, когда признаёте себя на своём месте? Это именно тот случай. Младший испытывает что-то вроде странного дежавю. Лес и без того казался знакомым местом, но теперь, если ему скажут, что раньше Ким был аборигеном, родившимся в стае противников урбанизации (решивших отказаться от всех благ современности и сбежавших в степь, прочь от развивющегося города), и что прятался на склонах Намсан от мира все пятнадцать лет своей недолгой жизни — он охотно в это поверит. Место, отчего-то напоминающее дом, хотя не имеет ни крыш, ни стен — прямо вокруг него; цветы, что распускаются вокруг, словно прорастают сквозь его органы, но именно в этом отдельном случае это не плохо и совсем не больно. Сону на самом деле чувствует что-то такое только из-за того, что находится в лесу? Или из-за того, перед кем находится? Здесь даже просто стоять истуканом чудесно, но единственное, что смущает — это потерянность Сонхуна; Сону хочется позволить старшему вернуться в свою естественную среду разработок и технологий, спрятать его от пугающей дикостью и самобытностью горной рощи. Но если Сонхун уйдёт из места, которое Сону кажется самым лучшим в мире — младший, лишённый промедлений и тени сомнения, последует прямо за ним. Просто потому, что «без» уже не сможет, ему такое счастье наедине со своей тоской не нужно. Всего два тела в огромном лесу, между которыми — Сону готов поклясться — стоит пробивающий самые крепкие стены магнетизм. Он ломает все причины, по которым «нет», и будто уничтожает последние колонны сопротивления; фундамент, на котором до недавних пор держался здравый разум. Заметит даже слепой, услышит даже глухой, ибо не так трудно понять, насколько очевидна суть разворачивающейся картины. Однако сам Сонхун на этом этапе ещё не успел почуять неладное. Надо было остановиться сейчас, пока не поздно. Сам же Сону озадачен тем, что ощутил прикосновение секунду назад как необходимость — Сонхун зацепился за него, за его запястье, как за то, что долго искал и боялся потерять, а не как за то, к чему хотел прикоснуться просто так. Нет, разумеется — Пак не захотел бы потрогать его просто по велению сердца, без необходимости. Это понятно, но всё равно отчего-то ранит Сону, который выглядывает и мысленно выпрашивает каждый последующий контакт, когда их кожа хотя бы мимолётом соприкасается. Слишком короткие, но при этом дарящие блаженство мгновения. Подросток смотрит прямо перед собой и мечтает схватиться за Сонхуна мёртвой хваткой, но не требует желаемого словами и не осмеливается сделать первый шаг сам — кому это вообще нужно? Разный путь, одинаковый результат; хёну, может, будет неприятно, как и в прошлый раз. А Сону не готов топтаться по одним и тем же граблям, даже если они разного цвета и формы — Кима такими закидонами судьбы не проведёшь. Но эта идеальная разница в росте, когда младшему приходится чуть закидывать голову и замечать, что дискомфорт в шее отчего-то становится как никогда правильным; его внимательные лисьи глаза, что ловят каждый взгляд Сонхуна-хёна… И он сам, который, кажется, вовсе прекращает существовать в разделе «здесь и сейчас». Вопреки всем домыслам кажется, что этот момент — один из тех особенных исключений, когда Сону может не просто попытаться, а на полной уверенности взять старшего за руку и повести за собой, прочь из гущи леса. Как будто от отстранённости Пака в этот раз у него появился какой-то иммунитет и ни ран, ни обид за смелость, проявленную в отчаянии, на этот раз он не получит. Здорово заблаговременно знать, вслушиваясь в подсказки интуиции, что его не оттолкнут и не попытаются выпутать ладонь из прочной хватки. Сону хочет, а молчит. Думает об этом, а ничего не делает. Пусть ослеплён радостью по поводу появления своего Сонхуна-хёна, Сону беспокоит кое-что другое, мешает отпустить эту ситуацию и позволить ей плыть по предназначенном только ей течению. Мешает одной ладони оказаться в другой. Грудь старшего вздымается после бега, заметно выделяясь на фоне худощавого тела, а растрёпанные чёрные волосы спадают на лицо; хочется протянуть руку и с нежностью заправить их за ухо, но Сону стопорит сам здравый смысл. После этого их пересечения младший будет по-абсурдному глупо, слепо верить в то, что хён найдёт его где угодно. И это не звучит как угроза, запугивание преследователем — для Сону это самый желанный исход из возможных. В таком случае и он сам найдёт Сонхуна, даже если придётся делать это по следам от самолётов в небесах: он видел не один, когда закидывал голову, разглядывая осеннее небо над Сеулом. Он найдёт старшего, как бы далеко ни находился и что бы с ним ни случилось. Их разделяет меньше, чем полметра, а кажется, что между становится целая жизнь. По крайней мере одна молодость — уж наверняка. Одногодки, поперёк горла которых торчит багаж в целые пропущенные одним из них пятнадцать лет. Сколько Сонхун успел прожить за этот период, будучи того же возраста, что и проспавший всё то же время Сону? — Хён, я думаю, что нам лучше поскорее отсюда уйти… Сону хорошо ориентируется в пространстве, намного лучше потеряшки-Сонхуна, который напоминает слепого котёнка в вопросах поиска пути при поддержке неработающего (из-за севшей зарядки) навигатора. Сону хорошо замечает мелочи и на двух с виду абсолютно одинаковых картинках зелёного леса может заметить отличия. Вот и сейчас знает, что всё здесь как-то странно — не так, как должно быть по природе. И он оказывается прав. Сейчас рука нарушает невидимое поле, тянется если не к чужой коже, то по крайней мере к ткани лёгкой футболки — с осторожностью, чтобы поскорее отсюда увести остолбеневшего хёна. Маленькие пальчики смыкаются на рукаве. И тянут на себя чуть сильнее, чем могли бы. — Хён, почему ты стоишь на месте… Его глаза оказываются залиты гипнотизирующим Сонхуна янтарём, но он поспешно от него отворачивается, закрывая всем своим телом. Сону не успевает ничего изменить, ни на что повлиять, потому что Сонхун слишком быстро закрывает младшего от потенциальной опасности. Кимовские глаза утыкаются в широкое заострённое плечо и из-за него же почти ничего не видят, но уши по-прежнему прекрасно слышат назревающий серьёзный разговор. — Кто вы и что здесь делаете? Сону стоит прямо за спиной Сонхуна и понятия не имеет, что должен сказать или сделать. Складывается впечатление, что прямо перед ним выросла стометровая стена, готовая защитить его даже от самой непроходимой опасности. Сам же Пак к удивлению младшего не звучит растерянно, хотя ещё секунду назад Сону