превращая сталь в пластилин ;;
20 января 2023 г., 23:19
В твоих руках я пластилин — придай мне форму. В чужих глазах я — сталь, но мог быть закалён одним тобою. Ты нужен мне, так сильно, что не скрою.
Поэтому теперь, как талая вода в реке — наполни берега собою.
***
Этот поцелуй совершенно ничего не значил. Чонвон спасал свою шкуру, и если бы такая ситуация поставила его перед выбором вновь — он бы без зазрения совести повторил столь жалкую манипуляцию. Чтобы болела голова, для начала надо, чтобы она у тебя была — с совестью работает точно так же. Поэтому не трудно догадаться, что Вон ни о чём не жалеет и никакого чувства вины за собой не подкармливает. А попавший же тогда под руки капитан Пак, как и было обещано, ничего против младшего не предпринял — из шкафа до самого конца Яна никто не вытащил. Здорово, однако, иметь дело с людьми, которые держат своё слово; вот сам Чонвон уже способен на бессовестный обман в обнадеживающем «я вам перезвоню». Здание покинули после того, как облепили специальными лентами, ограждая, и позже Чонвон, уворачиваясь от синих и красных мигалок возле дома Шима, свалил оттуда уже насовсем. Что мы имеем в сумме? Паренёк, который вряд ли вообще мог себе представить, чем продолжится невинный вечер с коллегой, от огромной беды отделался лишь растянутым мочевым пузырём; прозвучит несерьёзно, но понять сможет только переживший похожее. И это, по его мнению, немаленькая цена — терпеть в шкафу пришлось из последних сил, особенно после литра выжранного алкоголя. — Вы усердно поработали, — кланяется Чонвону проходящая мимо младшая коллега, и красноволосый, уходящий со смены, кивает в ответ. Как же приятно ходить по больнице и знать, что начиная с этого времени дня — неважно, что здесь происходит. Потому что работа закончилось, и теперь ты ни за что не ответственен. А то, что случилось ранее… Приключением было — им же и останется. Поскольку полиция о нём даже ничего не узнала(Вона ведь не видели в итоге), медбрату не начали докучать. Но. Это если не считать дозвона капитана одного отдела, имеющего несколько другие цели. Чонвон же не планирует оттаивать и с ним говорить. «пак-ни при каких обстоятельствах не поднимай трубку-мудак🫣»: если ты считаешь, что мне будет сложно отыскать тебя на твоём рабочем месте, то ты сильно ошибаешься — Вы не пойдёте на такое, господин Пак, — шипит Чонвон, отрицательно вертя головой, и после этого зло запихивает то и дело жужжащий от входящих сообщений гаджет в штаны. Карман, сделанный из очень плотной джинсовой ткани, наверное, уже устал от частоты повторений «засунуть-высунуть». Работа закончилась, а потому Чонвону нет необходимости оставаться сосредоточенным или держать какую-то документацию, отчеты и чужие проблемы в голове — можно заслуженно отдохнуть. А ещё так вовремя забить на свои собственные. Медицинский халат уже давно лежит в запертом шкафчике с личными вещами, а на красноволосом висит городская одежда — белая футболка с короткими рукавами и тёмно-синие Lewis; сейчас в нём невозможно увидеть ни пациента, ни работника больницы. Осталось только покинуть последнюю, переступив порог — и свобода. Ах да, сегодня же пятница, как раз ассоциирующаяся с этим словом. Как-то незаметно даже не сами выходные, а день перед ними стал привлекать к себе излишне много внимания. По сравнению с тем, что было раньше — в последние месяцы пятница заставляет прилагать усилия для того, чтобы не забивать голову тем, от чего её хочется очистить. — Может, именно из-за этого не сидится на пятой точке ещё одному человеку? — вздыхает Вон, тут же начиная сомневаться в том, что правильно подобрал название для него. Пятница ведь напоминает полицейскому о самом Чонвоне. Двадцать восьмой по счёту пропущенный в копилку. Честно, если бы кто-то сказал, что капитан полиции, Пак Чонсон — дикарь — Чонвон бы поверил. Потому что как нормальный человек может звонить настолько много, и печатать ещё больше? На такое способна разве что обезьяна, которая постоянно мажет мимо клавиш, как назло, почему-то — каждый раз попадая то на кнопку звонка, то на «отправить», и именно напротив номера, сохранённого под именем «Ян Чонвон». Пусть ещё скажет, что младший стоит у него на быстром наборе. Господи, да просто нажми на «стереть» уже, Пак Чонсон-а — Чонвон тебе отвечать не планирует, как и выходить на связь любыми другими способами. Даже не пытайся. Окажись, наконец, занят своей жизнью так же, как и твой медбратик, окей? Лови себе других преступников, а уже отсидевшего оставь в покое — не трожь. Жаль, что сообщения самого Джея, оказывается, мало напоминают посланные орангутангом. Они довольно содержательны и чётко выражают возмущение, а лично у Чонвона не получается дотянуться до значка с колокольчиком и выбрать столь необходимое «заблокировать абонента». Ни то вместе с головой на плечах всё-таки присутствует чувство вины, ни то стыда, ни то что-то другое, но. Приходится взглянуть на очередное сообщение снова, не устояв перед соблазном. Простое любопытство? «пак-ни при каких обстоятельствах не поднимай трубку-мудак🫣»: рекомендую тебе настоятельно. — Ого, даже точку поставил… — прикрывает ладонью в надменном восхищении свой очаровательный ротик Чонвон, — какой серьёзный мужчина. Чем забиты сообщения полицейского, каким содержанием? А чем они могут? Оу, различными угрозами. И кто здесь ещё преступник после подобного? «пак-ни при каких обстоятельствах не поднимай трубку-мудак🫣»: не доводи меня до того, чтобы я сейчас покидал участок, потому что график в последние дни у меня плавающий, и я могу сорваться за тобой в любой момент — Сорваться. За тобой, пф. Удачного плавания. А как звучит. Почти как «прийти по твою грешную душу». Грехи Чонвона замаливать, что ли, собрался? Да ему жизни не хватит. А если пришёл ими подпитаться, как приспешник дьявола — довольно быстро подавится, потому что любимого лакомства тоже должно быть в меру. Медбрату на такое ответить нечего — да пусть делает, что хочет, потому что пока он доедет до этой больницы, находящейся***
— Вы не можете пойти на такое, — пытается говорить спокойно, не повышая голоса, Сонхун, но это вряд ли у него будет получаться больше минуты. В больничных коридорах в последнее время можно увидеть много чего интересного — драмы стали постоянным наполнителем и их смрад врезается в кожу посильнее запаха антисептиков. Нервы и без того достигли предела после случившегося на днях: у Сонхуна здорово так почву из-под ног выбило, выбросило в открытый, вакуумный космос, и всё стараниями безысходности. А чьи-то попытки стать ближе, чем можно, загнали в угол только сильнее. — Нам придётся, — стоит на своём ответственный, — поймите, я всего лишь передаю информацию, это решаю не я. Приказ от правительства не подлежит обсуждениям и... — Тогда я могу поговорить с главой? С министром? — Сонхун и сам не понимает, в какой момент делает шаг вперёд и хватается за плечи вздрогнувшего мужчины. — С президентом?! — голос наконец-то идёт вверх. Есть в его зацементированном спокойствием лице что-то такое, что заставляет думать: двадцать три часа он носит маску — и лишь в самое тёмное время суток её стягивает. Как в определённое время на час открываются врата для потустороннего в мир смертных, так и он позволяет себе быть лишь жалкие мгновения. Если Пак Сонхун действительно притворяется тем, кем не является, то прямо сейчас замерший перед ним мужчина может заметить, как маска на молодом лице пускает трещины, являя границы недозволенного. Где же во всём этом настоящий Сонхун? — От-ве-чай-те, — по слогам отчеканивает Пак, заставляя поверить в прежние допуски: да, внутри него что-то сидит. И это «что-то» пугает. Нешуточная сила, скрытая за напускной прозрачностью и никогда не используемая её обладателем по мелочи — прорывается, как клыки сквозь десна. В тот самый момент, когда ему нужно закрыть от суда даже не самого себя; кого-то другого. Схваченный Паком Юн давится мгновенно зародившимся испугом, ведь не каждый день на тебя налетает по-плохому одержимый какой-то идеей, высокий молодой человек, и пытается перетянуть на свою сторону, пока ты не тянешься — ведь уже намертво прикован к другим идеям и задачам. Изменить вектор не так