Ночная Инквизиция

— Слушай, Элька, - пробормотал Сундуков, поддаваясь очарованию заповедной удочки. — Неужели мы когда-то были детьми? — Меня другое волнует, - ответил, подумав, Флягин. — Неужели я когда-то стал взрослым? Зима 2005. Жене тогда пять, а покрывало тёмного неба аккуратно ложилось на засыпающий город. Во сне его грудь судорожно приподнималась, и возникало ощущение, что город окончательно задыхался. От усталых вздохов людей или едких выбросов заводов — непонятно. Яркие окна загорались одни за другими, а некоторые уже тухли. Тусклый свет фонарей укрывал дороги, по которым молниеносно проезжали машины. И вот он — окружённый десятками таких же домов, неумолимый великан девяти дряхлых этажей. Дышит также тяжело, и кажется, что слышно, как отваливается штукатурка совкового подъезда при каждом выдохе. Тишина трескалась каждым тиком настенных часов. А ещё больше она лопалась с шёпота за тоненькой стеной. Плотно закрытая деревянная дверь гостиной совсем не скрывала тайные взрослые разговоры. Маленькие ножки свисали с кровати, бесконтрольно качаясь. Мальчишка склонился над книжкой, что разложилась на хрупких коленях. Он бегал светлыми глазками по страницам, пытаясь узнать знакомые очертания букв. Странное, длинное слово мозолило глаза, Женя не понимал его значения. В голове возникла мысль сбегать к маме и спросить, но так же быстро испарилась, когда за дверью послышался раздраженный шёпот. Мальчик тут же прикрыл книгу и всмотрелся в дверь. Мотыляя ножками в ярких желтых носках, что так радостно дарила бабушка на день рождения, мальчик переводил взгляд с книги на стену. Женя не расстроен, правда, немного обижен. Но он ещё не понимал, что взрослым сейчас совсем не до детских обид, что сейчас они разбирались в своих проблемах или создавали новые. Женя, вероятно, никогда не смог бы понять их. Наблюдая за множеством прохожих, окружающих его людей, он с разочарованием начал понимать, что быть взрослым — вовсе не здорово. Может, где-то внутри, мальчика всё ещё терзала обида за его "маленькость", но и становиться взрослым он не хотел, боялся стать "неправильным" взрослым. Тем, кто всё время думал о том, чтобы ещё отложить на потом. Тем, кто просыпался ради одной цели: отправиться на работу рано утром, и вернуться под вечер, чтобы лечь спать, и повторить день по новой. Папа так делал — мама ругалась. Женя разочарован во взрослой жизни, хотя и нынешняя его не радовала. Единственное занятие без этих взрослых — читать никому не понятную книгу, в которой он даже не все буквы отличал. Женя иногда надеялся, что где-то в мире есть человек, что в осознанном, зрелом возрасте может жить не так скучно, как остальные. Но вдруг таких не бывает, и он просто придумал новую сказку? Тогда придётся стать таким взрослым. В его мире небо было чистым и ярким, что даже в самую тёмную ночь где-то горел свет. А их небо — было таким же ярким, только оно их слепило, не приносило радости. Они противно фыркали и морщались, сильнее натягивая чёрные очки. А в самую тёмную ночь они, слава Богу, спали. Женя надеялся, что им снилось что-то хорошее. Снилось ли вообще? В его мире было лучше для него, для других. В их мире всем одинаково. По его синему небу часто плыли облака, а они... Они не смотрели в небо. Аккуратно слезая с дивана, ступая маленькими ножками на старый ковёр, Женя закрыл книжку, так и оставляя на диване. Тихими шагами он подошёл к столу, оттягивая к себе деревянную табуретку, направляясь к двери. Осторожно встав ногами, Женя дотянулся до выключателя и свет в комнате погас. Быстрыми шажками с едва ли держащейся в руках табуреткой, мальчик подбежал к окошку. Старая-добрая махинация — и вот, мальчик с горящими, широко распахнутыми глазами смотрел на вечерний вид с окна его восьмого этажа. Но Женя высоты не боялся. Яркие огни города отражались в светлых и таких невинных глазах мальчишки. Сейчас Жене не важны были ни родители за стеной, ни неудачное чтение. Женя хотел лишь запомнить этот миг, запечатлеть не только смутным пятном в воспоминаниях, но и так, чтобы его смог узреть каждый человек. Фонари мелькавшие в лужах вместе со светом фар, стремительно проезжающих машин. Маленький скверик под домом, что сбросил своё яркое одеяние и сейчас можно было увидеть только голые верхушки. Трамвайные пути, редко блестящие, словно мгновение, что так сложно поймать. Рельсы блестели от прошедшего дождя, одиноко ждавшие трамвай, что заявит о себе толькл утром. И тогда Женя вновь проснётся и будет наблюдать за пустыми туманными улицами, кутаясь в ярком одеяле, усаживаясь на большой подоконник. Мальчик расплылся в улыбке, пытаясь взглядом поймать каждую деталь, каждый блеск. Но он резко вздрогнул, когда входная дверь громким ударом захлопнулась, погружая комнату в тишину. Маленькая, едва ощутимая дрожь прошлась по хрупким стенам, а вместе с тем и по спине Жени. Уже не казалось красивым ничего в округе, когда следом захлопнулась дверь кухни. Мальчик вздохнул, плюхаясь обратно на табуретку, прикрывая глаза. Он не был удивлён, просто сильно расстроен. Женя с каждым разом разочаровывался в собственных родителях, что сами того не понимая, очерняли то понятие любви, что так красочно и красиво описывала ему бабушка. Она так ругала маму... Папу жалела. А Женя не жалел никого. Решительно слезая со