Protect and serve (Защищать и служить)

      До суда остаётся два дня. И Дин, и Кастиэль напряжены до предела.       В свободное от работы время Дин бродит вокруг здания суда, пытаясь разглядеть в толпе лицо Кевина Трэна. Он присутствовал на каждой пресс-конференции Дика Романа, выискивая Кевина среди собравшихся. Он видит Трэна, когда идёт по улице, в перерывах, во время обеда. Он даже начинает сниться ему.       Единственное время, когда он не думает о нём, — это когда он с Касом.       Кас требует его всецелого сосредоточения и не приемлет ничего меньшего. Резкими, всасывающими поцелуями и грубыми покусываниями он перетягивает внимание Дина на себя. Дин смотрит вниз по длине своего тела, туда, где Кас лежит между его ног. — Ты отвлекаешься, — укоряет Кас, впиваясь ногтями в нежную кожу внутренней поверхности бёдер Дина.       Дин выгибается от боли, его голова падает обратно на матрас. — Чёрт, Кас, — стонет он, напрягаясь, когда тёплое дыхание Каса пробегает по головке его члена. — Продолжай в том же духе, и ты получишь моё безраздельное внимание.       Ему не нужно видеть лицо Каса, чтобы представить себе самодовольную ухмылку, играющую на его губах. Но любое разочарование или раздражение, которое он мог бы почувствовать от этого, становится неважным, когда Кас смыкает свой рот вокруг него.       Это не первый раз, когда он ощущает на себе губы Каса, но каждый раз это откровение. Кас сосёт член, как и делает всё остальное — то есть с полной сосредоточенностью и мастерством. Нет ни одной части его тела, которую он не посвятил бы этому делу — его голова двигается вверх-вниз, язык дразнит головку, его рука поглаживает основание там, куда не достаёт рот, а другая рука нежно перекатывает яички. Кас делает минет так, словно был создан для этого, и для Дина, находящегося на принимающей стороне, это практически религиозный опыт.       Ещё лучше, когда рука Каса покидает основание его члена. Мгновение спустя Дин слышит липкие, влажные звуки удовлетворяющего себя Каса. Он чувствует, как его стоны отдаются вибрацией вокруг него, но именно осознание энтузиазма Каса, удовольствия, которое он получает от отсасывания Дину, заставляет Дина почти кончить.       Дин не может удержаться и протягивает руки, чтобы взять голову Каса в свои ладони. Не подталкивает, даже не направляет, просто держит. Его большие пальцы перебирают тонкие мягкие волоски возле ушей Каса, когда его бёдра начинают толкаться в тепло его рта. — Чёрт, — шипит Дин, напрягаясь. Кас опускает руку вниз и прижимает костяшки пальцев к его промежности. Дин стонет от дополнительной стимуляции, чувствуя, как оргазм надвигается на него, словно товарный поезд. — Блять, Кас, твой рот…       Кас снова стонет вокруг него, и звуки движения плоти по плоти усиливаются — Кас получает удовольствие от этого, получает удовольствие от того, что владеет им, и это просто… — Кас, ну же, — это всё, что удаётся произнести Дину, вместе со слабым рывком за волосы Каса, который тот игнорирует. Кас просто ускоряется, жёстко посасывает головку, скользя кончиком языка по щели, а затем Дина швыряет за грань, мышцы напрягаются, пальцы ног подгибаются, когда он погружается в гостеприимный жар рта Каса. Его руки крепко держат голову Каса, а с его губ льются проклятия и похвалы. Кас продолжает работать над ним, пока Дин не начинает дрожать и хныкать от избыточной чувствительности. Когда это становится уже слишком, Дин дёргает Каса за волосы, приподнимая его, чтобы он мог посмотреть в эти синие остекленевшие глаза и на распухший рот, и чтобы он мог услышать тихое, отчаянное хныканье, срывающееся с его губ. — Да, блять, Кас, ты кончишь только от этого? Только от того, что отсосал мне? — Дин проводит рукой по щеке Каса, смахивая шальную слезу, притаившуюся на ресницах. — Кончи для меня, милый, я хочу это видеть.       