просто, если не невозможно. По крайней мере, фраза «было бы желание» здесь не подходит — у Юна, как и понимания чувств тех, кто от всего этого пострадает, просто нет. Он исполнитель. И каких бы праведных в своём стремлении кого-то защитить, или же запредельных, в попытке убедить, образов Сонхун ему ни вселял, все попытки учёного спасти ситуацию вызывают лишь хлопоты. Он, судя по всему, просто забыл, в какой реальности живёт. — Из-за... — недоумевает Юн, прокрутив в голове всё то, что было сказано выше, — какого-то мальчика? Господи, Господин Пак, — округляет он глаза и приближается к обновившему темноту волос брюнету, чтобы напомнить одну важную деталь: — Вы же ведь взрослый и осознанный человек, чем вы руководствуетесь в данную минуту, поддаваясь такой вот истерике? Он не ваш возлюбленный, даже вам не родственник, вы с ним не были знакомы при жизни, так почему же вы так слепо и страстно за него держитесь? Это не здоровая привязанность, разве вам так не кажется? Самоконтроль известен вам не понаслышке, явно лучше, чем другим, так почему же сейчас он вас настолько очевидно подводит? Будто перегорели предохранители, ей Богу. И отпустите меня, наконец, я это не решаю, а просто пытаюсь вам объяснить, — пытается выпутаться из крепкой хватки мужчина, — любить свой проект — нормально, но во всём нужно видеть меру и уметь вовремя остановиться. — Что значит остановиться? — не верит собственным ушам Пак. — Если он умрет — всё станет напрасным. Послушайте меня, пока не поздно, прошу... Я могу и подключу все свои связи, чтобы связаться с выше поставленными лицами и… — Это невозможно, сколько ещё раз мне повторить? Вы не первый и не последний, кто не желает расставаться со своими многолетними трудами, но уж поверьте, что всё у вас обязательно закончится так же, как и у остальных. Сейчас или в течении следующей недели придётся перекрыть всё, связанное с прежней деятельностью. — Вы вообще понимаете, что творите? Он ребёнок, — внимает к совести стоящего напротив Сонхун, готовый трясти его, как грушу, — ему ещё даже нет восемнадцати, он жизни толком не видел, а вы хотите, чтобы он… Потерял шанс увидеть её навсегда? Он чем-то вам мешает? — Нужно разграничивать понятия, господин Сонхун: где ваша ответственность, а где Божья. Не берите на себя ту, что отвечает за его несостоявшуюся жизнь. Помните золотое правило. Одним мёртвым больше, одним мертвым меньше, — остаётся беспристрастен и верен только перед законом мужчина, — ваша зона ответственности только в вашем успехе, но за это переживать не стоит: сделаете ещё один проект, когда всё уляжется, это же не навсегда. Этот паренёк не единственная надежда для вас. Но ведь для Сонхуна он и правда... — К тому же, раз Земля однажды его забрала — мы не в праве спорить и перечить её решению, меняя его последствия. Все внутренности протестуют. А наружу выходят лишь отдельные сигналы, рекомендующие собеседнику заткнуться и отсюда поскорее уходить — желваки Пака дёргаются, пока вены на шее постепенно начинают вздуваться. Сонхун уже давно не в порядке, при котором можно совладать со своим гневом — если бы что-то в данную минуту было у него в ладонях, оно бы быстро из них вывалилось; в правильном направлении и на большой скорости при полёте. Вслед за реальной возможностью что-то предпринять — Пака связывают по рукам и ногам, мешая сделать шаг ни в право, ни влево. И, судя по всему, других учёных тоже — но какое ему до них дело? Никогда ещё Сонхун не чувствовал себя таким эгоистом, молящим сделать исключение только для него единственного — ради Сону. А другие пусть делают, что хотят с появившимся недавно новым законом. Мужчина, заметив, что ситуация принимает ещё более сложный оборот, в надежде разбавить атмосферу пытается сказать хоть что-то: — Успокойтесь, ну серьезно. Зачем вы за него цепляетесь, как за последнего человека на планете? В мире каждый день умирает безумное количество людей, и среди них всегда были, есть и будут подростки. Чем этот, по вашему мнению, такой особенный, чтобы из-за него мы сделали исключение? Чем он это заслужил? Нужно задавать тот же вопрос в иных ракурсах: чем Сону заслужил пережить повторную смерть? Когда не заслуживал переживать и первую в свои пятнадцать. Сонхун готов поклясться, что слышит, как в перспективе под весом его кулака у стоящего напротив сломается не зуб (уже не отделается так просто) — проломится череп. Брат Вонён, Чан Минхён, просил «выбрать вместо», а не «убить», и то, получил по лицу за первую же угрозу, когда перешёл черту, хотя Пак Сонхун махать кулаками впустую или после любого случайного оскорбления не привык. Получается, что каждая из немногочисленных драк в его жизни случилась из-за Сону; в школе Пак особо не дрался. А здесь и сейчас готов на всё, но ему напрямую говорят, что: — Это нужно закончить правильно. Хах, правильно? Как же. Что для них вообще такое правильно, когда они делают вид, что всего лишь предлагают, но скорее активно настаивают на том, чтобы применить запретное. Совершить вмешательство хуже, чем противоречащее природе воскрешение. Забрать дитя этой самой природы раньше времени. Начнем с того, что ситуация была бы иной, умри Сону от болезни (потому что даже болезни даёт людям именно планета) — но он ушёл в другой мир по другой причине и явно раньше времени. Это была ошибка. И исправив её, Сонхун не может кому-то позволить что-то начеркать на только что очистившемся листке бумаги. Он сдерживается, чтобы даже не «не высказать», а не продемонстрировать своё негодование. Хотя назвать это таковым будет слишком просто. Скрипом в натянутых сухожилиях и хрустом в костях… В кулаках неистово сжимаются ладони. Почему все так жаждут смерти Сону, который только вернулся к более менее нормальной жизни?! — Вы понимаете, что то, что вы пытаетесь сделать — это убийство? — Его просто усыпят, — ищет оправдание своим действиям во всем это абсурде господин Юн, просто подобрав иные слова. Но ни Сону, ни Сонхуну от них легче не станет. — Он не какое-то животное, — не унимается Пак. — Я повторяю, что никак не могу на это повлиять. Я даже это не осуществляю — лишь проверяю. — И вы не сможете никак закрыть на это глаза? — Кончено же не смогу, в узких кругах о вас знает слишком много акционеров. Мне не удастся вас прикрыть даже при искреннем желании, так что, Господин Сонхун, я рекомендую вам выпить, а ещё лучше умыться ледяной водой и взять себя в руки. А Сонхун понимает, что в таком состоянии не сможет даже отличить, почувствовать кожей ведро, полное льда на своей голове. Его и так как будто мокнули в колодец, взяв за шкирку, и запретили выныривать, несмотря на закончившийся воздух. — Времени почти не осталось, так что мой вам совет: потратьте его, лучше, на последние дни рядом со своим подопечным или на прощание с ним. Насладитесь ими, что ли, вспомните о том, какой труд проделали. Проведите их, как надо. А если не хотите — я помогу вам ускорить процесс. — Нет. Стойте, подождите. Как... Да как я могу убить его? — голос Сонхуна дрожит. — Не сможете вы — это сделает за вас кто-то другой. Вы должны быть благодарны тому, что вам вообще оставляют хоть какое-то право выбора. Сонхун прикрывает глаза, докуривая, кажется, тридцать пятую — уже больше, чем полторы пачки позади, а окурки тянет бросать куда попало. Жуткий стресс даёт о себе знать — наверное, поэтому они и лежат вокруг сидящего на полу Пака, разбросанные чуть ли не в круг. Если бы алкоголь хоть что-нибудь решал, легко пьянеющий учёный давно бы ударился в него; жаль, что после выпивки мыслей становится ещё больше и убежать от них оказывается совсем невозможным. Пить и курить, пить и курить — не поможет даже самообманом, потому что ничего не решится. Бессмысленно даже пытаться приблизить себя к смерти, потому что в конце концов — когда прийти она всегда решает сама. Но если бы мог, поменялся с Сону местами — отдал бы ему свои лучшие годы, а сам отправился в глубины магмы. Жаль, что никудышное существование Пак Сонхуна никому там не сдалось, и его жизни в обмен на драгоценного Кима будет недостаточно. Смоляные пряди спадают на лицо, касаясь родинки на переносице, а глаза по-прежнему устремлены в пол. Так получилось, что Сону подпадает под