стула, Женя держал свой путь на кухню. Тихо выходя в коридор, мальчик остановился, прислушиваясь. Дверь кухни противно скрипнула, а в нос ударил едкий запах, заставляя поморщиться и сдерживаться от кашля из-за сжения горле. Женщина с растрепанным пучком и босыми ногами даже не глянула в его сторону. Выпуская едкий дым, она смотрела за пределы этой реальности, куда-то в свою, безграничную и только ей понятную. — Мам, - Женя позвал осторожно, так и оставаясь в проёме, не решаясь ступить дальше. И в ответ грубая тишина словно дала леща маленькому мальчику, и тот поджал губы. — Бабушка ругает тебя, когда ты куришь. - он пытался говорить, он отчаянно хотел, чтобы с ним тоже говорили, он хотел знать, что его слова не улетают в пустоту. — А ты куришь. - голос стал слегка веселее, но видя всё тот же затылок, радость и надежда исчезают окончательно. Женя глубоко вздохнул, прикрывая глаза. Ему правда хотелось подойти и взглянуть в глаза мамы, чтобы понять то, что ему не говорят. Не из-за того, что он мал и многого не поймёт, просто никто не хочет создавать себе новых хлопот. Легче молчать, чем пытаться объяснить. — А где папа? — Женя, иди спать. - грубый хриплый голос прорезался, но ничего нового мальчик не ощутил, только сдавливание грудной клетки. — Зачем ты кричала? - больше звучало как детский упрёк, но ребёнок ждал ответ. — Женя, спать. - громче повторяет мама. Её голос звучал гораздо настойчивее в этот раз. — Быстро. - голос подрагивает, но не теряет своей строгости. Женя последний раз посмотрел на маму, а после в окно. Прикрывая дверь, он вернулся в коридор и сжал кулаки. Поджимая губы и долго моргая, стиснул зубы. В грудной клетке что-то противно ноет, а горло печёт, глотать больно. Женя чувствует страх и растерянность перед этими чувствами. Перед этим запахом и местом. Он быстро протёр мокрые глаза ярким рукавом. Нерешительно, медленно начал перебирать ноги, которые вели его прямо в родительскую спальню. Здесь было душно. Дверь балкона оставалась плотно закрытой. Давно живущее в комнате напряжение давило, но Женя лишь подошёл к кровати, аккуратно присаживаясь и сминая под собой шелковое покрывало. Рядом с маленькой ладошкой Женя заметил чей-то телефон, и подумал, что, вероятно, мамин, ведь папа ни за что не стал бы его оставлять. Аккуратно взяв в руки телефон, он испуганно оглянулся, пробегаясь глазами по комнате. Идея пришла быстро, но Женя тут же принял её, раскрывая мамину раскладушку. Мальчик нашёл значок с телефонной трубкой и зашёл в приложение, разыскивая родное «папа», выведенное печатными буквами. Не находит. Зато находит контакт с названием... «муж». Женя неуверенно нажал на него и встал с кровати, обходя её, сажаясь прямо за ней, будто пытаясь огородиться от всего мира. У него будет свой, где существует только он и родной папин голос. Женя поднёс телефон к уху двумя руками, потому что одной тяжело, потому что одной — сложно. Слушал гудки и боялся, что уже никто не ответит. Но трубку подняли и Женя выдохнул. — Чего? - голос как сталь. Тяжёлый, с хрипотцой и ужасной злобой. — Папа... Пап..! - Женя шептал тихо, крепко сжимая телефон. Он притянул ноги так, словно вдавливая колени в грудную клетку. — Папа, я так... - замолкнул. И не мог ничего сказать. Все мысли будто разом вылетели из маленькой головы. — Женя, Господи, что ты делаешь? - папа стал говорить спокойнее, более устало, на выдохе, и сам мальчик знал, что тот устал. Но Женя тоже. И, как бы ему не хотелось это признавать, мама тоже. — Звоню тебе. Вы с мамой поругались? - спросил мальчик ещё тише, но интерес у него только наколился. Верно, как будто и проблемы никакой не было. Что это всё — было просто невероятным секретом какого-то сценариста, который на самом деле всё это придумал. Да хоть, тот же папа. Но ничего не было придумано. Просто Женина семья правда разваливалась на части. — Женя, иди спи. Завтра поговорим. — Вы просто не хотите ничего мне рассказывать, поэтому и выгоняете спать. - голос мальчика слегка дрогнул, когда шёпот бесконтрольно скакнул на тон выше. — Я обязательно тебе всё расскажу, просто сейчас не подходящее время. Просто... подожди немного. Папа отмахнулся, папа не хотел говорить, папа уже пожалел, что вообще взял трубку. Женя всё понимал. — У вас всегда неподходящее время. - почти шипел мальчик, сжимая зубы от сильной обиды на, если честно, всё. Всё было совершенно не справедливо. — Пап, ты такой большой и такой... - «Дурак» вертелось на языке, но мальчик прикусил язык. С папой так разговаривать было нельзя. Нет, ни в коем случае. Женя выдохнул, разгибая ноги. — Ты вернёшься домой? — А я что, когда-то не возвращался? - Женя чувствовал, как в чужом голосе промелькнула искра задора, и он тоже улыбнулся. — Может не завтра, но вернусь. — Папа. - Женя одернул неудачную шутку, и слыша на том конце смех, долго злость держать не смог. — Женя, правда, засыпай скорее. Спокойной ночи. Мальчик не успел ничего сказать, как послышались обрывистые гудки. А после телефон резко упал из рук, когда одну из них крепко схватили за запястье, поднимая мальчика на ноги. От испуга и тянущей боли Женя поморщился, но открывать глаза не мог. Не хотел. — Какого черта ты здесь делаешь?! Он приоткрыл один глаз, а затем осторожно и второй. Мама зла, сильно, и Женя спешил оправдаться, пока та