Кас стонет, низко и отчаянно. Его рука быстро скользит по члену, вся иллюзия изящества исчезла. Мгновение спустя на бедро Дина выплёскивается тепло. Дин успокаивает и хвалит Каса, помогая ему пережить последние отголоски оргазма до тех пор, пока Кас не наклоняется вперёд, упираясь лбом в его живот. — Чёрт, — говорит Дин, когда ему удаётся собраться с мыслями. — Чёрт, ты горяч.       Кас хмыкает в знак согласия, прежде чем посмотреть на Дина. В его глазах затаилась крошечная, глуповатая улыбка. На мгновение Дин опасается, что он откроет рот и испортит настроение. Но потом Кас просто наклоняет голову, пряча эту маленькую, интимную улыбку в уголках губ, и опускается на матрас.       Однако это не значит, что они не разговаривают.       Теперь, когда Джо знает, и нет причин торопиться вставать с постели, Дин не чувствует никакой вины за то, что растянулся и наслаждается происходящим. С момента расставания с Лизой прошло много времени, и, хотя он никогда не признается в этом, ему не хватает тёплого тела рядом с собой в постели. Это не его тёплое тело, чёрт возьми, это даже не его кровать, но он всю жизнь жил, довольствуясь малым. Так что… Он возьмёт от этого всё, что сможет получить.       Он лежит на спине, рядом с ним Кас устроился на животе, положив голову на руки. Дин рисует небрежные узоры по его позвоночнику, забавляясь возникающей при этом дрожью. — Так почему полицейский? — спрашивает Кас, его голос густой от сна и расслабленности, которая приходит после хорошего оргазма.       Дин напрягается, но вопрос не наводящий и не насмешливый. Нет, Кас говорит так, будто искренне хочет знать. — Это вроде как семейный бизнес, — отвечает Дин. Возможно, он чуть сильнее вжимается в кожу Каса, но не подаёт никаких других признаков своей тревоги. — Ожидалось, что мы с Сэмом продолжим дело отца после окончания школы. Я так и сделал. Сэм — нет.       Кас делает паузу, прежде чем задать следующий вопрос, немного более осторожно: — Это вызвало разногласия между тобой и твоим отцом?       Дин сжимает кончики пальцев чуть сильнее. — Да. Он винил меня, когда Сэм сказал, что собирается поступать на юридический. И ещё больше винил меня, когда Сэм рассказал о Стэнфорде. Он сказал, что если бы я был лучше, Сэм бы не принял решение уехать, — Дин невесело усмехается. Он не замечает, что кончики его пальцев занемели, пока не сжимает кулак на тёплой коже спины Каса. — Самое интересное? Как только Сэм вернулся в Канзас, отец не сказал ему ни одного грёбаного слова, вплоть до своей смерти. Не думаю, что он вообще простил меня за то, что Сэм оставил нас.       Его дыхание становится резким, быстрым, но только когда рука Каса начинает скользить по его груди, он понимает это. Кас приподнимается на локте и смотрит на Дина. Его ладонь совершает небольшие круговые движения по коже Дина, большой палец успокаивающе поглаживает область сердца. — Это было несправедливо, — говорит Кас, его глаза тёмные и серьёзные.       Дин всегда знал, что это было нечестно, но есть разница между тем, чтобы знать это и услышать подтверждение. — Это было несправедливо, когда он обвинял тебя. Несправедливо, что он выбирал любимчиков. И несправедливо, что ты продолжаешь носить эту боль с собой. — Да, ладно. Что ты знаешь? — бормочет Дин, внезапно становясь уязвимым и ненавидя Каса за это. — Держу пари, твоя семья была в восторге, когда ты поступил в Принстон. Наверное, устроили для тебя большую вечеринку, когда тебя приняли.       Кас просто улыбается ему, немного грустно. — Моя семья отреклась от меня, когда я сказал им, что собираюсь поступать на юридический факультет, — мягко говорит он, и это… это сюрприз.       