закон о защите природы — само его существование идёт против её правил. А потому, по мнению сумасшедших у власти — его нужно стереть с лица Земли, чтобы защитить, по их словам, её саму. Ведь пятнадцатилетний Ким Сону, должно быть, видится им гораздо страшнее какого-нибудь монстра, которого садят на пожизненное, отказываясь от смертной казни, ведь это по их словам «негуманно». Жуткое лицемерие — поджечь бы все эти маски прямо на их лицах. Всё происходящее в мире в настоящем, включая свихнувшуюся погоду — это полный абсурд, но она всегда Сонхуну откликается. Он, как и она, тоже свихнётся. И не остаётся ничего, кроме двух вариантов, оба из которых неутешительные. Первый — молча смотреть на то, как Сону отправляют туда, откуда он вернулся с таким трудом, кто-то другой. И… Второй — сделать это самому, помочь ему собственными руками. Невыносимо. Больше никакого права выбора Сонхуну не оставляют, из возможного только тычок в небо между «сейчас» или «где-то неделей позже». Прощаться с Сону на протяжении семи-восьми дней — походит на какую-то шутку, разве не так? Как будто сюда он возвращался на время, как к родственникам на летние каникулы, а с их окончанием должен поехать обратно, только не в школу — на пару метров ниже асфальта. Взгляд сам уходит в направление уголка, в котором до сих пор стоит табуретка. Пак, почему-то, так и не нашёл решительности её куда-то отодвинуть, и точную причину сам назвать никогда не сможет. Возможно, просто не доходили руки? Если бы мог, он бы старался не думать о Сону вообще хотя бы несколько часов — удивление от его поступка было достаточно сильным, чтобы сбить с ног и не позволить подняться самостоятельно. Но не думать совсем не получилось бы и так. Наоборот. Почему нельзя вырезать некоторые отрывки из головы, как отросшие пряди ножницами? Тогда бы ничего в груди не болело ещё сильнее, чем прежде. Сонхун полностью выбит из колеи. Обезоружен перед младшим, лишён каких-либо слов ещё больше, чем раньше — ведь теперь в помощь не пойдут даже дежурные фразы; неловко в движениях, потому что есть страх подать неверный сигнал. Наверное, стоило резче отреагировать — но Пака как будто парализовало. Он не испытывал такого, когда его касалась Вонён или любая другая девушка; мог совладать с собой, своим разумом и телом, инстинкты, как и у всех, были, но не загромождали разум так уж сильно. Сонхун уговаривает себя, что так сыграл эффект неожиданности и заблаговременно осознания: это неправильно. Сону поступил так от чувства одиночества, правда же? Размышления вывели на какой-то такой путь: ему не хватало внимания, вот он и пошёл во все тяжкие, найдя прибежище в первом, кто протянул к нему руку. Как цыплята видят маму в первом, кто появился перед ними при рождении — так и Сону привязывается к тому, кто позволил сделать это раньше остальных. Он имеет право ошибаться, он просто перепутал. Что бы себе ни думал Сону, Сонхун понимает — в этом возрасте промахнуться и дать правильное название своим чувствам и потребностям тяжело. А чудовищное расстояние между влечением и потребностью в простом человеческом тепле — перепутать проще простого, от того, что оно искажённо кажется несущественным. Это***
Радость Чонвона длится недолго. Тело дергает назад с силой такой же, как та, которую он сам вложил в попытку удрать и мощный шаг, который должен был унести его прочь от Чонсона. А в итоге унёс в инерцию и привёл прямо к нему. Позволил прочному натиску на свои кости стимулировать что-то в голове — на легкую грубость тело Чонвона отвечает мгновенно натягивающимися потуже струнами. Но не только в горле — внизу живота; так ощущается сильное желание. И очень странно приходится себя чувствовать, когда оно смешивается с полным ступором. — Пак Чонсо… — не может до конца выговорить Чонвон, когда видит блеск пирсинга в ушах, спрятанный в такой же сияющей платине его крашенных волос, ту самую нижнюю губу, трещину на которой не так давно сам зализывал, и… Чонвон, пожалуй, всё. Этого он и боялся с самого начала. Стоило только зайти немного дальше, дать этому жалкому мешку с костями затравку — и его уже не остановить. Поняв, что может что-то получить и расценив объект биологически привлекательным — тело выбивает своё чуть ли не кулаками, мажет новыми ударами по внутренностям. Уговаривает: после такого ты точно будешь знать, что оставаться обласканным одним ветром — недостаточно. Нужен он. Нужны его руки. И судя по тяжелому дыханию самого Чонсона, который стоически сдерживает любые проявления на лице — зато не может скрыть смущающего любого румянца на ушах — Чонвон не единственный, кто столкнулся с такой проблемой. Ладонь Пака, вся в мужественных мозолях, с ощутимой властностью покоится на тонком запястье Чонвона — пальцы смыкаются — и никуда деваться с него не собирается. Сжимается сильнее, подтверждая худшие догадки: Чонвон, оказавшись пойманным, никуда отсюда не уйдёт. Нажим крепких пальцев напоминает наручники, оставляя ожог, как от раскалённого металла с первых секунд. А Чонвон, которого отдернула назад неведомая сила, в ужасе поднимает голову, и понимает — это Чонсон в последний момент не позволил пройти мимо, остановив в полёте. Рано Чонвон расслабился. Очень рано. Почему-то подумал, что всё обошлось, когда Пак своим солдатским спокойствием оставил чуть больше места для попытки отступить, создал иллюзию свободы воли, когда на деле всё для красноволосого худощавого паренька была предрешено — и тем самым заставил прижаться к себе лишь сильнее. И если Чонвон не поддастся, этим давлением его и Чонсона… Обоих просто раздавит, размажет по вымытым белым полам, в конце концов, как того несчастного комара, которого сегодня уже вспоминал. Все внутренности переходят в режим возгорания, пожарная сигнализация звенит в голове, но к этому времени Ян уже не может придумать никакого плана, который мог бы увести его, нагревающегося, подальше от опасного очага. Поздно куда-то деваться. — Чонвон! — начинает Чонсон, а Ян проклинает всё, на чем свет стоит, но выражается это только испуганными глазами и напряженной позой. Пытается вырваться, но вся его мнимая сила меркнет под этим взглядом. Он не угнетает, просто смотрит так, как привык. С пониманием, но собственнически. Тело проседает и проигрывает по каждому пункту тому, для кого удерживать бьющиеся в дрожи руки не составляет никакого труда. — П-почему вы здесь?.. — Яну много чего хочется спросить, но это всё, на что его отключившийся мозг способен в данную минуту. Отступать некуда. — Я предупреждал, что мне надо с тобой поговорить... — Джей смотрит прямо в глаза, полный решительности, и особенно сильно сейчас пугает полное отсутствие чего-то, что хоть немного могло бы напоминать лёгкую шутку. Пак сейчас на них явно не настроен. — Всего минуту, пожалуйста. Удели мне её, и иди, куда шёл. Эти его вампирские скулы (блять!), его впалые щеки (за что Чонвону всё это?), его дёргающиеся желваки и кадык (Господи Боже), гуляющий после гулкого глотка. То, как набухают венки на длинной оливковой шее, и как заметно он переживает перед тем, как услышать ответ Яна, хотя уже давно мог потащить его за собой в тёмную подворотню (спасите Чонвона)... А хватка же при этом всём не ослабляется ни на секунду. Подождите, Чонвона только что арестовали? Да ещё и без наручников? Всё это слишком для того, чтобы остаться равнодушным. Чонсон на секунду отворачивается, стиснув зубы и пытаясь продышаться от напряжения. А тогда-то вместе с комками, складывающими ямочки на чонсоновских щеках, Чонвона добивает еще и его потрясающий нос, с которого можно скатываться, как с горки — и всё равно в тот самый омут, в котором Чонвона побрезгуют донимать черти; свои же интереса не вызывают. Перед чем он так сдерживается? Чтобы не пойти на что? Неужели его настолько сильно зацепил Чонвон?.. Но как такое может быть? Всего один его поцелуй довёл до того, что на Чонсоне нет лица, он никак не может найти себе места и мечется без конца даже стоя перед младшим, а зрачки никак не могут сузиться, сделав из него жертву перед работниками наркодиспансера? Всего один поцелуй — и Чонвон получил шанс настолько легко им манипулировать, сделав от себя зависимым? Чонвон научился быть колдуном