не заметила, лежащий у ножки кровати, телефон. — Я..! Мам, я уже хотел идти спать... Я шёл! - слова вырывались резко и хаотично, мальчик пытался говорить правдоподобно, чтобы мама точно поверила. Поверила хоть когда-то. — Я даже лёг уже спать, а мне стало так страшно. Мне показалось, что у меня там монстр в шкафу, я не хочу возвращаться! Женя пытался истерить, пытался выдавить хоть каплю слёз, способствующую накатывающей истерике маленького мальчика. Врал, что не хочет спать в комнате, пусть и единственное чего он хотел сейчас — спрятаться под одеялом в ожидание солнечного утра, когда даже через щели двери, в комнату потянет крепким кофе из маминой турки. Когда папа вернётся с букетом роз, а мама вновь нахмурится, а потом всё же растает, иногда приподнимая уголки губ вверх. Жене нравилось видеть суровую, грозную маму такой нежной и доброй. Но тогда казалось, что она не была настоящей, поэтому Женя сторонился её всегда. И верно, ведь следующим же вечером родители поссорятся опять. — Мам, поверь мне, там эти! Что они со мной сделают? Мама оторопела, слегка расслабила хватку, но руку не убрала. Смотрела на сына, на его бегающие зрачки, на сжимающиеся в одну тонкую полоску губы. Не могла поверить, что её сын, прежде неверующий ни во что, теперь трясется от каких-то комнатных монстров. Кристина знала его хорошо. Женя не боялся призраков, чудовищ и прочего бреда. Как она бы его не запугивала бабайкой, тот лишь смеялся. Кристина раздражалась. Она не могла определиться чего она хотела больше — чтобы Женя хоть немного побыл ребёнком, поиграл в игрушки и прочий хлам, или же продолжал осмыслять и думать, поддерживал её. Но она точно знала, что тот в споре не выбрал бы никого. Наверное, хотела, чтобы Женя, всё же, был маленьким дурачком. Кристина отпустила руку, потянув сына на себя. И только чужая маленькая нога сделала шажок, то случайно что-то пнула. Кристина остановила сына резким движением и глянула ему прямо под ноги. На собственный телефон, где в списке звонков отчётливо выделялся совсем недавний вызов. Мама перевела взгляд на сына, и Женя понял, что лучше бы убежал в комнату сразу. — Что это значит? - Кристина смотрела в глаза сыну. Тот смотрел исподлобья, иногда отводя взгляд, но потом всё же возвращая обратно, словно специально выводя маму из себя простыми гляделками. — Женя, чтоб тебя, я спрашиваю, что это значит? - голос стал грубее, хватка усилилась так же сильно, как Женя сжал зубы, стараясь не показывать матери, что больно. А наоборот, словно играл. Что вот такой у него невозмутимый вид, глянь же, мам. Игра у них такая, но каждый раз одно и тоже. Жене она не только наскучила, уже начала выводить из себя. Он начинал тревожиться, что она теперь никогда не закончится. — Я звонил папе. — Я вижу. Скажи мне одно. Зачем? Чего ты хочешь от него добиться? Почему именно от него? - мама сжала руку так сильно, и казалось, что вот-вот сдавит настолько, что кисть оторвется, с брызгами отлететит в другой конец комнаты. Женя поморщился, когда представил насколько больно же ему было бы. — Звонишь ему, просишь вернуться, да? Да ты даже не знаешь, что он сделал! — А что сделала ты, мам? Я постоянно спрашиваю! Ты ничего не говоришь, только кричишь. - мальчик второй хлипкой ладонью пытался отодрать чужую руку от своего запястья. Глаза пекло от подступающих слез. Пятилетнему мальчишке казалось, что вот — конец, что его сейчас правда убьют. Он всегда боялся этого, боялся матери, хоть она никогда серьёзно руку на него не поднимала. Жене просто было страшно. — Я хочу знать, хочу, чтобы вы рассказали, чтобы я вас мирил! — Не задирай нос, Женя. Ты слишком много думаешь о себе думаешь, ты ничего не понимаешь! Поэтому и будешь только мешаться под ногами! Да твою мать, в конце то концов, должно же быть хоть какое-то понимание к родителям. Почему ты не даёшь нам спокойно разобраться без тебя? - мама внезапно перешла на крик. Кажется, она правда злилась. — А я? - детский голос, не выговаривание некоторых букв и мальчик уверен, что для мамы это выглядело наивно и по-детски. Ну, определённо верно, он же всё-таки ребёнок. — Я скучаю по вам. Почему вы так себя ведёте? Наконец-то мальчик не выдержал сильного взгляда и всё же голос задрожал. Зрачки бегали по чему угодно, кроме нахмуренного лица мамы. Женя чувствовал как глаза наполнились влагой, а сердце в ушах стучало громче всего остального, пока по детской щеке всё же тоненький струйкой стекла слеза. Женя сразу же вытер её рукавом свободной руки. Нет. Он снова проиграл маме. — Почему ты звонишь ему? Во первых: кто тебе разрешал брать мои вещи без спроса? Во вторых: почему ему? Я же твоя мать, я тебя выносила, воспитала! А что сделал он? Что он делает такого, чего не делаю я? — Он всегда обещает рассказать, всегда. - Женя плакал тихо, не убирая руку с глаз. Он не хотел возвращаться в ту комнату, в ту квартиру. Даже темнота сейчас ему была роднее. — А ты только прогоняешь... — Врёт он, ну, врёт, Женя! Прекрати, быстро! - голос матери дрожал, она словно волновалась, слегка встряхивая мальчика за ноющую от боли руку. Но Жене казалось, что она у него уже отнялась. — Я же тоже могу обещать, понимаешь? Понимаешь, скажи, что понимаешь! - крик наполнял комнату, и наверное, соседи по лестничной клетке вновь закатили глаза. — Не понимаю...