Должно быть, это отражается на его лице, потому что глаза Каса становятся внимательными и понимающими. Он опускается обратно на живот. Не осознавая этого, руки Дина возвращаются к вычерчиванию узоров на его коже. — Они хотели, чтобы я пошёл в семинарию, понимаешь? — голос Каса отдалён, словно он пытается всмотреться сквозь туман, хотя это было не более десяти лет назад. — Это был план, разработанный ещё в детстве. Всё в моей жизни было устроено так, чтобы я мог достичь этой цели. И когда я решил, что больше не хочу придерживаться их плана, быть их хорошим сыном… — он пожимает плечами. Получается не так непринуждённо, как ему хотелось бы. — Они решили, что у них нет места для сына, который не хочет жить по их правилам. К счастью для меня, мне уже исполнилось восемнадцать, и я имел доступ к трастовому фонду, так что деньги на колледж не были проблемой. Но это было всё, понимаешь — больше никаких указаний, никакой помощи, никаких родителей.       Кас поворачивает голову в сторону. Его глаза нечитаемы, когда он смотрит на Дина. — Вот видишь, — говорит он, проводя большим пальцем по линии губ Дина, — я кое-что знаю о том, как быть нелюбимым сыном.       И Дин больше ничего не может на это сказать, никакого ответа, кроме как перевернуться и прижаться губами к губам Каса. В этот раз за этим жестом нет ничего — ни голода, ни всепоглощающей страсти, ни похоти, ни гнева. Есть только простая человеческая потребность в комфорте и контакте, уверенность в том, что он не один, и утешение от того, что он может дать такую же уверенность другому человеку.       Кас целует его в ответ, одной рукой обхватывая его щеку и притягивая ближе. Его нога перекидывается через ногу Дина, лодыжки переплетаются, и они целуются до тех пор, пока их губы не становятся влажными и чувствительными. Дин прижимает Каса ближе к себе, обхватывает его за спину, чтобы удержать, целует в уголок рта, подбородок, щеку.       Они так и засыпают, прижавшись лбами друг к другу, ладонь Каса на его шее, руки Дина вокруг талии Каса, и только когда Джо стучит в дверь в пять утра, он просыпается.

//--//

      Дин возвращается в свою квартиру, чтобы переодеться и принять душ. Он насыпает себе миску хлопьев и быстро заваривает кофе, чтобы взять его с собой в дорожной кружке. Всё это время он старается не обращать внимание на то, как холодно в его квартире, как чуждо всё вокруг. До появления этой работы он никогда так не думал.       Суд состоится завтра, и Дин не может избавиться от ощущения, что время стремительно движется к нулю.       Придя на работу, он начинает заниматься своими привычными утренними делами. Он включает компьютер и просматривает свои бумаги, убеждаясь, что ничего нового не попало на его стол, пока он отсутствовал. Он игнорирует сообщения от тех, кто не слишком доброжелательно интересуется, как продвигается его работа няней. Он убеждается, что лицо Кевина Трэна не попало в поле зрения камер видеонаблюдения, и делает то же самое с Линдой Трэн, а также с неуловимым Эдгаром.       Ничего, ничего, большая дымящаяся куча ничего ждёт его там. Дин сдерживает разочарование, переходящее в тревогу, и заканчивает свою ежедневную рутину. Его электронная почта — довольно неинтересное место, но почта Каса — настоящая сокровищница.       Он пролистывает десятки писем со спамом, отсеивая каждое из них, пока не находит письмо, в котором в качестве адреса отправителя указана серия цифр и букв. Его сердце начинает биться быстрее.       Он наводит курсор мыши на пустую строку темы письма, прежде чем щёлкнуть по ней.       Он читает сообщение.       Затем перечитывает его снова.       Он читает его в третий раз, прежде чем ему наконец удаётся перевести маленькие символы на экране на английский язык.

«Новак… Даже если ты прогибаешься под свою охрану, это всё равно тебя не спасёт. Можешь трахнуть сколько угодно детективов, но если ты не откажешься от дела, ты будешь мёртв к концу завтрашней вступительной речи. В качестве бонуса мы добавим твоего симпатичного офицера, чтобы он составил тебе компанию».