и очаровывать людей без особых стараний у Сонхуна? Глушащая тишина разливается на фоне вечно громкой больницы. Они так и продолжили бы стоять в центре коридора вдвоём — Джей, схвативший, как добычу, и Чонвон, не в состоянии даже попытаться противостоять — пока проходящие мимо работники и пациенты пускали на них непонимающие взгляды, но Чонсон довольно быстро понял, что так он не выведет младшего на откровенности. И потому выбор, который придётся сделать — скорее всего, ляжет на плечи более уверенного в своих намерениях. В конечном счете рука, что никуда не делась с тонкой кисти, а лишь перехватила, зажав ещё мощнее — потащила Чонвона за собой. Чонсону ничего не стоило развернуть его к себе и куда-то потащить следом — как и ожидалось, он очень хорошо сложен, раз с такой лёгкостью не просто остановил, а сдвинул с места танк в лице медбрата. На пути... В первую попавшуюся подсобку. При таком столкновении давление в Сеуле от привычных 1,033 гПа начинает стремительно расти, цифрами уходит в самые небеса. Приковывает к земле, создаёт тягу вниз и желание упасть перед Чонсоном на колени — но гордость Чонвону не позволит подобного никогда. Ага, так значит он тоже магичит? Кто кого, получается? Лёгкие паренька неприятно сдавливает, заставляя жаждать выдохнуть воздух более откровенно, с жадностью схватить губами. Повторить это снова, выдохнув в чужую кожу — и так по кругу — а не задерживать всё спертым внутри, потому что ещё во время рваного глотка кислород зашёл туда неправильно. Чонвон чувствует себя странно. Дверь хлопает, и Чонсон зачем-то прокручивает замок по часовой стрелке, запираясь вместе с младшим изнутри. Из возможностей оставляет Чонвону только провожающий закрывающуюся дверь взгляд. Не внушающий ничего хорошего — едва ли бросающий тусклый отблеск на два лица светильник оказывается наспех включён Чонсоном. Ему просто жизненно необходимо увидеть лицо, которым стал одержим. И ни то из-за света, ни то из-за того, что они остались совершенно наедине — огороженные плотными стенами в кладовой со всякой всячиной медсестёр, куда не проберется ни один зевака, пока он закрыт — на Чонвона накатывает то, отчего он так упорно бежал, не сдаваясь. То, что смущает его каждый раз в присутствии Пак Чонсона. Чонсон же делает шаг вперёд, пока Ян буквально — точно такого же размера назад, но это никого не останавливает. — Чонвон... — его голос становится приглушеннее, пока Яна как током прошибает, когда чуть шершавые, крупные пальцы ложатся на его щёки. Чонсон касается к лицу излишне ласково как для такой бури в костяшках — хорошо себя сдерживает перед тем, как сорваться — в рамках дозволенного обхватывает скулы по обе стороны. Личное пространство уже в корне нарушено, однако старший не переходит за полосу невозврата, пока на это не даст официального разрешения, прямого «да» сам младший. Чонвон задерживает дыхание и прекращает гонять скопившуюся слюну по глотке. Сердце делает кульбит и вот-вот выпрыгнет, пока мозг сходит с ума от предвкушения. От предвкушения чего? Они ведь просто постоят, Чонвон выслушает его, как молчаливо пообещал — и они разойдутся. Скорее всего, навсегда. Да? — Я понимаю, почему ты меня избегаешь, и обещаю, что не буду задавать тебе вопросы о том, что ты забыл в той квартире. Если ты боишься этого, я просто забуду об этой ситуации. Я же обещал, а значит сдержу слово, — божится Чонсон, пытаясь показать, что он на стороне Чонвона. Ты можешь мне верить, правда. Только не избегай меня, прошу. Чонвон испуганными глазами таращится на старшего, и понимает, что с каждой секундой всё хуже удаётся вмещать в легкие воздух — кажется, у него пневмоторакс. Не каждому будет комфортно дышать в полном огня помещении, и совершенно естественно то, что лёгкие, расплавившись, пропустят по себе сквозные отверстия; и прекратят выполнять свои функции. Что-то ноет в груди, мешает нормально поглощать кислород. — Я прошу лишь об одном. Скажи мне, — идёт до самого конца Чонсон, — почему ты... Сделал это? — Почему я поцеловал вас? — всё-таки выдавливает из себя, дрожащего, слова Чонвон, почему-то даже не додумавшись до того, что чужие руки со своего лица можно убрать. Странно это признавать, но Чонвон не может найти в себе сил, чтобы заставить себя сделать это. Не может даже умолять прекратить. В глубине души ему хочется, чтобы Пак не останавливался, не убирал руки со скул. Тепло и... Он прикасается обходительно и аккуратно; удивительно видеть резкого полицейского в роли мальчишки, который потерял над собой управление точно так же, как и ты сам. С другой стороны — мышцы Чонвона всё ещё оставляют готовность сбежать. Но ещё один шаг назад равняется ещё одному такому же шагу вперёд. Шаги Чонсона должны быть шире, потому что он значительно выше — на полголовы — но для него не зазорно подстроиться даже под мелкую моторику Яна, лишь бы младшему было спокойно и удобно. Он ступает маленько и осторожно, точечно в такт растерянному медбрату. — Вы про это? — переспрашивает Вон, пытаясь не показывать, во что сейчас превратились его нервы. Загорелись все до единого, и пока разве что из ушей не идёт пар. Джей положительно кивает, полными надежды глазами глядя на Чонвона. Между их лицами остаётся совсем смешное расстояние в какие-то пару сантиметров, но Джей послушно его не нарушает — сохраняет прежним, чтобы не почувствовать, как его в итоге оттолкнут. — После того дня я не могу нормально работать, нормально спать, из-за полного непонимания того, что произошло, я не могу продолжать обычную жизнедеятельность, поэтому пожалуйста... Ответь мне только на это... Чонсон и пьяным был нереальным, но в трезвом виде — просто будоражащий даже то, чего в Чонвоне никогда, как он думал, не существовало. Его лицо вместе с упорным взглядом оказывается непростительно красивым в своей близости, и Чонвон понимает, что ему достаточно ответить только своими карими. И он отвечает. — Чонсон... — молвит, расцепляя липкие уста, младший. И его взгляд переводится на губы Чонсона. — Да? — продолжающий сохранять давно прекратившее быть безопасным расстояние, и готовый слушать всё, что угодно, лишь бы Чонвон что-нибудь говорил, Чонсон вопрошает. И ловит каждое слово, что отныне в своей редкости разбивается сначала на слоги, а затем и вовсе на атомы. Но Чонвону слов больше не нужно. Взгляд устремляется снова на глаза, выдавая истинные мысли, которые так страшится озвучить. Им было достаточно лишь остаться наедине, в замкнутом пространстве, и вот, к чему это привело. Чонвон действительно ненормальный, раз готов пойти на всё, чтобы Джей оказался у него между ног. В растерянности при этой мысли, опущенные снова в пол, сопровождаемые ещё и прикушенной губой — его глаза глаголят столь постыдную правду вместо него. И кажется, даже такие мелкие и незначительные детали оказывают сильное влияние на напротив стоящего Чонсона. И он понимает каждый сигнал. И неужели всё это — заслуга Ян Чонвона? Что в нём такого необычного, что Джей не может пойти в ближайший мотель и разрядить напряжение с помощью симпатичной девушки? Сколько красивых и горячих людей на свете? Зачем ему именно этот потасканный, пусть и харизматичный паренёк? — Ты сносишь мне крышу, Ян Чонвон, — на грани спокойствия, подавляя внутренний тремор, появившийся на фоне боязни отвержения, проговаривает, признаваясь, Чонсон, прежде чем сократить расстояние ещё, и выразить чуть ли не по слогам: — Скажи мне остановиться. Заставь остановиться прямо сейчас. Джею просто жизненно необходимо убедиться в том, что то, что он видит собственными глазами и испытывает нутром, как будто эмоции младшего передаются и ему тоже — не выдумка и не попытка разума выдать желаемое за действительное. — Всего одно твоё слово, и я уйду. Чонвон растерянно бегает взглядом по лицу Джея, и в очередной раз убеждается — он сделал то, что хотел, когда поцеловал его там, в шкафу. Терять контроль просто жутко, но Чонсону проще отказать по телефону, просто проигнорировав звонок или сообщение — не тогда, когда он смотрит так томно. Видя же перед собой, его невозможно проигнорировать. — Ну же... — тяжело дышит Джей, не вынося ожидания, которым его, как голодом, своим закаменелым молчанием морит Чонвон. — Скажи