***

Весна 2009. Жене восемь, а его мама, смотрящая на него с фотографии совсем другая. Облокотившись на гаражную дверь, она стояла и улыбалась, даже тогда — в одной кожаной курточке и клеш-джинсах с низкой талией, на толстых каблуках. И на шее, и на руках блестели дешёвые побрякушки. Растрепанные светлые волосы, недостающие до плеч и на бок уложенная чёлка. Она улыбалась, показывая ровные зубы, притягивая к себе такого же растрепанного парня, что радушно кривлялся. Видимо, мода. Парень блестел голубыми, словно горящими глазами, и ослеплял ямочками, гордо заложенными у уголков губ. Его Женя никогда не видел, но догадывался кто это. А вот маму не узнавал. Неужели, эти яркие глаза, неудержимая улыбка принадлежали ей? Неужели, эта семнадцатилетняя девчонка — его мама? Та мама, вечно курящая и хмурая, вечно на кухне, вечно дома. Неужели, она? Она ли это, стоящая с братом на почти стертой, последней совместной фотографии? Нет, тогда, она и не была его мамой, тогда не было Жени. И именно сейчас он задумался о маме с другой стороны. С той, где она совершенно другая, отдельный от него человек, а не с той, навязавшиеся за эти годы, где мама злая, равнодушная взрослая женщина. Могло ли быть так на самом деле? Мама искренне весёлая, яркая девчушка. Дядя уверенный, не пугающийся брать от жизни всё. Могло ли? Там, где не представляемый мальчиком дядя не мёртв, а мама не убитая горем. Наверное, нет. Мама, ждущая на вокзале брата из армии, мама танцующая на столе, обнимающая в охапку друзей, учащаяся кататься на роликах, сидящая на лавке, на игрушечном ослике, делающая селфи с подругами-однокурсницами на цифровой «фотик», где её глаза чуть темнее, а улыбка сдержанней. Фото с общаги, пар, прогулок, выпускного. Учёба закончилась, закончилась и Москва. И последнее фото в полупустом альбоме — перрон летней столицы. Ни одного снимка с папой, и все — с усопшим дядей Сашей. Женя листал, привезенный бабушкой альбом и не понимал: кто из них настоящая мама? Застрявшая в том жарком июле, где все друзья детства и юности живы, где старший брат вечно таскал её по компаниям, потом и вовсе уйдя в мамину? Или та, что сейчас скучающе клацает каналы, пытаясь найти своё спасение в каком-то приторном сериале? Что, если обе мамы настоящие? Тогда как они умещаются в одном человеке? Мама на фоне замученной плакатами стены. Децл, Смысловые Галлюцинации, Пилот, Отпетые мошенники, Гости из будущего, Кипелов, Земфира, ДДТ и совсем немного Булановой Тани — эта стена смешала в себе все саундтреки маминой молодости. Женя все их знал, но от мамы не слышал. В этом доме мало чего можно было услышать, кроме родителей, грызущихся, как собаки, и телевизора, где нудная женщина постоянно что-то рассказывала. Женя никогда не слушал. Тогда, на фотографии, мама дула губки и строила глазки. Ниже — эта же поза, но мамино лицо содрогается в смехе. Мама выглядывала из окна, махая рукой, из-за чего эта часть фото вышла смазанной. Она смотрела не в камеру, куда-то в сторону, пока её непослушные волосы вытворяют культурный хаос на её голове. И снова фото с братом. У Московского университета, где дядя Саша приобнимал маму, а та счастливо улыбалась в камеру, обрадованная выпускным брата. Саша был одет в милицейскую форму, а мама в лёгкое платьице. Пройдут годы, а мама так и невзлюбит ни пропавшую милицию, ни нынешнюю полицию. Смазанная, едва ли видная фотография всё равно прикреплена в потертый альбом. И Женя наконец-то видит, пусть и плохо, его — молодого папу. Его глаза прикрыты и из окна, стоящего у перрона поезда, высунутся его голова и руки, прижимающие мамино лицо к себе, смыкая губы друг друга. Мама небезопасно-близко у поезда, сидя на чужих плечах, жадно целуя губы жениха, не желая отпускать в, безжалостную с мужчинами в её жизни, армию. Дядя Саша повернул голову к камере, вновь блестя ровненькими зубами. Он крепко держал сестру на плечах, как в когда-то в детстве, сжимая сильные пальцы на чужих ляжках. После, папа вернётся из армии. Мама дождётся, а дядя Саша уже нет. Теперь он покоился в сырой земле, по велению страдающей матери, закопанный на кладбище родного города. Покорить Москву у Саши не получилось, как и у его младшей сестрёнки — в итоге все возвращались в унылый дом, в пучину детских мечтаний, заслоненных суровой взрослой жизнью. На похоронах брата Кристина будет сама не своя. И говорить, рыдать, срывая голос, как истеричная мать, у Сашенькиной могилы не будет. И сами похороны пропустит на одной из пар. Ни домой, ни в общагу в тот день не вернётся. На родном плеере будет проигрываться одна и та же песня. Наушники, плеер, музыка. Вот такой у неё будет реквием по мечте. Или по Саше. Одно и то же. Сыну она никогда не расскажет об этом. О прекрасном брате, о несбывшейся мечте. Не доверит, не откроется, не будет считать, что тот заслуживает знать о ней так много. До тех пор, пока Женя не узнает сам.

***

Зима 2009. Тогда Жене уже девять. Слишком солнечный февраль холодными лучами заглядывал на кухню, пропуская их через тонкую щелку двери, прямо в коридор. Через эту щель слышался никому не интересный бубнеж телевизора, и только папин баритон разгонял Женину тревогу. Он чуть приоткрыл дверь, заглянув на кухню, пока не решая заявлять о своём присутствии. Мама и папа сидели за столом и папа о чем-то рассказывал, иногда всплескивая руками. Рядом стояли кружки, а посреди стола расположилось блюдце с песочным печеньем и пирожками. О, папа безумно любил это. Женя думал, что они пьют чай, но зная маму, в кружке у неё может быть хоть вино. Но при этом, так же зная папу, вино в кружке у мамы могло появиться только после девяти вечера. Женя пробегал взглядом по гамме эмоций на лицах родителей, и решил, что лучшего момента не будет, и всё же ступил за порог кухни. Взрослые глаза сразу устремились на него и Женя остановился, держа рукой дверной косяк, не решаясь пройти дальше. Мама выгнула бровь, а папа подпёр щеку кулаком. Мальчик вздохнул, прикрыв глаза. — Я хочу кое-что у вас попросить. - когда никакого движения Женя не услышал, то открыл глаза, разглядывая реакцию родителей. Папа смотрел с ожиданием, мама глядела сначала на сына, потом на мужа. — Заведём собаку? - слова вылетают в умиротворение кухни, и Жене кажется, что даже главные герои тупого сериала в телевизоре тоже умолкли. Простая просьба, простая детская хотелка, пару простых слов. Жене кажется, что у него сейчас просто выскочит сердце из груди. — Что? - мама переспросила, и Женя сразу понял, что она просто не хочет принимать всерьёз сказанные сыном слова и переспрашивая, ожидает, что ответ будет другой. Женя не вёлся. — Я хочу собаку. Знаете, друг. Жене казалось, что он говорил уверенно, чётко, но где-то внутри понимал, что смятые слова неловко вываливались изо рта. — Ещё собаки в доме нам не хватало. - Кристина встала, и мальчик чуть ли не дернулся, но сдержался, понимая, что мать идёт не к нему, а совершенно в другую сторону. Гремя чайником, она всё же долила себе в кружку воды, но обратно не села, а облокотилась на столешницу, пристально глядя на сына. Женя смотрел не на неё, а на непоколебимого отца, что просто делал глоток чая. — Псина никому здесь не нужна. — Мне нужна. Я буду за ней следить и ухаживать. Вставать буду рано, гулять выводить. Она у меня дрессированная будет, увидите. Она вам не помешает, правда. Женя мысленно держал за себя кулачки, хоть и понимал насколько глупо что либо просить у этих двоих. Упертые