готов поклясться — при прозвучавшем откуда ни возьмись звуке заметил в глазах хёна непонимание и удивление; Пак, во всяком случае, морально сгруппировался и подавил сомнения достаточно быстро. — Ах, здравствуйте, — низко кланяется Сонхун, — это мой тонсэн, мы приехали сюда на пикник, так как выходные у меня выпадают нечасто. Он искал туалет и заблудился, поэтому я пришёл за ним. Что они забыли на этой горе? Сону так и хочется об этом спросить, да и ещё и с таким тоном, как будто в этом лесу он хозяин, а не государство, владеющее сей землёй. Прогнать бы их отсюда, потому что потревожили покой и уединение двоих в объятьях природы; Сону злится на появление незваных гостей. Сонхун держит себя уверенно и ни одно слово из сварганенной за полсекунды (даже не на коленке) легенды не напоминает ложь ни по тону голоса, ни по формулировке — незнакомцы вполне могли в поверить в сказанное, потому что Сонхун, каким бы честным ни был, просто мастерски справляется с плетением лжи в случаях, когда она жизненно необходима. — Мы оказались здесь случайно и прямо сейчас собираемся уйти, — он делает ещё один поклон, но уже не в знак приветствия, а извиняясь, — не знаю, кто вы, но прошу прощения, если мы вам чем-то помешали. Сону то смотрит на лопатки Сонхуна, то приподнимается на носочках, пытаясь разглядеть мужчин напротив, но хён будто осознанно перекрывает обзор даже не ему — а незнакомцам, чтобы не вздумали ни то, что просто притронуться к нему, а не пытались даже рассмотреть. Мужчина напротив, что стоит в самом центре сбора загадочной топлы, со странным подозрением хмурится, но на его лице не мелькает очевидного в этой ситуации осуждения; нет также и попытки признать в учёном врага. Сонхун кожей чувствует, что они каким-то образом помешали этим мужчинам, но учитывая, что у них правда не было в планах нарываться на проблемы — почему бы прямо сейчас просто не поверить друг другу и мирно разойтись? Сонхун готов и к другому развитию событий, во время заминки в раздумьях незнакомцев мысленно продумывая возможные пути отступления. Не самая лучшая ситуация, которая могла с ними произойти, конечно, но главная задача в ней — сохранить Сону в целости и сохранности, а потому Пак готов даже подставиться сам, полезть на рожон первее, чем это успеет сделать кто-то из опасно выглядящих господинов. — Где вы работаете? — вдруг всё, что предполагал услышать Сонхун, продумывая наперёд, срывается на этом самом вопросе. Мужчина не выглядит как тот, кто пытается спровоцировать или повернуть происходящее исключительно в свою сторону, он действительно выглядит искренне заинтересованным персоной учёного, — мне кажется, что я где-то вас видел. Сонхун сбит с толку, но не медлит, отвечает максимально спокойно, без заминок. — В больнице за Канбуком, — честно говорит Пак, что и в повседневной жизни, когда никому и ничему не угрожает опасность, сохраняет физиономию без изменений, как овощ. Но он держится молодцом, это нельзя не признать. — Не учёный случайно? Ах, теперь-то более менее понятно, что незнакомец, скорее всего, не пытается обвести вокруг пальца своего оппонента и на самом деле мог где-то видеть Сонхуна прежде. — Всё верно, — Паку хотелось бы уточнить, откуда этот мужчина, что совсем не напоминает возможного коллегу, знает такие подробности, однако он не в том положении, чтобы задавать вопросы; Сону подмышку и надо срочно уноситься отсюда. — А я-то думаю, что лицо такое знакомое, — заметно меняется выражение незнакомца и он разводит руками с неким гостеприимством, как будто этот лес — его личная собственность и он очень рад принять заблудившихся туристов, — не вы ли часом разрабатываете, мм, кажется, «Квигук»? — с трудом, но он всё же вспоминает название. И представить себе не может, что тот самый воскресший — загвоздка всей программы — прячется за спиной Сонхуна, назвавшего его своим младшим братом. Врать с такой убедительностью в целом свете умеет только Пак. — Это же вы, правильно? — Я, — подтверждает Сонхун. Его лицо не мелькает на рекламных баннерах, об их проекте почти неизвестно широкой общественности — обговорено только с управлением больницы и акционерами, что вложили деньги в поддержку разработки. Если этому человеку известно относительно много, то это значит, что он… — Наслышан и очень польщен встретить вас в реальной жизни. Маленькая часть моего капитала вложена в вас, но теперь смотрю и кажется, что стоило поставить на разработчика с таким лицом побольше зелёных. Мужчина громко смеётся, сделав что-то вроде широкого жеста — комплимента в сторону человека того же пола; а в их сфере очень осторожничают с подобным. Но Сонхун правда хорош собой — с этим никто кроме него самого не поспорит. И всё равно, куда более важно, насколько хорошо он может работать и продвигать свою сферу на новые уровни. Именно таким — талантливым и умелым человеком он показался незнакомцу в смокинге, полностью перетянув его интерес на себя. Получается, что план отвлечь внимание от Сону идеально сработал. — Напомните мне своё имя. — Пак Сонхун, — односложно и точно, второй раз не повторишь. — Хорошего отдыха вам, господин Пак Сонхун. Подвезти вас с тонсэном до места ночлега? — Нет, спасибо. Сами дойдём, нам недалеко. Всего хорошего, — он кланяется и уходит. Сонхун судорожно нащупывает руку Сону, тем самым позволяя понять, что свойственное разве что удаву спокойствие — это напускное, и судя по трясущимся кончикам пальцев старший волнуется не на шутку; покажите хотя бы одного человека, который смог по крайней мере говорить, будь он на месте Пака. И так, крохотные суставы впадают в широкую ладонь сами, когда младший на уровне чтения мыслей понимает, что пора делать ноги. Где-то вдали, видимый из-за толстых деревьев, разгорается потрясающей красоты закат, и Сонхун почти не дышит, когда кланяется мужчинам напоследок, крепко обхватив руку младшего, которого ведёт за собой. Мужчины глядят им вслед, и пусть это похоже на сомнение, они ничего не предпринимают. Сонхуну повезло, что его знают — потому что в противном случае им бы не повезло уйти отсюда живыми и невредимыми вдвоём, да ещё и так быстро. Когда их силуэты исчезают в стороне тропинки, выходящей на шоссе, один из мужчин в смокингах подаёт голос: — Считаете, что это они издавали звуки? — обращается к главному он. — Может и так, — соглашается мужчина, — но территорию на всякий случай прочешите ещё раз. Если за нами действительно кто-то следил, он скорее всего оставил что-то, за что мы сумеем зацепиться.