мне оставить тебя в покое? Заставь меня уйти. Это звучит вопросительно, потому что получить похожий на это ответ Пак ни за что не хочет. Но и давить на младшего, вынуждать его что-то делать — тоже нет. Такое ему ни за что не нужно. Чонвон испуганно следит за расширяющимся зрачками и эмоциями Чонсона, но в том-то и проблема, что сейчас всё реально. Не так просто, как поднятая и так же быстро брошенная трубка. Чонвон ничего не говорит, а лишь приоткрывает рот с по привычке покусанными губами, делая до безобразия громкий вдох. И у Джея срывает последние тормоза. Со свойственным ему размахом — губы к губам, и ладони, что мягко обхватывали лицо, притягивают к себе ближе. Стопора сносит не только у старшего — от такого напора и у Чонвона предательски подкашиваются ноги. А от того, даже не хотя, ему приходится пятиться — но Джей опять благосклонно делает навстречу столько же шагов, сколько сами по себе осуществляют стопы Чонвона, пытающиеся хоть как-то спасти своего обладателя. И помогает ему устоять на трясущихся ногах; всё это от бьющего мелкими иглами пульса. Увести из окраин этого накала — в самое ядро. У Чонвона есть свои особые зоны — но с Чонсоном эрогенным становится будто всё тело. Просто от соприкосновения его кожи об свою красноволосого передергивает, бросает на безрассудство — забыв о том, как зовут, кто вообще такой и как жил до, искать нежности во втором теле. Потому, что один из немногих — именно его обладатель сможет дать её в избытке. В конце концов, не прекращая начатое, от которого атмосфера извергает бурю пуще прежнего, Чонвон врезается копчиком в полупустой стол, на котором обычно хранят наборы с медицинскими масками и какие-то растворы для уборки. Ян готов весенней кошкой выть, прося большего, хотя какие-то остатки гордости в глубине умоляет его остановиться, пока не поздно. В конце концов, сам Джей выглядит, как человек, который сдержит своё слово и затормозит вовремя. Однако Ян не сможет прекратить это сам. — Чонвон?.. — на секунду отстраняется полицейский, размыкая поцелуй нехотя, лишь для того, чтобы, погладив по щеке большим пальцем, заглянуть в глаза тяжело дышащего Чонвона и найти в них подтверждение. Пусть младший сам уверит в том, что всё в порядке. Вот и сейчас Яну достаточно сказать всего лишь одно простое «нет», и всё закончится. Но он не сможет этого сделать. Позорно поддастся тому, что и в прошлый раз почти снесло его голову с плеч. У Джея безумно стучит сердце. Оказывается, что хорошему вечеру оно совсем не помощник, только вот спасибо приходится сказать большому опыту — Чонсону известно многое, как о женском, так и о мужском теле. И благодаря этому знанию он может идти дальше в режиме пилота, не допуская глупостей. Своё тело он обычно слушает, как и чужое, но почти впервые сталкивается с тем, что тяга в этом запертом за клеткой рёбер органе кажется такой же сильной, как в другом. Том, что гораздо ниже. Он не переживает до окаменения, но реагирует, как глупый подросток, как будто такие ласки и прелюдия в полноценном понимании этого слова — у него впервые. Хоть позади осталось много чего, обо всём приходится забыть, когда Чонвон, прижавшийся к столу, утробно стонет прямо в поцелуй, в рот Чонсону, стоит только последнему упереться коленом в его пах. Чужой голос приятно оседает в собственном горле. Вопросов про то, кому сегодня придётся прогнуться — не остаётся. Чонвон такой маленький, но в то же время выносливый: от одного прикосновения не плавится, хоть и откровенно реагирует. А потому хочется ещё больше — утопить его норов в поцелуях, заполнить собой до краёв, как ранней весной талая вода заполняет берега рек. Но им некуда спешить. От чего же младший так старательно прятался? Это всё она. Животная или всё же спустившаяся с самих Небес — страсть. Жаль, что без головы продолжать жить окажется затруднительно. Чонсон не мелочится — одним широким движением, потянувшись за спину Чонвона, сносит всё, что стояло на столе. На пол с грохотом летят и средства для мытья пола со стёклами, и наборы для масок с перчатками — ну и к чёрту их все. Хороший такой поднимается шум, но на него они не обращают никакого внимания, занятые исключительно друг другом. Пятки Чонвона ведь наконец отрываются от пола, когда Чонсон подхватывает его на руки, как невесомого. Будто тряпичную куклу, которая ничего не весит, Яна бережно обхватывают за талию крепкой рукой с проступающими от остроты момента венками. При этом не разрывая поцелуя, усаживают на край чуть высокого — но идеально подходящего высотой для Чонсона — стола. Их бёдра оказывается на одном уровне, а Чонвон, сам того не зная, даже оставаясь одетым — инстинктивно раздвигает ноги, пуская старшего прижаться сильнее, оказаться к нему ближе. Они сами. Руки же красноволосого в это время самостоятельно тянутся за тем, что видят, пытаясь ухватиться за всё подряд, и наконец находят пространство сзади шеи старшего. В итоге их путь, совершив полукруг, останавливаются на широких, как китайская стена, плечах. В момент, когда Чонвон, в надежде найти своё спасение, просто находит себя, в упоении лаской обвившего шею Чонсона тонкими руками. Пак же прижимается всё сильнее, скользя по уголку рта, целует красноволосого в скулу, а затем снова — жадно, прямо в губы. Чонвон совсем не неженка. Он невероятно сексуален в своём извечном противостоянии — хоть и сгорает от ответного импульса — не прекращает напоминать Чонсону о том, кто есть кто, о своей сущности, когда прикусывает нижнюю губу, продолжая сминать. Оставляет разводы от своих коротких ногтей на открытом из-за спустившейся футболки участка кожи, заставляя уже Чонсона выпустить из себя рваные выдохи. Всегда выравнивает счёт в «1:1», «2:2». И как бы внешний вид Чонвона ни утверждал обратное — всему в нём находится противовес. Идеальная для Чонсона пропорция. Тонкие кости и хрупая талия Яна находят свою в широких плечах, даря ему, крошечному, уникальную мужественность на грани. Совсем не похож на сладкого мальчика, который легко поддаётся. Чонвон сделан из стали и сломать его невозможно. Он уникальный, не похожий на всех, необычный. Потрясающе красивый — но не лишенный острых углов. Чонсон не понимает, что с ним происходит, но не хочет, чтобы это прекращалось. Так хорошо, что при одном взгляде на разгоряченного Чонвона и звуке, выпущенном в ухо его голосом — готов позорно закончить прямо в штаны. Чонвон никогда не ощущал себя настолько развратно, но вместе с тем и не знал, что низ живота может тянуть, как не остывшую, чуть расплавленную карамель, которую невозможно отодрать от зубов — настолько дико. Как и ожидал, когда рядом с Чонсоном от самообладания остаётся только одно слово и смутные воспоминания, как о чем-то вовсе отсутствующем в природе — становишься готов абсолютно на всё, лишь бы получить это. Хотя страх, должно быть, по-прежнему присутствует. Жаль, что нечему выбить Чонвона из этих объятий здесь и сейчас — некому предостеречь, помешать ему совершить ошибку, о которой обязательно позже пожалеет. Наверное, это потому, что в глубине души и сам желает её совершить. Чонсон отвлекается только на то, чтобы стянуть с младшего футболку и откинуть её в том же направлении, в котором полетели и ненужные средства для уборки. И то, на это так же требуется не больше секунд — прежде, чем вернуться к полюбившейся ему коже. Нежная, светлая, мягкая, отзывчивая — она у Яна так чудесна, что не даёт оторваться. Но может, Джей сам себе не отдаёт отчета, и не может найти в этом теле ни одного изъяна. Чонвон злит его настолько же сильно, насколько заводит, подбрасывая зажжённых спичек в порох — олицетворение лихорадки, которая заставляет тебя слечь с температурой под сорок и желанием наконец кончиться, как человек. — Чонсон... Чон...