      Во рту Дина становится сухо. Он пытается набрать немного слюны, но ничего не получается. Когда он проглатывает кофе, вкус у него как у грязи. Его рука тянется к телефону. Не до конца понимая, что делает, он набирает номер Чарли.       Она отвечает почти сразу, её голос непривычно серьёзен. — Полагаю, ты это видела? — спрашивает Дин без предисловий. — Всего несколько минут назад. Сейчас пытаюсь отследить его, но я бы не очень на это надеялась, — звук быстрого набора текста сопровождает мрачные слова Чарли. Дин хочет потерять себя в этом, но каждый раз, когда он пытается это сделать, эти простые строчки тянут его обратно.       Он может отмахнуться от угрозы в свой адрес. Как и Кас, когда люди угрожают его жизни, Дин считает это признаком того, что он хорошо выполняет свою работу. Нет, то, что посылает ледяные мурашки по его позвоночнику, — это совершенно правдивое обвинение в том, что Кастиэль сейчас спит со своей охраной. — Чарли, — хрипит Дин, во рту у него суше, чем в Сахаре. — Чарли, они… то, что они написали… — Это просто угроза, — говорит Чарли, хотя в её голосе чувствуется напряжение. — Они цепляются за соломинку.       Возможно, она права. Это тот уровень гомофобного оскорбления, который Дин ожидал от человека, способного смотреть на мёртвого восьмилетнего ребёнка и считать это допустимой потерей. Но он не может избавиться от закрадывающегося чувства, что они знают, и он сообщает об этом Чарли. — Как? — спрашивает Чарли. — Я каждое утро чищу записи, и если вы двое не ведёте себя глупо и не занимаетесь хрен знает чем в общественных местах, то нет ни малейшего шанса, что вас видели. Этот дом надёжно защищён — как я уже говорила, единственные люди, которые были там с тех пор, как всё это началось, это ты, я, Новак, Джо и Бенни. Помощница Новака появлялась один раз, вместе с тем странным парнем из офиса. Моё оборудование в порядке. Поверь мне, если бы кто-нибудь посторонний подключился к нашему каналу, я бы об этом знала.       Чарли разочарованно вздыхает. — Меня больше беспокоит тот факт, что я не могу отследить этот IP-адрес. Они его подменили, и он как будто исходит из десятков мест. Он пингуется с четырёх разных вышек сотовой связи, что означает, что я не могу определить точное местоположение. Кто бы это ни делал — они хороши, и, судя по тому, что ты сказал, Эдгар не обладает таким уровнем технических знаний.       У Дина начинает болеть голова. — Значит, в этом замешано больше людей, чем он один? Ты думаешь, что у Романа есть кто-то из его IT-отдела, кто рассылает угрозы?       Клавиши клацают на заднем плане с чрезвычайным усердием. — Я пытаюсь это выяснить. Дай мне день. — Хорошо, — говорит Дин. В животе у него зарождается тревога, и она остаётся там, не давая покоя. Сейчас, как никогда раньше, он осознаёт, что тикающие часы висят над его головой, как дамоклов меч. — Просто… Письмо было довольно конкретным. Суд начнётся завтра, а значит, завтра начнутся вступительные выступления.       Чарли втягивает воздух сквозь зубы. — Слушай, я не говорю тебе, как делать свою работу, — говорит она через минуту, — но просто учти, что это по крайней мере третья угроза, переданная по электронной почте. Возможно ли… возможно ли, что эти угрозы делаются просто для запугивания? И что никаких реальных действий не предвидится?       Дин молчит долгое время, достаточно долгое, чтобы услышать, как Чарли начинает нервно переминаться на другом конце линии. Он не хочет быть придурком и держать её в напряжении, но он перебирает в уме все имеющиеся в его распоряжении факты.       Чарли рассуждает не так уж неразумно — десятки угроз были сделаны в адрес жизни Каса. Дину известно больше, чем остальным — как правило, если кто-то планирует действительно навредить кому-то, он не тратит время на угрозы. Обычная логика и здравый смысл говорят, что угрозы по своей сути пусты и предназначены для того, чтобы сделать именно то, что предполагает Чарли: запугать молодого помощника окружного прокурора, чтобы он не занимался проблемным делом.       