***

— Это просто какая-то жесть… В принципе, Чонвон, который придерживает шторки на входе в одну из палаток — озвучивает мысли абсолютно всех и каждого, кто сейчас присутствует на горе. Вопрос в том, как правильно ставить ударение — на «о» или на «е» — остаётся открытым: — Пиздец, мне больше нечего сказать. Кто-нибудь видел людей, которые заслуживают называться идиотами больше, чем мы? Чонвон ищет, а всё никак не может найти здравого смысла в сегодняшнем дне, оттого его попытки отыскать то же самое в глазах Джейка, что смачно зевает и по-ситкомовски абсурдно чешет бок — лёжа в палатке, в которой ни единая душа не удосужилась хотя бы попробовать его поискать — оказываются тщетны, как и сами поиски. Он ещё и выглядит несколько раздражённым по поводу того, что его разбудили; вы только посмотрите на это. — Ты что, спал? — Чонвону вообще много чего хочется спросить у подобия ленивого животного, которого разбудили в самом процессе его зимней спячки, но он держит себя и свой грубый интерес в узде, стараясь начать с малого. — А?.. Что? — А, — в несколько раз громче копирует того красноволосый, вырывая из рук одеяло, — что?! — Сколько времени? — невинно крутит головой по сторонам Джейк, и, признаться, он действительно выглядит сонным. Оскар сюда, оскар! Глядя на него, никогда не усомнишься в правдивости сказанного. — Не зря же говорят, что порой несколько часов сна днём помогают почувствовать себя бодрее, чем порой то же самое делает отдых на протяжении ночи, — зачем-то делится информацией, посчитав её сверхважной, ассистент Ли, стоящий перед палаткой и даже не желающий смотреть на сонного Джэюна дольше секунды. Раз он уже здесь и старший его идентифицировал живым — этого достаточно. — Ага, сейчас. Эти пара часов порой травмируют еще больше, чем полноценное отсутствие сна, — огрызается Чонвон, — Джейк, а, Джейк, как думаешь, какой сегодня день? Небось вообще потерялся во времени. Уж признаю, что это всем лучше, чем потеряться в лесу, но… Объяснишься? — даёт последний шанс Чонвон, прежде чем кинуться и разорвать причину своего беспокойства. Руки в боки и несколько складок меж бровями на лице Чонвона не предвещают ничего хорошего для непонимающего, что происходит, австралийца. — Я… — недолго думая, Джэюн начинает говорить по-английски. Тот, кто спросил, всё равно поймёт это. —…Видел, что сонбэ не могут разобраться с палаткой и инструкцией, поэтому перечитал ту часть, которая была на английском. Там написали что-то про крепление, которого я не заметил в нашем наборе. Поэтому я решил сходить за другими шурупами. Не такими, как те, которыми пытались закрепить всю конструкцию сонбэ… — Куда? — недоумевает Чонвон. — За шурупами… В лес на горе? Ты собирался выпрашивать их у лесных духов или что? Танцевать с бубном и кланяться самому толстому стволу? В таком случае тебе не надо было далеко идти, — грубо шутит Чонвон, совсем не выглядя при этом как комик(его лицо жутко раздражённое и если можно было бы убить слюной, то Чонвон бы давно плюнул), и такой идиотский подкол мог понять только Джэюн, который лёгким смешком показал, что хоть и мало-мальски, а всё же оценил его. — Я сходил в магазин для лесников, что расположен почти у самого подножья, — пожимает плечами Шим, чуть успокоив хихиканье. — А что-то случилось? Когда я вернулся, здесь никого не было… Очень странно же. Подумал, мол ладно, заняты наверное чем-то, и решил быть полезным, уже до конца установил все палатки. Это, знаете ли, было не так легко, поэтому я всё сделал и отключился, посчитав, что имею на это право после физического труда. Я же, всё-таки, медбрат, а не… — То есть хочешь сказать, что ты всё время до своего ухода, отлично разбирающийся в палатках или как минимум в английской инструкции, просто молча сидел и смотрел, как два взрослых мужика деградируют до ясельной группы? И никак им не помог? — Они же… Сонбэ, как я мог им что-то сказать? — мычит Джэюн, явно опасавшийся корейской социальной и возрастной лестницы. Вот, посмотрите на Чонвона — он в отличии от своего коллеги ничего не боится и обращается ко всем на «ты». А, да, точно — помарочка — ко всем, за исключением того долбанутого полицейского. Чонвон и сам не знает, почему, но ему буквально равносильно протоптаться себе по горлу (и то меньше потерь), чем обратиться к тому мудаку Чонсону на «ты». Боже, вот бы никогда больше с ним не пересекаться; Чонвон, на самом деле, и не собирается. — Ладно… Проехали это… Лучше скажи, почему тогда ты никому не сказал, что пошёл за шурупами?.. — уже чуть спокойнее продолжает Чонвон, настроившийся на более логичную волну повествования. Он не подозревает Джейка ни в чём странном, даже мыслей нет, просто решил устроить так называемый воспитательный момент, чтобы Шим больше так не делал. Сам же Джэюн поджимает губы, специально не упомянув тот факт, что во время своей жизни в Австралии состоял в кружке (подобии) скаутов, потому ему что огонь развести, что собрать палатку — как два пальца об асфальт. Почему не помог Хисыну и Сонхуну, до конца оставшись сидеть в стороне? Да это понятно, как белый день, господи — конечно же для того, чтобы старшим было, чем заняться, пока он бы прошвырнулся до другого конца горы. Как же жаль, что это так и не обернулось успехом. Необходимая Джэюну фигура так и не явилась на переговоры и разумеется, что запечатлеть его в объектив не удалось; жуть, как досадно. — Почему же не сказал? Я сказал об этом сонбэ, когда они разбирались с инструкцией, но, похоже, они были так заняты, что не услышали, — идеальное оправдание, которое таковым назвать язык не поворачивается, даже не придерёшься. Чонвон оборачивается к Хисыну, так и продолжив театрально придерживать шторки. Хисын же, что выглядывает из-за спины Чонвона, как садящееся солнышко из-за гор, готов приблизиться к Земле вплотную и сжечь Шим Джейка к чёртовой матери. Но всё это чуть позже, потому что сначала он хотел бы упасть на пятую точку и не вставать с неё желательно до ближайшего утра — господи, из-за такой глупости они обошли весь лес, ещё и умудрились по несколько раз друг друга там потерять. Что само по себе ставило их в куда более опасную ситуацию, чем Джэюна, который разобрался с палатками и задрых в одной из них же, своей вымученной, на добрые несколько часов. Он спал, пока ребята заделались в даш следопытов. Где справедливость и существует ли она в этом мире? Это издевательство чистейшей воды, и что делает его ещё хуже — факт того, что Джейк действовал не так в своих интересах, как в интересах коллектива, а потому затребовать с него больше нечего. И жаловаться тоже глупо. Что ещё надо? Он сделал всё ради остальных парней, чтобы облегчить их непосильную ношу в роли сонбэ, а то, что они там что-то недослышали или просто не слушали — совсем не входит в короткий список ответственности, возложенной на плечи австралийца. Почему сразу не помог? Потому что не просили, вот те на. Похоже, глупая инструкция для палатки просто напросто загипнотизировала учёного и ассистента — таковы реалии полной концентрации и погружения в своё дело. Их оправдать тоже можно, а