Сон... — тихо тянет Ян, когда губы оказываются аккурат к коже, чуть ниже линии подбородка. И молниями дрожь приходится вниз по венкам. Шея у каждого человека оказывается чувствительным местом, и Чонвон, стараясь не улететь с этой узкой полки-стола, крепко обвив ногами талию Чонсона и не менее убедительно вжав пальцы в его плечи, над ключицами — не может с этим поспорить так же, как и сдержать внутри себя столь откровенные звуки. Чонсон ими упивается. Чонвон же будто пытается сохранить себе хоть крупицы упущенного контроля, оказываясь на готове перед тем, как оттолкнуть старшего. И всё равно не отталкивает. Просто продолжает упираться, на этот раз впиваясь в чужую кожу сильнее. Лишняя только эта дурацкая футболка на нём. С Чонсоном не разделяет ни сантиметра — тело к телу, но всё ещё не кожа к коже — между ними только тонкая ткань одежды, которая всё ещё на старшем. И Чонвон наконец-то помогает ему избавиться от широкой серой футболки, так похожей на его собственную. В обычной ситуациии он бы никогда себе такого не позволил, но сейчас Чонвон может с уверенностью сказать — с таким телом одежда Чонсону не нужна. Выкинуть её — сжечь — пусть станет жертвой инквизиции. Надо было сразу от неё избавиться; было бы больше времени насладиться этим рельефом. Но даже сквозь плотную ткань джинс — на Чонсоне почти такие же — Чонвон ощущает ответную тягу. От трения Паку наверняка становится только тяжелее себя сдерживать, чтобы оставить Чонвона без подготовки и просто взять своё. Но он не пойдёт на такое: обидеть красноволосое восьмое чудо света — да ни за что и никогда. Нет даже мысли, упаси Боже. А младшему хорошо настолько же, насколько больно — в тех самых джинсах, с как назло дико толстой и не поддающейся выгибанию тканью — внизу становится до безобразия тесно. Особенно в момент, когда Чонсон опускает пальцы ниже, стягивая с прежнего места ремень, но не заходя дальше. В прошлый раз это не казалось таким непроходимым препятствием, и если бы вожделение подобной силы свалилось на младшего ещё в ванне, он бы вряд ли такое выдержал. Это всё эти глупые, но безумно насыщенные всеми существующими стихиями поцелуи... Чонсон с лёгкостью внёс бы к изученным четырём пятую, назвав своим именем. Тугой узел продолжает давить на нервы, причём на этот раз уже по всему телу — и довольно скоро Чонвон понимает, что в этой комнате на двоих не он один столкнулся с такой проблемой. Многовато давления на один квадратный метр — что, если эту энергию, исходящую от обоих тел односменно, не выдержат не только они, но и несчастное здание? Чего уж говорить о скромном, узком помещении, в котором оказались заперты. Чонсон, кажется, даже сам не осознаёт, что двигается навстречу Чонвона бёдрами — они дергаются в его направлении сами, инстинктивно. Трение в области паха, которое не удаётся остановить, начав лишь раз, не добавляет оптимизма ни одному из них. Ещё даже до конца не раздетые — оба ощущают себя раздавленными этим обстоятельством. Ум Чонсона, алчащий познаний в области тела Чонвона — о каждой клеточке, каждой его мелкой реакции, знании о том, как меняется его голос на высоких нотах, — не успокоится просто так. Все чувства направлены на младшего. Чонвон как раз не сдерживает стон, когда Пак делает движение бёдрами чуть резче — кончики сжатых пальцев краснеют вместе с мочками ушей от поднявшейся температуры. А пока дрожь моросит по всему перевозбужденному телу, Джей стремится успокоить его очередным пылким поцелуем, оставленным за ухом. Они обоюдны в одном и том же желании — стать ближе здесь и сейчас. Огневой рубеж в виде по-прежнему застегнутых джинс Чонвона оказывается перед глазами, когда старший на секунду отстраняется — вот только перед Чонсоном не биатлоновое стрельбище, а стол, на котором с влажной от пота чёлкой и румянцем на щеках, с раздвинутыми пред ним коленями, сидит пригретый, самый сексуальный и желанный человек в мире. Не 50 метров, разделяющие его с целью — а 5 жалких сантиметров и все они наполнены нетерпеливыми вздохами. Из мишенных установок только одна — горит ярко-красным, только глаза пылают ещё ярче. И никакой нумерации справа налево — есть только ширинка, застёжку на которой надо опустить вниз одним простым движением. — Помнишь, как меня зовут? — зачем-то спрашивает блондин, на секунду отстранившись от обласканного им же Чонвона. И младший, что уже успел привыкнуть к его прикосновениям, не может принять их резкого исчезновения со своей кожи. Это что ещё за такая уверенность в своих способностях? И тем не менее, она появилась явно не на пустом месте — Чонвон прямо сейчас убеждается в этом на практике. Пак или очень точно проходится по правильным точкам, или же его руки изначально превращаются в инструмент, перед которым не остаётся неправильных направлений. Сжатые на груди, на талии или на шее — им подойдёт любое место на коже Чонвона. Будто в успокоение, даря на ещё немного частичку терпения — Чонсон делает свой выбор и укладывает безразмерную тёплую ладонь на более прохладный, как у лягушки, плоский живот Чонвона. И мышцы на том в ответ с надрывом сокращаются, заставляя его дёрнуться и вжаться внутрь. Довольный этой реакцией, Пак опускает взгляд ещё и на ширинку Чонвона, поддевая верхнюю пуговицу большим пальцем. — Пак... Чонсон-щи... — специально проговаривает полное имя с уважением Чонвон, раздражая тем самым старшего, и когда пытается добавить чуть злобное: — ... Вы издевае... Как его затыкает своими необычными методами сам Чонсон: — Просто убедиться, — шепчет полицейский, хмыкнув, и внизу после этой возбуждённой ухмылки всё натягивает ткань брюк с пущей силой, — чтобы ты знал, какое имя выкрикивать спустя пару минут. «Вот же самонадеянный гад», — хочется подумать примерно так, но. Маршрут в голове Чонвона успешно перестроен. Вопрос младшего довольно быстро меняется на утверждение, когда он, из последних стиснув зубы на прикушенной нижней губе, сдерживает липкий стон, потому что в поцелуй или на ушко стонать ещё можно было, но не теперь, когда нечему и некому поглотить звук. А за этой дверью оживлённый коридор — там ходят люди: коллеги, (включая не только друзей и знакомых, но и тех, кто не прочь подсобрать горячих сплетен), просто пациенты и даже администрация. Чонвону, мягко говоря, не сдобровать, если он хотя бы попытается не сдерживать удовольствия от чужих прикосновений. Выражать его громко, откровенно — нельзя, нельзя, нельзя. И всё же он рискует не справиться с задачей оставаться тихим. Всё из-за ладони Чонсона, приземлившейся на пах и так вовремя крепко сжавшей его. Сам Пак опускается ниже, касаясь пола коленями, и, кое-как справившись с пуговицей на джинсах Чонвона, поднимает голову. Взгляда снизу вверх оказывается достаточно, чтобы выбить последний воздух из худощавого Чонвона. Чонсон проходится по младшему мурашками, не забыв схватить за бёдра, придерживая, чтобы никуда не сбежал. А затем прикусывает защелку и, победно усмехнувшись, тянет застежку на джинсах вниз — своими зубами. Давление на орган становится меньше, когда джинсы оказываются услужливо расстегнуты. Чонвон вздрагивает, когда после секундного облегчения его снова опускают вниз, на пол ступнями, и поворачивает к себе спиной. Чонсон опускает свои ладони на сильно выступающие тазобедренные косточки Чонвона, оставляя пальцы спереди, а сам прижимается сзади. На этот раз уже со спины Янвон может ощутить, как в мягкое место упирается чужое нетерпение. Но Чонсон проявляет чудеса в том, как подготавливает неуверенно стоящего на ногах младшего к чему-то большему. Что-то внутри подсказывает, что... Если бы у них был просто секс — Чонсон не был бы так осторожен, страсть бы просто снесла ему голову. А так она с той же силой сносит, но ещё что-то не менее мощное позволяет оставаться невероятно стойким лишние пару минут, и не причинить никому не нужную боль в их первое более близкое пересечение. Если бы под руками было хоть подобие простыни — пусть ещё рано, но уже сейчас Чонвон крепко бы сжал её в руках от волнения и накатывающей сласти. На деревянной же поверхности держаться не за что, а потому приходится в растерянности сжать края стола и царапать. А ещё ему грустно, что лицо Джея перед собой в такой позиции не увидеть — но закинуть голову достаточно, чтобы уткнуться макушкой в изгиб его шеи, когда Чонсон с лёгкостью, устранив припятстствие в виде затягивавшей нервы молнии, запускает ладонь прямо Чонвону в штаны. И крепко обхватывает. Чонвон всё-таки роняет мучительный всхлип, крепко жмурясь от звёздочек перед глазами — слишком рано, Боже, слишком рано здесь разлиться, Джей же ещё не успел сделать главного — и не может отказать