Но на стороне Дина опыт, а также интуиция, которая ещё ни разу его не подводила. Интуиция подсказывает ему, что в этих угрозах есть нечто большее, чем обычное запугивание. Они слишком конкретны, слишком совершенны, слишком индивидуальны. Они слишком подробно изучили распорядок дня Кастиэля, его близких, его потенциальные слабости. Сначала они охотились за Ханной и братом Каса. Затем они нацелились на Джо. А теперь их целью стал Дин.       Нет, каждый из его инстинктов кричит ему, что эти угрозы реальны. Хуже того, тот, кто стоит за ними, имеет в виду именно то, о чём пишет: Что завтра наступит день, когда всё встанет на свои места. — Посмотрим, — вот и всё, что он говорит Чарли. — Попробуй выследить этот IP-адрес. Даже если за ними нет намерения причинить вред, мы всё равно можем привлечь их за запугивание и попытку фальсификации. — Да, конечно, — говорит Чарли. В её голосе звучит некоторое облегчение от того, что Дин не собирается откусить ей голову. — У меня будет для тебя этот IP-адрес. Обещаю, — даже через телефонную линию Дин может представить силу её улыбки. — О, и Дин? Убедись, что ты хорошо обращаешься со своим мальчиком сегодня вечером. Завтра у него важный день.       Слова ударяют его в самое нутро, но вместо быстрой вспышки стыда и гнева, которую он ожидал, всё, что он получает от них, это тёплый, неожиданный завиток удовольствия. Это длится всего секунду, но этой секунды достаточно, чтобы Дин изящно завершил разговор.       Потому что он знает, что должен сделать сегодня вечером.       Он должен рассказать Касу обо всём, что скрывал от него.

//--//

      День близится к концу. Чарли так и не находит для него IP-адрес, хотя несколько раз пишет ему смс и сообщает, что распутывает «интересные зацепки». Что бы это ни значило в её мире.       Дин предпринимает последнюю отчаянную попытку найти Трэнов. Он посещает все их старые пристанища: работу Линды, их дом, даже старую школу Кевина. Он звонит девушке Кевина, чтобы узнать, слышала ли она что-нибудь о нём за последние несколько месяцев. Она отвечает отрицательно, немного раздражённая тем, что он уже в третий раз звонит ей, чтобы задать одни и те же вопросы. — Это то, что причиняет мне сильную боль, — говорит она, едко и немного гнусаво. — И я была бы признательна, если бы вы перестали звонить сюда и вызывать болезненные воспоминания, особенно после того, как я начала от них излечиваться.       Дин кладёт трубку, не приблизившись к ответу и с уверенностью, что у Кевина Трэна, независимо от его интеллекта, дрянной вкус на женщин.       Когда он приезжает в офис Каса, его ждёт ещё больше хороших новостей. Он приходит в обычное время и бесшумно проскальзывает внутрь. Дверь кабинета Каса закрыта, но Дин слышит низкий гул его голоса и видит, как под дверью перемещаются тени, пока Кас ходит по комнате. Он догадывается, что делает Кас — отрабатывает свои вступительные аргументы, совершенствует язык, репетирует, пока слова не начнут бездумно слетать с его губ.       Проходит около тридцати минут с момента заступления Дина на смену, когда по комнате разносится резкий стук. Он поднимает взгляд, рука тянется к внутреннему карману пиджака. Дверь открывается, и человек по ту сторону не ждёт приглашения. Когда он входит в помещение, Дин понимает, почему. — А, детектив, — Захария Адлер — неизменный представитель интересов Лоуренса. Он занимает должность окружного прокурора столько же времени, сколько Дин служит в полиции, и хотя детективы в участке не в восторге от того, как он управляет своим офисом, избиратели Лоуренса, должно быть, с ними не согласны. Иначе ему никак не удалось бы продержаться на своём посту так долго. — Я не поблагодарил вас за заботу о мистере Новаке, — Адлер входит в офис, осматривая его так, словно он принадлежит ему. Ион следует за ним по пятам, как и подобает маленькому послушному подхалиму. Дин усмехается, когда Ион бросает взгляд в его сторону. — Мы благодарны.       