в ситуации, когда оправдание распространяется на обе стороны — разумнее всего сделать тайм-аут или сразу признать ничью. — Так что… Случилось? — пытается подобрать слова Джейк и умудриться не выйти за пределы своей роли, выглядя как истинная невинность в глазах Хисына и Чонвона. — Ничего особенного. Всего лишь искали тебя по всему лесу, боясь, что нас могут опередить бурые медведи или дикие свиньи. Но они, похоже, на своих не падки… — Чонвон, — рука Хисына кажется особо тяжелой, когда он подобным образом кладёт ее на плечо красноволосого, что почти поседел за эти несколько часов, пусть и старательно не подавал виду, насколько благополучие австралийца ему важно, — мне кажется, что мы все истощены достаточно для того, чтобы продолжать собачиться. Предлагаю дождаться, пока Сонхун вернёт к нам в строй Сону и наконец-то… Поесть. Последнее слово звучит с заминкой и такой величины воодушевленностью, что Чонвон бы даже поверил, скажи ему кто-то, что ассистент Ли любит еду больше сигарет. А такое признание, на секундочку, равняется чуть ли не приговору «измена родине». Хотя что есть, то есть — несколько часов в гуще леса никого не красят, а булькающий и дергающийся от голода желудок доброты не добавляет уж подавно. Только представьте: пройти столько километров с мыслями, что у тебя с одной стороны плеча ангел, напоминающий о пропавшем, скорее всего, в гуще леса товарище. А с другой — тоже ангел, но в одежде немного потемнее и упорно вторящий, что в багажнике дофига всякой всячины, а в кармане с собой только ментоловые сигареты. Птьфу. Поиски в таком случае продолжились всё равно, но уже с меньшим запалом. Хисын, тем не менее, рад тому, что им с Сонхуном удалось немного поговорить. Есть, правда, ещё кое-что, что он хотел бы донести многоуважаемому учёному помимо уже сказанных в лесу слов. Он вспоминает об этом «важном замечании» каждый раз, когда видит старшего и Сону рядом друг с другом. Хисыну придётся сделать это осторожно, хотя бы потому, что его слова могут расценить как попытку влиять на уже принятое решение учёного. В конце концов, кто он такой? Просто ассистент, который следит за процессом и фиксирует его, анализирует последствия принятых кем-то другим решений. Более того, он делает всё, чтобы пришедшие Сонхуну на ум идеи возымели больше шансов на то, чтобы оказаться реализованными. И вовсе не ради того, чтобы попытаться его переубедить или навязать своё мнение; иронично, что именно Хисын-хён и делает в последнее время. Но ведь Сонхун тоже человек с характером, он достаточно волевой и прилично далёк от глупца без силы воли, которому было бы легко что-то внушить. Да, он не будет рьяно спорить и отстаивать свою позицию, но ведь это только видимость. Даже если при вас Сонхун вежливо промолчит, то через мгновение всё равно поступит по-своему, так, как по его мнению будет лучше. А то, с чем Пак согласится, скорее всего — просто та сфера, о которой он особо не задумывался и у него не успело сформироваться какое-то противоположное мнение о происходящем. Только в таком случае Хисын может предложить взглянуть на свою точку зрения, и ассистент наверняка знает, что в этом отдельно взятом случае лучше было бы просто промолчать, но… С чего бы вообще ему вставлять свои пять копеек о том, что касается воскрешенного ребёнка? Потому что ситуация пахнет жареным уже сейчас; а сам язык-то тоже чешется, с ним ничего не сделаешь. Ли отходит чуть дальше от палатки, прося Чонвона и Джейка разбираться со своими чувствами (как с семейной дорамой на сто серий) чуть позже и поскорее выйти в свет, чтобы подготовить еду до возвращения Сонхуна и Сону. К слову об этих двоих… Они ведь остались наедине. Хисын задумчиво хмыкает, напрягшись, но решает, что для начала им нужно найтись — а потом уже можно отдаться всем остальным переживаниям и устраивать серьёзные разговоры.

***

девятнадцать лет назад, им неполные девять и одиннадцать лет. Длинная дорога вдоль высокой стены с виноградной лозой. Нагретая за день каменная плитка, что пропустила в себя разросшиеся растения, досадное отсутствие сладких плодов на ней же; да и было бы странно, расти виноград на улице перед проезжей частью, останься вкусным и при этом никем нетронутым. На подъёмах, по которым спускаются, еле-еле перебирая, как две палочки, тонкие ноги, открывается потрясающий вид на район двухэтажных домов, расположенный в низине. Погода замечательная — на небе ни облачка, солнечный день, не предвещающий ни капли дождя. Обычно в конце июня жарко, как в адовом котле, но благо, что у Сеула есть северные горы, с которых периодически сходит холодный воздух, остужающий город. Мальчик помнил эту информацию по урокам географии — говорят, что сквозные потоки северного ветра приходят в Корею из Сибири, поскольку те находятся на одной долготе. Это дарит большому городу, как и всем остальным в стране (пусть и в меньшей мере по сравнению с Сеулом), что-то вроде охлаждения летом и ещё более серьезного риска обморожения зимой. Летом здесь лучше, чем в других местах, зимой — невыносимый ледниковый период. Резкие, как на американских горках, скачки температуры в купе с этим: ещё вчера градусник почти дорвался до отметки в тридцать семь, а уже сегодня, после прихода Сибирского сквозняка, свалился до двадцати пяти. Казалось бы, замечательный шанс прогуляться и насладиться летним днём на Хэбанчоне, который на удивление не пугает зноем. Но было бы странно, не вкинь Вселенная в мёд целую ложку даже не дёгтя, а радиоактивной кислоты — здесь уже не просто становится невкусно, а вообще непригодно для употребления в пищу. Прямо сейчас замечать красоты летней природы становится чуть сложнее, чем просто невозможно, ибо колени с надрывом скрипят от тяжести, которую маленький мальчик, словно муравей, тянет на своей спине. Слава богу, что идти нужно вниз. Правда это никак не в помощь уху, что сворачивается в трубочку от нескончаемого: — М-м, — писклявого скулежа, — мгм… Боже, лучше бы он просто откровенно плакал, как несколько часов назад, потому что звуки чужих попыток сдержать истерику за спиной выматывают старшего ещё больше, чем она сама по своей сути. Говори русоволосый на родном языке, уже бы давно всё высказал вместо того, чтобы так яростно реветь. Несмотря на разницу в возрасте — японец младше почти на два года — в вопросах выражения своих мыслей он никогда не отстаёт, ему всегда есть что сказать, но непривычный корейский язык не позволяет адекватно сформулировать предложения даже в адекватном состоянии, чего уж говорить о таком, как это. Остаётся молиться, чтобы Нишимура не забывал, как правильно делать «вдох и выдох», а то его лёгкие совсем скоро сойдут с ума. Ники и отсутствие у него корыстных мотивов нужно признать — это просто истерика, а не манипуляция: ему не остаётся ничего, кроме как молча плакать или пусть и тщетно, но пытаться сдержаться. Одним словом, чтобы он ни делал, во власти Сону — как минимум принять его любым. Как максимум — нести на спине. И кто Ким такой, чтобы не делать всё возможное ради того, кто нуждается в помощи? — М-м-м, — продолжает