бараны. — Женя хватит. Не устраивай цирк. - в разговор вступил папа и Женю будто ударили со всей силы о стол, разбив не только нос, но и, похоже, мягкое детское сердце. — Хоть в кои-то веки родителей послушай, будь человеком. Женя думал, насколько сильно хотел ответить тем же. Тем же отношением. Той же просьбой побыть людьми. Мальчику казалось, что он скоро сойдёт с ума, если он будет также сидеть в комнате один, решая лёгкие задачки по математике. Когда одноклассники нелепо и по-зверски дрались и смеялись на переменах, Жене казалось это утомительным, чем-то скучным и бессмысленным. Но детский смех постоянно резал уши, и Дунайский думал, что вероятно он просто скучный. Не понимал настоящих развлечений, потому что с такими не рос. Может, дёргать девочек за волосы — весело, а потом убегать от них, получая портфелем по спине — забавно. Может, рвать рубашки и драться на пыльном полу — интересно, а получать выговор от мамы за грязную одежду — естественно. Но обычно Женя только отворачивался к окну. Его класс был даже не самым шумным, скорее громким. А вот параллель была действительно невыносимой, «сложной» — как говорили другие учителя — «но с хорошей успеваемостью». И именно поэтому Женя отсиживался в классе большую часть времени. «Когда ты продолжишь так на всех смотреть, то никогда не найдёшь себе друзей.» — говорила девочка, с сочувствием смотря на ошарашенного Женю, а на вопрос «Как?» отвечала немного смято, словно виновато, выдавливая что-то вроде странного набора слов: «Ну... так.» Женя сначала не понимал, и только потом осознал, что для многих он был каким-то... Что, неприкосновенным мальчиком? Что, многим казалось, что он смотрел с осуждением, мелькающим отвращением? Но Женя никогда так не смотрел. Он просто наблюдал за поведением одноклассников, мысленно представляя что было бы, если бы он влился в детские компании с самого начала. К нему не подходили, потому что думали, что он — зануда. Думали, что дружба с таким Женей Дунайским невозможна. «Ты слишком груб.» — маялась девочка и отсаживалась. «Хватит пялиться на меня!» Женя, возможно, боялся смотреть на людей. Иногда он хотел вырвать себе глаза, потому что он, черт возьми, не грубый и совсем не зануда. Он тоже хотел веселиться. Он тоже хотел быть частью чего-то. А не просто смотреть. Разве он виноват, что расслабленное лицо выглядело так сурово? Собака не возмущалась бы взгляду хозяина, заваливала бы на спину и зализывала шершавым языком, вызывая только смех и улыбку. И никакой угрюмости. Просто Женя устал быть один. — Я... - мальчик сжал кулаки, думая, правда стоит ли это говорить? Всё таки игра с мамой продолжалась. — Прошу вас. Просто, пожалуйста. — Женя, я сказал нет. - отец наконец-то повернул голову на сына, и тот разжал кулаки, окончательно опуская руки. — Она правда не будет никому нужна. Даже тебе. Женя замолчал, оскорбленно смотря на папу. Каждое слово родителей оставляло побои на мальчишеском сердце, что едва ли билось. Он хотел доказать, крикнуть, что это не так, что они даже и близко своего сына не знают, если думают о нём таким образом. Но он просто опустил голову. Волосы упали на лицо, и Женя сдался. Он чуть ли не дрожал от злобы на себя. На слабость и отсутствие достойных качеств для получения того, что хочет. Он не умел договариваться с родителями. — А где бабушка? Мама едва слышно цокнула. — В магазине твоя милая Дева Мария. - смешок и стук кружки о столешницу. Женя старался не раздражаться. Получалось плохо. Мальчик всё же сделал пару шагов в кухню и взял со стола пару свежеиспеченных бабушкой пирожков. Он был благодарен ей, что та смогла приехать к ним снова. Когда она в гостях, Женя чувствовал себя гораздо безопаснее. Он расвернулся, слыша в спину мамин смешок, а потом довольные слова, обращенные к папе. — Ты, кажется, рассказывал про акции. - напомнила она, вновь присаживаясь на бывшее, нагретое ей же, место. Папа сразу кивнул, спрашивая на чём он остановился и мама ответила что-то, чего Женя ещё не понял. Он вышел из кухни, закрывая дверь полностью. В коридор не проникало ни одного луча. Мама снова выиграла. Женя осторожно шагнул в сторону входной двери, пытаясь совсем тихо обуть ботинки на босые ноги. Куртку решил не надевать, лишь бы не создавать лишнего шума и не потерять времени. Пирожки крепко держались в маленькой руке. Выйдя в подъезд, он закрыл дверь так тихо, насколько это возможно, и холодный воздух, покоящийся в бетоне, сразу же забрался под футболку, вызывая волну мурашек. С восьмого этажа Женя решил стремительно спускаться пешком. Тяжелая дверь поддалась маленьким рукам и Женя выглянул, ступая ботинками на снег, но дверь не отпустил, держа открытой. Он оглянулся, выискивая знакомый силуэт, и не находя, нахмурился. Он смотрел только в одну сторону, ведь посмотреть в другую мешала дверь. Женя сделал шаг дальше. Легко, уже только подушечками пальцев её придерживая. Женя чмокнул губами, подзывая лежащую на снегу собаку. Она слегка дрожала, и мальчик внезапно понял, как они похожи. Только у собаки была шерсть, а у Жени лишь одна футболка и спортивные штаны. Сильный холодный ветер продувал через ткань и Женя немного стушевался, всё так же призывая собаку. Та поднялась, медленно подходя, а потом быстро остановилась, немного пятясь назад. Женя быстро обернулся и никого не найдя, ласково подозвал животное к себе опять. Не идёт. — Не бойся, маленький, я тебя не обижу. Женя присел на корточки и протянул собаке ладонь с пирожками. Та принюхалась, но ближе всё равно не шла. Мальчик сделал ещё один маленький шажок, и собака осталась на месте, когда Женя всё же к ней подошёл. Пальцы непроизвольно соскользнули и подъездная дверь с хлопком захлопнулась под упором настойчивого ветра. Женя обернулся так резко, что тут же пожалел, что мог спугнуть и без того напуганное существо. Он думал о том, как теперь попадёт домой, как получит не только за то, что без спроса ушёл, так ещё и почти раздетый, но ещё и за то, что без разрешения подкармливает каких-то животных. Женя вернул взгляд на собаку, и привстал, подходя ближе, пока собака спокойно ждала. Женя положил рядом с ней пирожки, разламывая пополам. Картошка, отлично. Сытно и вкусно. Он надеялся, что его новый друг будет доволен. Или подруга. Собака, понюхав, начала медленно жевать. Женя улыбнулся, оставаясь стоять, иногда оглядываясь по сторонам и негласно охраняя обед друга. Холод пробираел до самых костей, но Женя и не думал звонить в домофон, прося открыть. Какое-то чувство собственного достоинства не давало это сделать. Почему-то казалось, что если он позвонит снова, то проиграет в той игре, в которой они с мамой неосознанно соревновались. Просто из принципа Женя больше не будет у родителей что либо просить. Он лучше замёрзнет тут, чем сгорит от напряжения в собственной квартире. Мальчик жался руками к себе, сдерживая холод будто за пределами своего тела. Не выходило. Женя смотрел на, жадно жующее пищу, животное и отвёл взгляд. Скорее всего, завтра он не увидит больше своего мимолетного друга. Может, его заберёт кто-нибудь другой, а может, он так и умрёт от голода. Женю трясло. Он не мог представить себе пустой район. Район, по которому не будет сноваться его маленький пилигрим. «Пилигрим». Такое странное, но красивое слово, что он вычитал из книжки, подаренной бабушкой. Точно. — Пилигрим, - прошептал Женя, присаживаясь на корточки и пытаясь сильнее вжаться в себя. — Приятного аппетита, Пилигрим.