себе в том, чтобы вжаться в старшего, стоящего позади, плотнее, оттопырив задницу назад. Всё ради того, чтобы прочувствовать больше того, что ему сейчас позволяют. Пальцы скользят по нежной коже, заставляя Чонвона сильно сжать ноги в попытке сдержаться, молебно мычать, дышать, как умалишённого, и портить больничное имущество, бессовестно царапая стол. Вверх и вниз — путь до небес и в преисподнюю за мгновения. Он сейчас правда не спит? Это точно происходит наяву, и Пак Чонсон, которого специально так долго держал на расстоянии, сам.. Делает это? Касается его там, нежит и балует, дразня? Заставляя сходить с ума в попытках удержаться от преждевременного обомления. Чонвон хочет попросить прекратить трогать его так, потому что скоро не выдержит и всё закончится, не успев начаться — но Пак будто чувствует и разжимает бывшую сжатой на его члене ладонь. Наверное, он и сам больше не может терпеть. — Можно... — зачем-то уточняет старший. — Если планируете меня раздевать полностью — придётся раздеть до самой души. — Раздену до самого сердца, — ни то подыгрывает, ни то правда обещает сделать всё правильно Чонсон, и осторожно, касаясь к розоватой и покрытой мурашками, упругой коже, окончательно стягивает с Чонвона джинсы. Многое Чонвон пережил в жизни, чтобы идти на сближение с кем-то так просто — но подобное притяжение у него точно впервые. Чонсон как будто чувствовал, что выбрать эту подсобку будет правильным вариантом — ей почти никто не пользуется, она закрывается изнутри, а ещё здесь, оказывается, на полках можно обнаружить вазелин. Одну баночку так точно. Этим и приходится воспользоваться, потому что ничего другого, стерильного и в то же время напоминавшего лубрикант, здесь найти не получится. Сначала один, а затем и два длинных пальца Чонсона не без труда проскальзывают внутрь Чонвона, и старший видит, как нагибаясь, тот в продолжение скребёт ногтями по столу. Словно загипнотизированный... Химическим раствором, не имеющий выбора в борьбе с собственной природой — поддавшийся тому, к чему тянуло самым мощным магнитом из существующих... А его плечи, Господи, его плечи... На них, изящно широких, можно строить целые города. Формы перевёрнутого треугольника, спина Вона селит в голове Чонсона мимолётный допуск того, что красноволосый, возможно, в прошлом занимался плаваньем. Абсолютно голый и открытый перед Чонсоном, Чонвон демонстрирует ещё и с каждым новым движением становящиеся чётче очерченными лопатки. Они норовят вот-вот пробить кожу от напряжения, пока плечи поднимаются выше, и последнее чуть пугает Чонсона, заставив обратить внимание: — Больно? — Совсем нет. «Для меня это не впервые. Просил же не считать меня святым» Выдыхает со спокойствием и продолжает движение. Всё же эти кости на спине — подобны крыльям. И Чонсон вот-вот взлетит вместе с Чонвоном. Терпеть этот потрясающий вид и никак к себе не прикоснуться становится совсем невыносимо — Пак оставляет себе и младшему пару секунд перед тем, как наконец соединиться. Но звук проворачивающегося в скважине ключа всё меняет. — Странно, почему всё валяется на полу?.. — задается вопросом в пустоту озадаченная медсестра, глядя на совершенно пустой стол и лежащие на полу принадлежности из подсобки. Она оглядывает помещение после того, как включила свет, и понимает: найти то, зачем пришла, удастся не так скоро. Чонвон смотрит точно в глаза Чонсону, когда его зрачки получше привыкают к темноте. Всё ещё разгоряченное, его голое тело оказывается плотно прижато к такому же Пака. От него в жаре буквально расходится дым, согревающий в перенесшей в холод металлической коробке, а потому младший инстинктивно жмётся ближе, замёрзнув от того, что именно его спина сейчас всецело упирается в ледяные стенки. Ян стоит прямо у старшего на пальцах ног, приподнявшись на носки, ибо уместить две стопы здесь, внутри шкафа, оказались невозможным занятием. Глядя непривычно, сверху вниз с опущенной головой и почти касаясь своим лбом его, Чонвон держится за плечи Чонсона, чтобы тот не потерял равновесие и не вылетел за двери. Они здесь, насколько он понял, не запираются изнутри. И вот, они снова здесь — попали туда, откуда начали. Стоят вдвоём, в шкафу, который не назвать уж сильно большим, но поместиться — поместились. Видимо, начатые дела сами просят себя завершить, как следует. Кто же знал, что свой старт они возьмут не в квартире у полицейского, а в том же проклятом шкафу... Это место предназначено для покрывал и сменных больничных простынок, но вот, буквально недавно их отсюда кто-то забрал. Благо, именно из-за этого двое, находившиеся не в самом выигрышном положении, смогли спрятаться от посторонних глаз, попутно утащив за собой ещё и раскиданную секундой ранее одежду; повезло, что замок заклинило, и провернуть его смогли не с первой попытки. Медсестре ещё пришлось ждать, пока на помощь в открытии двери придёт её подруга. — Онни, ты не видела вазелин? — переспрашивает девушка у стоявшей у двери медсестры, и на этот раз в помещении за пределами шкафа оказывается уже целых два человека. Чонвон глядит на Чонсона вопросительно, с некоторым страхом в глазах, но в ответ встречает только спокойствие. Разговаривать вслух, да и шепотом в том числе, у них вряд ли получится при такой обстановке — услышать можно всё, что угодно, когда находишься в одном маленьком помещении. Лучше не рисковать. — Не знаю, я оставляла его здесь. Господи, слышишь? Помилуй. Чонвон больше никогда не будет грешить — только сделай, пожалуйста, так, чтобы его и Чонсона здесь не нашли. Паника поднимается выше к горлу, и почему-то кажется, что то же самое по идее сейчас должно происходить с Джеем. Разве он не должен переживать? Чонвон пусть и не имеет идеальной репутации, но опозориться всегда можно сильнее прежнего — скажем так, в этом вопросе дна, которого можно достигнуть и дальше не падать — не существует. Зато у Чонсона должно быть опасений ещё больше, чем у разволновавшегося Чонвона — он же полицейский. Что скажут люди? Что он облизывает шею (и не только) какого-то медбрата в подсобке, в Богом забытой больнице на севере Сеула? Будет честны, Чонсон рискует большим, чем Чонвон. Однако реагирует на этот факт, почему-то, совсем по-другому. Он не переживает, оставаясь поразительно собранным и. Целеустремленным, что ли? О, нет... Чонвон не сразу понимает, к чему этот блеск в глазах напротив, но довольно скоро все точки всё-таки оказываются расставлены над правильными буквами. Понятно это становится в момент, когда, под аккомпанемент яростных обсуждений медсестёр про «где же вазелин?», который как раз валяется где-то в шкафу, под ногами медбрата — Чонсон уверенно обхватывает за талию, а затем и здорово так приподнимает правую ногу Чонвона, разводя в сторону одной своей рукой. Пульс стучит набатом — слышится в ушах и отдаётся отголосками по всему телу. И кажется, что его смогут услышать даже стоящие за дверью шкафа девушки. Чонвон смотрит не молебно, не просит прекратить, но вопросительные сигналы Чонсону всё-таки посылает: один только тихий звук, пусть даже жалкий шёпот — и их здесь обязательно услышат. Так как же, при таком раскладе, он собрался оставить Чонвона, и сам остаться незамеченным, продолжив? Глаза Чонвона расширяются, когда старший совсем не слышно, но, судя по касающейся собственной голой ноги, ощутимо опускающейся вниз ткани чужих джинс — понимает, что задумал полицейский. Многое доводилось представлять в период затяжного одиночества, но хотя бы допустить мысль о том, что проигрыш такого сценария в его жизни возможен, Чонвон — не готов поверить. Не готов осознать, что это всё взаправду: его трахнут в замкнутом пространстве, пока снаружи будут как ни в чем не бывало ходить и разговаривать люди, ещё и что-то ища, а значит: В любой момент имея шанс их обнаружить. И в здравом уме он бы попытался это остановить — только вот тело уже всё расплавилось и блокирует любые попытки помешать получить желаемое. От стали до пластилина за считанные минуты — этот путь проходят примерно так. Костей и мышц как будто не существует, только раскалённый металл, управляемый Чонсоном. Губы смыкаются в очередном поцелуе, и от напряжения Ян прикусывает до крови (а не просто отстаивая