поскуливать Нишимура, и Ким ощущает спиной, как надрывно после рыданий в автоматизме дёргается его грудная клетка и живот. Спасибо, но по сравнению с тем, что Сону выслушивал десять минут назад — это уже не кажется таким уж драматичным и хотя бы на долю процента, но позволяет заметить, что Нишимура немного успокоился. Такое ощущение, что влага в его слезоточивых каналах накопилась не так из-за сложившейся сегодня ситуации, как от всего того, что ребёнку пришлось пережить за полгода. Так сказать, всё в купе дало такой результат, и мальчик, что никогда не показывал слабости ни окружающим, ни даже самому себе в зеркальном отражении — решил вывалить всё накопившееся разом. Точнее, это за него сделала нервная система. Жаль, что таким «сбросам напряжения» нет места рядом с родителями или другими знакомыми. Сону знает, что семья у Нишимуры очень строгая и сдержанная, а потому такие вещи, как свойственные детям слёзы, они не терпят от слова совсем и срезают на корню. С переезда сюда не прошло и года, а потому у младшего есть только недосказанное вслух и нет никого, кроме него. — Теперь-то ты чего ревёшь? Потерпи. Всё же закончилось. Мама Сону тоже говорит, что плакать — удел слабых. Она не психолог, но начиталась каких-то заумных книжек целыми томами и утверждает, что слёзы — это не то, что «делает человека живым», как заверяют поэты и писатели. Она подходит к этому более логично, и с прохладой в голосе учит тому же своего сына: слёзы, с её слов, всего лишь попытка человека привлечь к себе внимание. Наши предки прошли долгий путь эволюции в попытке приспособиться к быстро меняющейся реальности. Их единственной целью было выжить, а в этой борьбе все средства хороши — вода из глаз как побочный продукт. Когда показываешь себя слабым, тебя тут же прибегают жалеть (ну это в лучшем случае, конечно, потому что мама Сону так ни за что бы не сделала). Грубо говоря, истерика — способ манипуляции и к ней мы прибегаем ещё с малых лет. Сону всего одиннадцать и он не знает, в каком именно опыте должен отыскать своё мнение, оно ещё попросту не успело у него сформироваться. Но доводы матери кажутся ему обоснованными, а потому в них верится без труда. Особенно на практике, когда при первых же попытках Кима заплакать женщина, вместо того, чтобы пожалеть его — просто отправляет прореветься в тёмный чулан, закрывая тот снаружи на два-три часа. И это… Помогает. А потому Сону принимает такой ход событий, не впадая в эмоции, которые, на самом деле, у него плещутся через край — лишь бы не дать выплескаться этому океану, потопив все человеческие поселения, которые в его случае выступает здравый смысл и спокойная жизнь в социуме. Он не хочет быть плаксой и позволять плотине, сдерживающей слезливые каналы, рваться по любой мелочи и при первом же позыве — разрушить этакую защитную оболочку, полосу непересечения и впускать кого-то в доверие на волне сострадания и попытки успокоить. Мама рассказала, мама приучила. Но даже при всем своём убеждении, что не хочется превращаться в ревущего манипулятора и склонять чужие головы не собственными заслугами, а живыми слезами — Сону не хочет учить тому же своего младшего. Пусть хоть окружающие его люди будут проще, пусть хоть они покажут своё нутро без прикрас или сдерживания. Ещё так мал, но Сону уже знает: требовать от себя может, но от других — никогда. Ему хотелось, чтобы рядом был кто-то, при ком однажды можно будет заплакать, если очень захочется. Если так решено (может, самим Богом), то пусть этим кем-то станет Ники — Ким выслушает его первым. Они пока что далеки от того, чтобы называться друзьями, потому что разница их характеров — олицетворение математических параллельных в живых людях. Настолько же разные, как две линии, что вроде как движутся в одном направлении, но тем не менее никогда не пересекаются. Однако. Похоже, что на мальчиках работает правило исключения — две параллельные однажды находят шанс на встречу. Если это считается реализацией чего-то неземного, то общение кого-то настолько эмоционального (но в этих своих эмоциях заточённого, как в темнице) и кого-то уравновешенного (но разлетающегося как стекло при первом появлении чувств) — то невозможное возможно. Ники очень разговорчивый по своей природе, он никак не может усидеть на одном месте — ему постоянно нужно бегать по стенам и потолку, кричать на жуков (потому что он их до жути боится) и что-то активно обсуждать со своими друзьями. Нет человека с более чистым процентом экстравертности, чем у этого неугомонного японца, но. Он очень плохо знает корейский. И попав в неестественную среду, вот так внезапно переехав из своей родной японской деревни, очутившись в корейской младшей школе — Ники лишился всего, в чём был хорош и чем мог себя выражать как личность. Специалист в болтологии больше не мог ни над кем пошутить или разнести сплетни, потому что не знал даже элементарного приветствия. Жуткое мучение не иметь возможности проявлять в себе себя, не так ли? Сону же был странным ребёнком с самого начала: он зависал только с девочками и с теми тоже общался, мягко говоря, скудно. Казалось, что ему всегда было, что сказать, но он почти никогда не говорил. Сторонился общества и не выдавал наружу не только лишнее, но и то, что следовало. В возрасте, когда дети должны веселиться друг с другом, Сону был абсолютно один, потому что большая часть его просто не могла по-другому; а в глубине души хотелось. Говори они на одном языке без сложностей, Сону в жизни бы с младшим не заговорил, как и со всеми остальными, а Ники, если бы и попытался сделать это первым чисто из интереса — мгновенно бы от странностей брюнета отшатнулся. Но свободный в общении с обществом Нишимура, который всегда только чесал языком любую свою мысль, но никогда не слушал — был вынужден научиться второму. А Сону, который лишь слушал прежде и никогда не делился своим сокровенным, пришлось приспособиться открывать рот и говорить-говорить-говорить — разговаривать с японцем, чтобы хоть как-то научить того понимать по-корейски. Вот на этой точке и пересеклись параллельные — обе потеряв свои природные качества на время, ступив в непривычное. Познакомились они, можно сказать, через одну большую жопу — не самое приятное для Кима и Нишимуры воспоминание, конечно, но только посмотрите, чем всё обернулось, чем они закончили или ещё только продолжают: Есть же такое понятие, как собутыльники. Почему бы им в годах, когда ещё нельзя пить — не стать сорыдальниками? Там и будет их пересечение. Пусть и не классическое, что здесь такого? Каждому возрасту своё. Руки Сону крепко держат под разбитыми в кровь коленками, на которых красные пупырышки и содранная кожа безумно щиплет. Замерев на секунду, старший чуть дёргается, чтобы поудобнее обхватить под коленной чашечкой, пока тельце поменьше периодически сползает у него со спины. — Держись крепче, я же тебе сказал, — он не злится, просто беспокоится, что рано или поздно уронит младшего. — Если один раз свалишься, поднимать ещё раз не стану, — наглая ложь, но припугнуть ведь стоит, чтобы не расслаблялся. — Прости, — слышится