***

Зима 2005. Декабрь. Женя ненавидел, когда мама кричала, хоть она делала это постоянно. Но он и ненавидел то, как папа приходил домой только ночью, когда Женя уже спал. Постоянно на работе, постоянно не с ними. Так и вышло, что Женя, даже будучи между мамой и папой, не выбирал никого. Потому что они тоже, самом деле, никогда не выбирали его. Женя осторожно огляделся, ища глазами себе место на детской площадке и никогда не находил. Он искал к кому подойти, на какую лавку сесть, о чём заговорить. Мысли не лезли в маленькую голову, слишком загруженную для своих лет. На секунду Жене показалось, что у него упало сердце, когда он услышал слишком родной голос. — Женя! - мужской голос звал шёпотом, и мальчик обернулся, увидев отца, что сидел на корточках по ту сторону невысокого забора, обрамленного нашествием виноградных лоз. Он выглядел так, словно не решался зайти, будто его отсюда погонят огнём и вилами. Женя обернулся ещё раз, и аккуратно, будто играя в шпионов, подбежал к забору. Он, повторяя на папой, присел на корточки. — Пап, почему ты не зайдёшь? - он наклонил голову и тоже стал говорить шёпотом. В их семье и шёпот, и крик были достаточно равноценны по мере использования настолько, что Женя привык стремительно переключать режимы. — Ты не забираешь меня? — Жень, сегодня мама тебя заберёт. - быстро отмахнулся отец, немного улыбаясь. Ямочки на щеках настолько выделялись, что Жене всегда казалось — их просто продавили пальцем. И как пластилин, сами по себе они формы они не поменяют. Нос с едва заметной горбинкой и высокий лоб. Папины острые скулы могли порезать, подбородок обрамляла лёгкая щетина, а голубые, почти серые глаза всегда смотрели одинаково. И только тонкие губы и аккуратные брови передавали какие либо эмоции. — Можешь кое-что для меня сделать? Только не забудь. — Могу. А что? - Женя иногда оглядывался, и в правду чувствуя себя настоящим шпионом, хранящим какую-то страшную тайну. Или пытающимся узнать её. — Пожалуйста, передай маме... Пожалуйста, не забудь, Женя, - его голос стал тяжелее, а взгляд проницательней, поэтому у себя в голове Женя поставил касету на запись, которая отчётливо запишет папину просьбу. — Сегодня я задержусь на работе, буду поздно. Пожалуйста, передай ей когда она придёт. Ты же знаешь что бывает. «Передать. Передать. Передать.» — Почему ты сам ей не скажешь? - как бы Женя не радовался доверию отца, такая важная просьба, от которой зависит последующий семейный вечер, слишком напрягала детскую память. — Она не берёт телефон. Кажется, сел. — А почему ты приехал ко мне, а не к ней? — До тебя мне недалеко. - папа повернул голову, расфокусировав взгляд, потом снова вернул его на сына. — Ближе, чем до дома. - он быстро привстал, и мельком глянув на стоящую у пятиэтажки напротив сада машину, интуетивно отряхнулся. Женя тоже вскочил на ноги. — Женя, пожалуйста, хоть ты сегодня не разочаруй меня, хорошо? - папа развернувшись окончательно, переступил через бордюр, и так же быстро добавил, стремительно уходя. — И слушайся Марю Санну! Женя хмурился всегда, когда отец как либо сокращал отчества или коверкал имена. Всегда важные представления о серьёзных людях разбивались о стену дворовых привычек. Так у него важная, статная, и не менее строгая Мария Александровна превращалась в заводную девчушку Марю, так ещё и Санну. Папа превращал взрослых людей в ребят одним упоминанием. Так — уже сорокалетняя женщина становилась девчушкой, начальник становился районным стержнем, а неоднозначная и требовательная бабушка превращалась в обажаемую тёщу. — Я всегда её слушаю. - чуть громче буркнул Женя, хлопая глазами в след уходящего папы, пока тот, кажется, уже его не слышал. Серое небо постепенно сменяли сумерки, а после и ночная гладь. Тёмные окна скучающих хрущевок постепенно загорались, люди стремились с работы домой. И у садика, обитавшего едва ли не на окраине, змейкой пролетали спешавшие на отдых машины. Правда, Женя этого не видел. Он сидел за детским столиком в тишине, по которой отдавались шаги стучащих по помещению каблуков. Смотреть было не на кого. Дети, собирающиеся домой, взрослые, либо терпеливо помогающие им собраться, либо раздражённо подгоняющие, уже сидели по квартирам. Наблюдать за, пытающейся кому то дозвониться, воспитательницей по началу было интересно. Только потом, когда она всё взвинченней начала наматывать круги по группе, Женю уже начало немного укачивать. Мальчику не нужно было много времени или сил, чтобы понять такую очевидную вещь. Мама забыла про него. Не пришёл и папа. Правда, Женя знал, что тот занят, поэтому не брал его в счёт тех, кто мог бы его забрать. Да и сказать о том, что отец мог забыть о нём, у мальчика не поворачивался язык. Он же приходил сегодня, специально предупредил. Можно сказать, навестил. Значит ли это, что он о нём не мог забыть? Другое дело мама. Женя не был бы так расстроен, если бы его оставили здесь. Если бы забыли, не навещали — да. Он был готов жить здесь с пониманием того, что о нём помнят, нежели в собственном доме, где навязчиво витало чувство абсолютной никчёмности в родительских глазах. Капроновые колготки, юбка ниже колен, старые туфли, свитер, горло которого ещё приходилось подворачивать, дешёвая дубленка и морщинистое лицо. Маря Санна, кажется, за