Засранец действительно использует королевское «мы». Без иронии. Дин рад, что его желудок пуст, иначе его могло бы стошнить прямо на этот симпатичный ковёр.       Адлер разглаживает воображаемую складку на своём костюме. Позднее полуденное солнце отражается от его блестящей лысины, и если бы его не смущало присутствие Адлера в офисе Каса, то Дин мог бы посмеяться над всем этим. Однако, как бы там ни было, ему просто очень не по себе. Он хочет встать между Касом и этим мудаком (его работа — защищать Каса, и он уже может сказать, что, что бы Адлер здесь ни делал, ничего хорошего это не принесёт), но это не его дело.       Нет, ему остаётся только наблюдать за тем, как Адлер стучит в дверь кабинета Кастиэля. Не дожидаясь приглашения, он открывает её.       Сразу же раздражённое выражение лица Каса сглаживается до вежливого нейтралитета, как только он видит личность своего посетителя. — Чем обязан вашему визиту? — спрашивает он, голос жёсткий и будто деревянный.       Между Кастиэлем и Адлером существует какая-то дурная история. Дин не был уверен в этом раньше; он не знал, было ли это просто раздражением Каса на то, что он считал слишком большим вмешательством, или это была настоящая неприязнь, но теперь он знает. То, как Адлер рассматривает Каса, словно желая вцепиться в него, и то, как Кас смотрит на Адлера, будто не прочь разорвать глотку другого мужчины прямо здесь и сейчас. Возможно, Адлер ещё не может уволить Каса, но он хочет этого. — Просто зашёл узнать, как вы себя чувствуете, — говорит Адлер с напускной любезностью продавца подержанных автомобилей. — Сейчас полдень перед ответственным днём. — Я в курсе, — говорит Кас, голос суше, чем пески Сахары.       Выражение лица Адлера темнеет. В его глазах блестит что-то подлое и мелочное. — Было бы позором взяться за такое важное дело, не подготовившись как следует. Неудача в этом может иметь… последствия, — он придаёт непомерное значение этому единственному слову — последствия — только для того, чтобы увидеть, как вздрагивает Кас. — Вы помните, что у меня были сомнения по поводу передачи этого дела в суд, — Адлер понижает голос, и Дин изо всех сил старается выглядеть так, будто он не подслушивает. — Ещё есть время подойти с предложением о признании вины. Роман согласится. Он хочет, чтобы его имя не фигурировало в прессе. Он заплатит за то, что сделал, но нам не придётся влезать в потенциально катастрофический судебный процесс. — Он заплатит? — голос Каса холоден, когда разносится по офису. — Его адвокат будет настаивать на смягчении наказания. Испытательный срок. Возможно, какие-то общественные работы, от которых он сумеет увильнуть. Он выпишет чек, который не составит и шестой части того, что должен. А мир продолжит вращаться, за исключением тех людей, которые потеряли своих близких. Разве это цена жизни ребёнка в наши дни?       Дин утыкается головой в папки на столе, чтобы скрыть ухмылку, которая грозит расколоть его лицо. Было бы разумно предложить сделку о признании вины. Это было бы лучше для Каса, лучше для Дина и, предположительно, лучше для офиса окружного прокурора.       Но где проходит черта? Кто должен её проводить?       Восьмилетний мальчик мёртв, а Кастиэль Новак говорит, что кто-то должен встать на защиту.       Дин больше не может лгать даже самому себе. Возможно, это началось как секс на почве ненависти, как способ для них обоих снять накопившееся напряжение, но это уже не то. Где-то между поздними ужинами, походами в тир, чтобы улучшить меткость Каса (теперь Кас может стрелять из пистолета, не сломав плечо, что Дин считает огромным достижением), или да, между всем этим морем секса, Дин Винчестер влюбился в человека, которого должен был воспринимать не более чем работу.       Дин смотрит на Каса, вглядывается в изгиб его верхней губы, подбородок, узкий прищур глаз. Он весь — ветхозаветный гнев, огонь и сера, олицетворение ангела-мстителя. Что-то слишком горячее и мучительное, чтобы назвать это приятным, скручивается в животе Дина, когда он понимает, что сегодня вечером ему придётся попрощаться с Кастиэлем.