с сильным акцентом. — Не потому, что болит, — ему всё ещё сложно звучать естественно, говорить длинными предложениями. Угловатые и острые, его локти послушно обвиты вокруг тонкой шеи Сону, пока их обладатель тщетно пытается объяснить причину вновь проступающих на глазах слёз, — а потому что мне очень жалко тебя, хён. Жалко, да. Звучит так, будто Сону — жалкий, но не это имеется в виду. Ким на секунду замирает на месте, услышав слово, которого, как и всех его проявлений, так старательно приучала сторониться мать. «Ты не должен быть жалким» Сону зависает где-то в другом мире, поднимая голову к закатному небу ещё раз, а затем и пытаясь повернуться к младшему так, чтобы их глаза столкнулись хотя бы на миг, но поза оказывается довольно неудобной для этого. Поэтому он, выдохнув, просто бросает легкомысленное: — Всё в порядке, видишь же, — он успокаивает, но как будто уже не Нишимуру, а самого себя. Сону продолжает идти вперёд, по склону вниз, не сомневаясь в том, что сможет донести друга до самого дома, который находится не так далеко от его собственного, — что благодаря тебе. Нишимура Рики стал Ники только потому, что Сону было неудобно выговаривать «Р» так же, как было неудобно от нехотения произносить столь непривычно длинную для его корейского речевого аппарата фамилию; в их стране ведь почти все фамилия состоят всего из одного слога. Сокращение, в котором уместились и имя, и фамилия разом — оказалось идеальным даже по мнению самого японца. Подбородок утыкается в чужое плечо, пока Рики смотрит точно так же — перед собой; Слава богу, что хён понимает даже самые кривые его выражения. Минут двадцать назад Нишимура подрался с шайкой мальчишек чуть старше себя. Кто вообще лезет в драку, заранее зная, что она наверняка обречена на проигрыш? Нишимура Рики, казалось бы, не пользуется головой вообще — вместо неё чистая злость, которая появилась, только когда его единственного хёна, который говорит с японцем без страха оказаться непонятым, попытались обидеть. — Я не думал, что кто-то заступится за меня, — Сону одиннадцать, как и его обидчикам, которые дразнят за то, что он, мол, похож на девчонку и слишком много времени проводит в чисто женских компаниях. Рики же, стоит напомнить — его полная противоположность и всегда выглядел, как «пацанёнок». Пусть и чертовски смешной — маленький, как бактерия, светловолосый, румяный щекастик с по-обезьяньи (по мнению, сложившемуся с ещё незапамятных времён у его бывших японских одноклассников) пухлыми губами. Называться «чётким челом» рановато, ещё даже пубертат не наступил, но вот энергия и агрессия уже имеют тенденцию бить ключом, когда обижают кого-то дорогого сердцу. Её хватит как минимум для того, чтобы прописать обидчикам по лицу, что Нишимура и сделал сегодня за дело. Сону не ожидал, что драка по его поводу закончится проигрышем своих одногодок, причём раны самого Рики, грубо говоря, были получены по его собственной вине. Где-то упал по неосторожности, где-то споткнулся, неумело замахиваясь, но сам получил несильно и отстоять чужое достоинство — отстоял. В младшей школе тоже существует социальное разделение, а японец никогда не отличался особым статусом — ни хулиган, ни жертва, просто птица из других краёв, с которой иногда можно вместе посмеяться. Белая ворона, так же? Ещё и этот цвет волос — природный русый, которого не было ни у одного другого одноклассника. Может, ему просто завидовали при первом взгляде, но куда больше была мысль «нет уж, лучше не выделяться, как этот белобрысый». Так-то Нишимуре было всё равно, что о нем говорят, он страдал только когда оказывался без Сону и был лишён коммуникации с кем-то живым. Хотелось говорить обо всём великом на свете, и о действительно неважном в том числе, но люди, оказывается, боятся даже попытаться понять того, кто на первый взгляд может не понять их самих. Языковой барьер — вещь намного серьёзнее, чем может показаться на первый взгляд, потому что ты, как ни старайся, без подбора верных слов просто не в состоянии правильно рассказать о себе и о том, кто ты такой. Всё, что о тебе знают — додуманное. Но Сону не такой, он никогда не додумывает за других. Кто знает, может всё дело в том, что у хёна Нишимуры сильно выражена природная эмпатия и ему необязательно вступать в жаркие споры или обсуждения, чтобы что-то понять — Ким имеет уникальную возможность ощущать чужие эмоции собственным нутром. Это и наказание, и благословение одновременно, однако Ники, в любом случае, очень нравится такая сторона Кима. Да, все остальные Нишимуру сторонились. Но плевать, поскольку у него на тот момент уже появился нелюдимый и малоразговорчивый с остальными Ким Сону, которого нужно было защитить любой ценой, что «белая ворона» и сделала. Сначала Рики чисто механически разревелся, когда пелена триумфа сошла с глаз и колени дико защипало — и то, усиленно терпел, пока вода сочилась из дёргающихся от напряжения глаз по стоически спокойному лицу. А по-настоящему расчувствовался только когда понял, насколько ненавидит несправедливое отношение к Сону. Его хён не заслуживает всех этих мерзких слов в свой адрес — дети, всё же, очень жестокие. «Женоподобный» «А у тебя ведь в будущем будет муж, а не жена, правда?» «Кошмар, ты, наверное, посетишь парад, что будет в июле? А если власти отменят, расстроишься, что не смог встретить себе подобных?» «А почему ты ещё не научился краситься, как твои подружки?» «Девчонка по имени Ким Сону!» У многих детей, похоже, проблемы с головой и контролем агрессии — всё это было получено в адрес Кима незаслуженно. И… Ни черта не похож он на девчонку; может, совсем самую малость, но какое вообще их дело, а? «Хён, все эти ребята просто завидуют тебе, потому что ты можешь легко общаться с девчонками, пока они стесняются и ведут себя как идиоты, дёргая их за косички»; «ты очень красивый, хён, красивее многих парней, и это тоже может вызвать в людях разве что желание быть на тебя похожими — но не признать это»; «но всё в порядке, я вот никогда не буду красивее или выше тебя, поэтому не волнуйся — заранее обречённый остаться в запасных, я не стану завидовать. Только разреши мне быть рядом и защищать тебя от всех грязных слухов», — всё это хочет сказать Рики. — Не слушай их, хён, — а может сказать только это. — Они всё врут про тебя. — Не слушаю, Ники, — с теплотой в сердце улыбается Сону, понимая, сколько всего примерно хочет сказать Рики, но просто не может. Ревёт не от боли, а от того, что ему обидно за Сону. Младший всхлипывает, стараясь держаться молодцом. Он не смог идти из-за вывихнутой лодыжки, на которую сам же и упал, поэтому Сону, который был благодарен за его поступок, решил донести младшего до дома самоходом — на собственной спине. В конце концов, он гораздо ниже ростом и легче по весу. Сону здорово вытянулся за последние полгода, поэтому младший ниже почти на голову. И это кто ещё кого защищает при подобных этим параметрах? Сейчас Киму кажется, что таким мелким Нишимура будет всегда. И это хорошо: Сону в любой момент сможет поднять его на руки и унести прочь от всего плохого.