всей этой тонной неряшливого макияжа хотела скрыть старость, замаскировать её, спрятать или прогнать. Она велит одеваться. Женя обещал слушаться. — Я надеюсь, ты уже взрослый мальчик, и мне не придётся тебя одевать. - она была раздражена, и поджав красные губы, ушла одеваться сама. Женя нехотя затопал в раздевалку. Женя, и сам того не поняв, оказался на улице. Только вот, к его сожалению, это совсем не возбуждало. Носки в тёплых ботинках неприятно давили сшивом на пальцах, а штаны, натянутые поверх толстых колгот, неудобно скомкались. Пока в лицо сломя голову неслись хлопья снега, волосы неприятно лезли в глаза, когда шапка немного съехала на бок. Женя плёлся за воспитательницей так тягостно, что той каждый раз приходилось дёргать его на себя, сжимая руку так крепко, что мальчик ещё сильнее терялся, нелепо стараясь успеть за куда-то стремительно несущейся женщиной. Невольно, даже совсем случайно, на его лице мелькнула улыбка, когда он представил, как строгая тётя его не тащит, а спокойно несёт в руке, пока он — красно-белый ветроуказатель, развивается по воздуху. И ему никуда не нужно спешить. И ни обо что не нужно спотыкаться. Женя сильно удивился, когда воспитательница резким движением руки его остановила. Мальчик покорно стоял, за нелепостью своего облика не видя что происходит. И будто заново, мир ему открылся, когда холодные пальцы Мари Санны разгладили и заправили под шапку две стороны лезущих в глаза волос. Он снова увидел её уставшие глаза, накрученные волосы, в которых застряли снежные хлопья. Женя слабо улыбнулся, молча ожидая, пока она встанет с корточек и снова потянет его в глубь спальных районов. Только Мария аккуратно поправила шарф и шапку, встала неспешно, тяжело выдыхая, извлекая виднеющийся у самых губ пар. Она опять взяла его за руку, но темп замедлила. Пусть, Женя всё ещё не мог идти спокойно, но думал, что это гораздо лучше. Он хотя-бы видел на что наступал и мог дышать. Всё родное мелькало прямо перед глазами. Женя понимал, что ещё пару каких-то минут и он снова окажется в оковах тёплой квартиры. Ну и плевать, что просторы холодного мира ему ближе. Он даже видел собственное окно, в котором свет не горел. А вот в соседнем — как раз таки. Родительская спальня едва ли залита тусклым светом и только тени от мебели виднеются на потолке восьмого этажа. Ларёк у дома тоже светился, а рядом с ним в пакетах что-то перебирала тётя Рая. Правда, никакая она не тётя, а лет так пятнадцать уже какая бабушка. Женя отвернулся, пряча лицо, невольно вспоминая указ мамы не говорить с ней, не смотреть на неё, и даже не попадаться на глаза. А сейчас — в особенности, когда он идёт по темноте за руку с какой-то женщиной. Мама говорила, что слухи ползут быстро. Правда, Женя сомневался, что тёте Рае вообще было интересно что-либо. Но наставления мамы слушал на интуитивном уровне, хоть и не понимал, что такого страшного сделала старая тётя Рая? Может, лишь то, что когда-то была подругой бабушки? Стуки в дверь сначала старались быть сдержанней, а после стали всё яростнее. Щемящее чувство страха сдавило грудь, когда послышался пугающий щелчок двери. За ней сразу показалась растрепанная мама, в замшевом халате, и кажется, была напугана. Или взволнована. Она прикрывала рот рукой, слегка хмурясь. Она смотрела прямиком на Женю и мальчик смотрел в ответ. С вызовом, волнением, страхом и интересом. С вызовом для мамы — для того, чтобы она его приняла и выдала что-то новое. С волнением за неё же — за её здоровье, растрепанные волосы и запыханный вид. С страхом за неё и папу, за себя, ведь почему-то этот испуг матери был настолько чужим, что сам и вызывал страх. И с интересом того, что скажет мама сейчас? Ему, воспитательнице. Скажет ли? Кажется, Маря Санна нахмурилась и сильней сжала руку. Мама теперь смотрела на неё, будто пытаясь разобрать что происходит. А Женя всё глядел на маму. Искал в ней что-то, за что можно зацепиться. Хотя, за что можно цепляться? Зачем? Жене хотелось любви. Всем хотелось любви, и все ей пропитаны — к родным, отчизне или количеству нулей на счету. Но вот она. Мама. Такая земная, приближенная к обычным людям, такая настоящая. Смотрела растерянно, а Жене хотелось тянуть руки. За что цепляться? Вот она — стоит перед ним. Жива и здорова. Жене хотелось вцепиться, обнять, держать и не отпускать. Он хотел, чтобы она его обняла. Тогда всё остальное потеряло бы смысл. — Прошу, простите, - чуть громче Жениных мыслей, принялась оправдываться мама. — После родов у меня жуткие мигрени, я уже ходила по врачам, просто муж сегодня не дома, и я сама не поняла, как отключилась. Женя вспомнил папу — такого бодрого, сидящего перед ним на корточках, так же, как и Мария Санна. — Да, папа просил передать, что он задержиться. - вдруг Женя встрепенулся, чуть шагнув вперёд, и воспитательница ослабила хватку. Но вот мама, кажется, и бровью не повела, продолжая виновато смотреть на Марю Санну. — Простите ради Бога, такого не повторится. — Ну хоть на этом спасибо. - чуть прикрикнула Мария и по стенам подъезда пронеслось глуховатое эхо. Кажется, она закатила глаза, окончательно отпустив Женину руку, и резко развернулась. — Вопиющая наглость. - единственное, что она буркнула, спускаясь вниз по облезлым ступеням. Мама провожала