свои границы) уже не свою губу — Чонсон не вздрагивает от неожиданности, а распаляется сильнее, давя нажимом, от которого у Яна бабочки в животе. Оказывается, его телу нравится, когда кто-то настолько явно доминирует, пусть оно не бросает попыток упираться. Пак чувствует ответный императив и окончательно подбирает под себя его ногу, возбуждаясь лишь сильнее и устраиваясь в правильном направлении. Чонвон чувствует прикосновение головки как никогда близко к себе — сверхчувствительная кожа к коже. И видит, как с силой старший вжимает губы друг в друга, силясь не проронить ни звука. Но получится ли?.. Одно движение — и дороги назад у них не будет уже никогда. Это не получится назвать просто «поцелуем» или «ласками». Это не получится просто забыть, проигнорировать. И сбежать, получается, тоже. И эта безвозвратность сжигает мозги. — Я же оставляла его здесь! Просто сумасшествие. Нужно поскорее возвать к остаткам (уже к останкам, получается) совести — если не у свихнувшегося себя, то следует вразумить не идти на это безумие по крайней мере Чонсона. Чонвон хочет, но чего это будет им стоить? По этой причине младший собирается с остатками воли (её вообще-то уже почти нет, но у Чонсона всё хуже) и пытается в последний раз... — Ну не мог же мой вазелин отрастить себе ножки и убежать сам? — голоса медсестёр всё ещё слышится слишком хорошо для того, чтобы поверить, что эти чертики в глазах у Пака появились не зря, — давай разгребем и посмотрим, он должен быть где-то здесь. — Отлично, наведём порядок заодно. Второй раз, причём посильнее, Ян кусает уже специально, и всё ради одного — отвлечь старшего и посмотреть на него с намеком в глазах. Чонсон же, глядя прямо в глубину сгущенных красками, карих очей Чонвона, загорается более сильным, чем прежний, осушающим темноту блеском. Их носы чуть касаются друг друга, и выдыхать приходится почти в уста, которые разделяет полтора миллиметра. Чонвон на пике. Кожа по-прежнему — к коже. Без расстояния, но не внутри. — Ты точно оставляла его здесь? — Да, я уверена. Красноволосый медбрат своим иступленным взглядом, превратившимся в возбужденный, изнеженный ласками — обрывает педали, заставляя перепутать газ с тормозом — делает старшего одержимым, заставляет нестись куда-то вперёд без возможности остановиться. Но и сам тормозной путь, если и произойдёт — обязательно окажется длиннее всей дистанции, потому что никого и никогда ещё Чонсон не хотел так сильно, как хочет Чонвона. — Ищи лучше, онни. Он не в состоянии бороться с этими мыслями, последний раз прослеживает, как нервно сглатывает резко прекративший протест Чонвон, и... — Его здесь нет, говорю же, — посторонние голоса тонут где-то вдалеке, как будто они — это всего лишь бредни уставшего от воздержания рассудка. Чонсон делает ровно один толчок. Младший едва ли сдерживает стон, что обязывался больше напомнить крик, а все внутренности сжимаются — Пак с первого раза попал под правильным углом. Чонсон, как на зло, знающий, что хорошо подготовил Яна — медленно входит во всю длину, не стесняясь. Чонвон же ощущает это в хрусте позвоночника, сжав в замок собственные костяшки, и в последний момент ловко затыкает себе рот руками. — Ты это слышала? — Что? — Какой-то хруст... Пальцы дрожат с силой равной попытке сохранить звук в пределах рта. Один стон — и стоящие возле шкафа коллеги обо всём узнают. Но в итоге и сам Джей не выдерживает — едва ли сохраняет выходящее изо рта рычание, и упирается лбом в лоб Чонвону. А затем и вовсе сползает вниз — носом утыкается в изгиб шеи, обжигает дыханием, только вот двигаться не прекращает, снова и снова проходясь по правильным точкам. Новые толчки — одни за другим. Полный объём явственно двигается по слизистой, заставляя колени Чонвона дико трястись. Пак будто вынуждает младшего не сдерживаться, испытывает его на прочность: закричит во весь голос или, во всяком случае, сдержится? Лучше бы ему остановиться на втором. Чонвон отвечает щедро на такую услугу, и второй рукой оставляет на спине Чонсона алеющие, намного более глубокие, по сравнению с прежними, полосы от ногтей — пусть тоже пытается не расплыться криками удовольствия и сохранить их нахождение здесь в секрете. В шкафу темно и каждый шорох может превратиться в эхо. Чонсон двигается осторожно, чтобы не создать отзвуки трением, пока Чонвон, намертво всадив когти одной руки ему в спину, а второй затыкая самому себе рот и пытаясь быть максимально тихим, сходит с ума от наслаждения. И слышит, слышит, как... — Может, посмотрим в шкафу? — предлагает вторая девушка. Чонвон, почему-то, испытывая опасения оказаться найденным в таком виде, выходит на финишную прямую. Кульминация подходит к органу, что пульсирует сильнее каждый новый раз, когда Чонсон входит до конца и упирается костьми к костям. Повторяет это снова и снова, заставляя тело почти биться в конвульсиях от приближающегося оргазма. Рту приходится продолжать жадно ловить воздух, сквозь ладонь, беззвучно. Задыхаться. Получается самый странный в жизни Чонвона коктейль — протест наслаивается на то, что ему безумно приятно. Просто животное удовольствие, построенное на возмущении — какого же черта они сейчас?.. Чонсон выходит лишь на секунду — видимо, чтобы не кончить раньше самому, но всё для того, чтобы вернуться с более сильным напором. И Чонвон под этими беззвучными, но разливающими на осколки его самообладание ударами вот-вот доберётся до точки невозврата, вот только Джей, почему-то решивший, что этого будет мало — обхватив его член, ловко надавливает на головку, перекрывая путь к выходу на настоящую разрядку. И приставляет к своим губам указательный палец, прося продержаться перед сладкой истомой ещё совсем немного. Чонвон бы обиженно укусил или по крайней мере стукнул старшего, будь он в более располагающей к свободе выражений ситуации. Но сейчас приходится только поддаваться и молиться, чтобы ему рано или поздно дали кончить. Чонсон ускоряет темп, а Чонвон понимает — если бы не его ладонь на пульсирующей плоти, всё бы закончилось сейчас. Но... Ему так хорошо. Ощущение наполненности выбивает из головы, как прямо сейчас Чонсон всю дурь и их прежние недопонимания из хрупкого тела — все сомнения и обиды. И Чонвон мечтает стонать во весь голос, выкрикивать его имя — но именно сейчас может только в редкие моменты скользить влажными губами по мочкам чонсоновских ушей и в агонии тало выдыхать в поцелуй. Чонвон поднимается и опускается, поднимается и опускается. Никогда бы не подумал, что тихий секс может настолько раскрошить в голове понятие времени, звуков и чувства опасности — всё на этом фоне исчезает. И как будто становится почти всё равно на то, что двери шкафа вот-вот откроются; попытка сдержаться приводит к ещё более сильной реакции. Чонсон наконец-то отпускает руку, и именно в этот момент Чонвона кроет не по-детски. Старший не успевает выйти, когда Чонвон кончает первым, весь сжимаясь. Ногой сильнее обнимает бёдра Джея, когда зрение и обоняние как будто гасит насовсем — есть только прорыв плотины и крепко сжатые на собственной ноге и талии руки Чонсона. И уже тогда, не имея возможности вытерпеть такой горячей узкости сам — Чонсон покидает это потрясающе тело, изливаясь вслед. Сердце в груди, оставаясь раскалённым до степени, когда нельзя прикоснуться — безумно стучит, оказавшись полностью раздетым — ещё более оголенным, чем тело. Так что Пак, получается, сдержал своё обещание. Чонвон, сбито дыша, опускает голову на плечо старшего. От его тела в буквальном смысле расходится пар — грудь вздымается так же заметно, когда он пытается отдышаться без сил. Подспудно Чонвон понимает, прекратив улавливать звуки извне, что дело не в не вернувшемся слухе — он слышит звук дыхания, как через узкое отверстие заходит воздух в легкие Чонсона. А значит, что со слухом всё нормально. Просто медсестры, кажется, ушли, услышав зов пациента. Им повезло на этот раз, что ж. Медбрат не сразу осознаёт себя голым, и, что главное — оставшимся в объятьях старшего. Произошедшее кажется нереалистичным. Чонвон ведь — сталь, и его можно закалять, а прежде это было неподвластно никому. Но от закала, который под силу Пак Чонсону, он стремительно превратился в пластилин.