***

сейчас. Костёр издаёт звуки, чем-то напоминающие скрипение половиц в тысячелетнем доме. Языки небольшого огонька дрожат при минимальном сквозняке, а потому парни садятся в круг, чтобы сохранить тепло и позволить костру разгореться получше. Притащить сюда больше дров они просто не могли, потому что размер возможного, так скажем, «мангала», был строго регламентирован и превышать его было бы незаконно. Несколько сэндвичей, не купленных по пути, а приготовленных Хисыном дома, греют душу (и прежде всего желудок), взятая с собой в упаковке жареная курица и пицца, что подогрели над огнём. Что может быть идеальнее вот таких посиделок в компании? Сону сидит ближе к машине, рядом с Хисыном, который опирается на неё спиной. Свет, включённый в салоне (его скорее всего просто на секунду оставили, пока искали в бардачке что-то типа зубочисток), падает на лицо младшего и делает его почти иконописным. Не выглядящий вымотанным после долгого и муторного пути по лесу, Сону напротив — заметно приободрился. Есть только одно «но», кое-что, что не смогло ускользнуть от пристального взгляда ассистента Ли. Он также напоминает слегка расстроенного ребёнка. Сону находится довольно далеко от Сонхуна, который жутко вымотался и потопал спать в палатку. Потому особых причин держать голову высоко задранной у младшего нет и он абсолютно оправданно залипает куда-то вниз — на деле в небольшой букет одуванчиков, которые они с Чонвоном сегодня успели собрать на цветочном поле (вместе с клещами и прочей живностью), изрядно на нём повалявшись. Он выбирает по одному стеблю, рассматривает пристально, как будто сверяется с тем, достаточно ли они идеальны. «Милые цветы» — думается Сону, а в своих мыслях он не может допустить даже крохотную вероятность того, что одуванчики, вообще-то, принято называть сорняками. Они, кто бы что ни говорил, привлекают своей простотой — в ней, как ни странно, заложена их особая красота. Внезапная мысль, конечно, но кто не любит розы? Наверное, те, кто хочет выделяться и показаться «не такими, как все», но если говорить по-честному, никто никогда не назовёт эти классические цветы жалкими. Скучными — возможно. Полевой одуванчик же только выглядит, но таким не является. Он дикое, а значит свободолюбивое растение, для которого нет писанных правил: когда его семена разносит ветром, он может улететь куда-угодно, вырасти там, где не рос прежде и тогда, когда сезон качает свои права и всё прочее вокруг уже давно завяло. Иногда, пробегаясь по старшим взглядом украдкой, Сону то и дело мгновениями скользит по волосам Сонхуна, оставшимися свежим воспоминанием в его голове, и почему-то разум дорисовывает к ним цветы, уверяя, что одуванчик и хён в своей красоте похожи. Он мечтает сплести отменный венок и вручить его Сонхуну. И эти растения, и хён — все они красивы… Простотой. Но будет ли грехом назвать красоту Сонхуна простой, когда она нравится всем так же легко и сильно, завоёвывая внимание тем же способом, каким это удаётся только идеальным и наполненным цветами розам? Сонхун не наполнен цветами и в этом, должно быть, всё дело. Он сам по себе — отдельная палитра, не поддающаяся описанию. Не разнообразная, но очень конкретная в своих проявлениях. Порой к морю с его умеренными оттенками тянет гораздо сильнее, чем к эфемерно размытому концу разноцветной радуги. — Жаль, что не умею плести венки, — с сожалением, размером с Эверест, оправдывается Сону, когда Хисын замечает его поникший взгляд, что в итоге оказывается перенаправлен в сторону костра. — Здесь никто не умеет, скорее всего, — с пониманием кивает мужчина, — так что не расстраивайся. Чонвон и Джейк никак не могут прекратить набивать животы и обсуждают какую-то там спячку, в которую может впасть Шим, Хисын иногда влазит в их увлечённые переговоры, но в основном по нему можно сказать, что ассистент именно «отдыхает», и вовсе не пытается уколоть злого кота(не будет показывать пальцем) побольнее. А Сону сидит там же, где находился весь вечер и с завидным упорством продолжает возиться с одуванчиками и прочей длинной травой, которая выглядит как идеальный ингредиент для плетения полноценного круглого венка. Жаль, что у него ни черта не получается, но Ким выглядит даже забавно, когда вот так сосредоточенно рассматривает неправильно сделанное фактически наугад плетение, и как его глаза почти уезжают в разные стороны во время всего этого действа. А ещё они, похоже, медленно начинают слезиться. И виной этому вовсе не ставший суховатым возле костра воздух. Никто из хёнов не научил, ну и что? Ничего. Раз они сами не умеют, то что можно сделать? Жаль, конечно. Сону очень хотелось бы сделать что-то красивое из полевых несорняков (просьба обратить внимание!) и подарить Сонхуну-хёну. Всё, что можем, главное — от сердца, как говорится. Сколько бы раз Сону ни присматривался и ни соглашался с тем, что таким, как старший, если уже и дарить, то высококлассные цветы — в то же время казалось, что даже в мешке из-под картошки Пак выглядел бы идеально. По той же логике, ему подошёл бы совершенно любой цветок. Да, Сону, если бы мог, сделал всё лучшим образом, пусть и начав с малого — но эти тонкие стебельки и даже те, что потолще, тяжело собирались в единую конструкцию и по-предательски ловко из неё выскальзывали, рассыпаясь. Сону никак не удавалось сделать ничего, что хоть немного напоминало бы ему головной убор. Есть же такое, когда дети, преодолевая начальный порог усталости, становятся гиперактивными — реакция организма на переутомление может быть не банальна и разнообразна; порой он пропускает многовато обманных трюков, мутя разум что самого малого, что его родителей. А на выходе от активизировавшегося на пустом месте ребёнка мы всегда получаем одно. Что? Правильно. Истерику. Потому что в глазах хёнов он выглядел слишком уж бодро, когда на деле нервная система орала так, будто её драли во все щели и просила покоя. Многовато событий произошло за столь короткое время, и не то, чтобы Киму было прям грустно — оно как-то… Само. Восхищение лесом и всей здешней растительностью первым пробудило в Сону какую-то стеклянную сентиментальность, что могла разбиться от малейшего покачивания. А переживания по поводу исчезновения Джейка; радость от прогулки и лёгкости в поиске дороги в лесу, словно в родном доме; момент, когда они остались с Сонхуном наедине, и тот факт, что хён, несмотря ни на что, вёл себя достаточно отстранённо; вкусная еда у костра и совсем уж семейная атмосфера — всё это внесло свою лепту и создало то самое «покачивание». Стеклянная конструкция слетела на ментальном уровне и вот, мы имеем то, что имеем… — Сону?! — оказавшись самым глазастым, вскрикивает Чонвон, сидевший напротив Сону, и протягивает палец вперёд, пусть родители наверняка учили его тому, что так делать некрасиво — они ему уже давно не авторитет и не указ. — Ты что, плачешь?! И привлекает внимание всех присутствующих. Вот же блин, а можно было так… Не делать? Сону несколько возмущён тем, что Чонвон даже не помедлил, чтобы задуматься, игнорировать увиденное или нет, а мгновенно выпалил, что Сону, бедное маленькое создание, разревелось. Но без сарказма, а с сочувствием, конечно же — и это вызвало у младшего ещё более странную реакцию. Ким не знает, как много плакал в своей прошлой жизни до смерти, но в этой, грубо говоря новой — прослыть плаксой желанием уж точно не горит. Если бы только Чонвон держал язык за зубами, он бы себе похлюпал тихонько в углу, втягивая сопли и зажав ком в горле — забыл о том, что не может его проглотить; жил бы как с родным. Сону поднимается с места, растерявшись. Он инстинктивно хочет уйти и привести себя в порядок без поднятия паники, но хёны будто решили всё за него. Начинается настоящая суматоха: все обходят костёр и движутся к Сону, прям как комары на свет или зомби на звук. Хисын подходит первым, как самый серьёзный ответственный из родителей, следом за ним Чонвон и Джейк. — Что, ну что такое? — с заботой интересуется ассистент, протягивая руки к младшему, как к своему собственному ребёнку. — Ты чего, маленький? — подключается Джэюн со своим очаровательным акцентом, почти присаживаясь на колени, чтобы было удобнее смотреть на Кима снизу вверх; или на всякий случай страховать, если тот маловероятно, но вдруг свалится без сил. — Кто тебя обидел? — ну и куда без защитника в лице Чонвона? — Я побью их всех, разнесу по фактам… Сону не ожидал, что его так легко зажмут перед костром, как какого-то беззащитного котёночка, которого решили затискать всей толпой просто потому, что он милый. Ким не планировал превращать накатившие на глаза эмоции в спектакль, не планировал так же пытаться использовать это для своей выгоды — и уж тем более не ожидал, что на его эмоции настолько остро отрегируют. Максимум «всё в порядке» и обратно, каждый по домам, на место в своё личное пространство. Но чтобы принимать настолько активное участие… Сону тронут и от того готов начать реветь ещё сильнее, но ещё как-то держится; из последних сил. Подросток манипулировать умеет, это у него, похоже, в крови, но не тогда, когда грудную клетку переполняют чувства. В таком случае для махинаций не хватит никаких сил и нервов. Просто сдержаться становится сложнее ещё и потому, что… Он старательно ищет глазами Сонхуна, но каждый раз его не досчитывается и не находит. — Всё в порядке, ты можешь сказать, Сону, — слышится успокаивающий тон Хисына над ухом, и Ким сам подходит к нему ближе. Наконец, в глубине веток становится заметен шорох, и перед глазами появляется тень докурившего все имевшиеся при нём сигареты Сонхуна; и то, ими поделился с ним Хисын. — Я… — Сону прослеживает движение своего хёна, на секунду застыв, а затем снова всхлипывает и решает задержать своё и чужое внимание на другом, не менее важном, — переживал за Джейка-хёна. Правда, но неполная. Сону прикрывает глаза, и ощущает, как влага с верхних и нижних век словно объединяется против принципов и вылетает из глаз, как из пипетки. Хисын прекрасно знает, что нужно делать в таких ситуациях, потому что у него дома не менее эмоциональная жена. Да и не нужно быть слишком умным и начитанным, чтобы понять простейшую истину: Человеку просто нужен человек и ощутимое моральное-физически тепло. Хисын берет на себя необходимую роль и протягивает руку, чтобы погладить младшего по голове, осторожно прижав к своему боку, чтобы тот почувствовал какую-никакую опору. Сону не сопротивляется, продолжая наблюдать за Сонхуном и за тем, как он становится всё ближе к их небольшой стае, утешающей самого младшего. — Что случилось? — мгновенно задаёт вопрос Пак, явно занервничав. — Ничего особенного, говорит, что просто расчувствовался, переживал за Джейка, — пожимает плечами Чонвон, который незаметно, но очень успокаивающе поглаживает Кима по руке. Парни пытаются что-то объяснить Сонхуну, но Сону уже ничего не слышит, у него в ушах стоит какое-то подобие белого шума. Всё вокруг становится нечётким, в нос бьёт странная горечь, и он ощущает, как по щекам скатываются крупные водные грозди — что-то в груди жмёт, и тело само тянется к тому, кто может его успокоить. Этим кем-то в данный момент оказывается Хисын. Он прижимает к себе крепче, пустив в уютные объятья, а Сону начинает плакать чуть сильнее, когда боль в груди усиливается по мере осознания: Пак подошёл и просто стоит рядом, позади, пока Сону обнимает другой человек, на месте которого Киму бы хотелось, чтобы был именно Сонхун, но. Сону льнет к Хисыну и укладывает подбородок тому на плечо, прикрывая заплаканные красные глаза. Чонвон хлопает по плечу, Джейк, продолжая сидеть на корточках, уже готовит бутылку с водой, чтобы протянуть её младшему снизу. Подросток благодарен, но не замечает всего в мельчайших подробностях. Не замечает и того, что мгновение назад стоящий сзади Сонхун протянул руку к его волосам в попытке успокоить, но сдержался, остановив себя в последний момент, когда Ким уже плакал в объятьях Ли. Сонхун больше ничего не сделал. Он чувствовал, что должен защитить Сону. И он защитил. Так и не решившись к нему прикоснуться.