её жалобным взглядом, и мальчику на секунду правда стало её жаль. Она одной рукой, осторожно, пропустила сына в квартиру, не отводя от подъездного окна усталый взгляд. Женя начал быстро и осторожно раздеваться, чтобы не доставлять маме лишних хлопот, пусть у него не всегда это выходило. Мама захлопнула дверь, закрыв на замок. И тут Женя снова увидел её лицо: совсем другое. Раздражённое, но по прежнему, не менее усталое. — Задолбали. - она словно выплюнула это ругателство, шёпотом, отвернувшись в сторону. — Женя. - она повернулась обратно к сыну, сидящему на пуфике уже без куртки. Мама подошла медленно, будто еле держась на ногах. И как и другие, присела на корточки, взяв сына за хрупкие плечи, крепко их сжав. Она говорила чётко, спокойно, не громче обычного. — У меня болела голова. Мобильник сел, а я уснула. Так? - она нахмурилась и Женя осторожно, недоверчиво кивнул. — Так... — Раздевайся и иди в комнату, мне нужно ещё кое-что сделать. Не высовывайся, хорошо? Женя замер, а мама встала в полный рост. Так, перед ней, он был ещё ниже. Ниже, чем обычно. Ниже — хуже, ниже — слабее, ниже — корточки или колени. Женя разделся почти без сил и медленно пошёл в комнату, проходя мимо закрытой двери родительской спальни. Женя не хотел быть ниже, слабее. Не хотел в глазах мамы. Не хотел, чтобы к нему наклонялись, садились на корточки. Он не хотел быть маленьким. Не хотел быть взрослым. Кем же хотел быть тогда?

***

2 сентября. 2017. Сейчас. Женя замолкнул, не глядя Ане в глаза, откинувшись на спинку лавки. Сегодняшняя ночь была особенной, сегодня звезды горели ярче, сегодня он чувствовал себя нужным. Через пару минут кончался его семнадцатый день рождения. — Я не был уверен, что хочу идти, когда ты меня позвала. - Женя наконец повернул голову, вымучивая из себя слабую улыбку. Аня приоткрыла рот, бегая взглядом по лицу парня. — Ну, типа, чтоб подышать свежим воздухом. - он не чувствовал её эмоций, не знал её мыслей и бесконечно жалел о такой откровенности. — И мы оставили этих бедолаг догнивать с состоянии алкогольного опьянения. Женя даже смог хмыкнуть, согнувшись и локтями оперевшись на колени. Двумя руками он держал полупустую бутылку за горлышко. — Вообще, они сами виноваты. Обещали, что не будут напиваться так быстро. - Аня закатила глаза, откидываясь назад, с неподдельным интересом засматриваясь на звезды. — Часов пять они продержались. — Ага, конечно. Лишь потому, что от Юры бутылки прятали. - она выдохнула, недовольно хмыкая, но потом резко согнулась, так же оперев локти о колени. Какое-то время она молчала, опустив взгляд себе под ноги. То, что она услышала... И то, о чём они говорили с Женей сейчас... О ребятах, которые остались пьяными спать на студии. Или о чём они вообще сейчас? Какое это имело значение? — Это всё, что ты скажешь? — В плане? Женя повернул на неё голову, отпивая из бутылки, и Аня наконец-то заглянула в его глаза. Сейчас, под светом тусклого фонарного столба, они казались такими мрачными, почти что темно-серыми. Когда же обычно, светлая голубизна разбавляла тусклость чужих глаз. Аня всматривалась в их пелену. Она была уверена, что друг уже не трезв, но Женя пил иначе. На собственном дне рождения он пил мало, а если и пил, то контролировал себя. Ну, если это — значило "контролировать себя". — Ты мне рассказал что-то настолько личное, а потом мы говорим о... ком-то другом? Женя заметно удивился, тихо переспросив. — Личное? — Я уверена, я вторая, кто знает. - Аня чувствовала чужую тревогу, и почему-то именно сейчас, она впервые не чувствовала себя одиноко, ведь была в компании такого же. Потерянного, пьяного. Но именинника. Особенного. Сегодня Аня хотела помогать и слушать. — После Лёши. Я права? Женя отвёл взгляд, а потом и отвернул голову, улыбаясь, пока смотрел куда-то в пустоту перед собой. Аня чувствовала нервозность этой улыбки. — Насколько бы «Ночная инквизиция» не была родной и слаженной, никто конечно же не будет рассказывать абсолютно всё. - он говорил спокойно, почти умиротворенно, даже уверенно. — Почему ты такой? - Женя выгнул бровь, приоткрыв рот, но тут же сомкнув. — Такой спокойный? Почему ты говоришь о своей семье, как о чем-то нормальном? Почему... они так с тобой? - Аня не смолкала. Она не могла не злиться, и сама не понимала почему. — Почему они так друг с другом? - поправил Женя и усмехнулся, но улыбка пропала, когда он уловил суровый Анин взгляд и нахмуренные брови. — Легче всего — просто говорить, когда ты живёшь во всём этом. - он неоднозначно пожал плечами, делая ещё глоток и предлагая Ане, протянув ей бутылку. Та нахмурилась, но взяла, отпив немного. — Почему я? Почему ты рассказал мне, а не кому-то другому? - Аня отдала бутылку, осторожно вытирая губы тыльной стороной ладони. — Мы знакомы всего два года, когда с другими же ты дружишь в два раза дольше. — Понятия не имею. - честно признался Женя, пожав плечами. И добавил, резко прервав Анин возмущенный возглас. — Просто сегодня ты спросила о том, что недавно произошло, и я почему-то ответил. - он тихо выдохнул и разогнувшись, откинулся на спинку лавки. — В любом случае, мне кажется это было лишним. — Я готова слушать. - резко вырвалось у Ани, но так уверенно, ей кажется, она никогда не звучала. Женя молча смотрел ей в глаза и поджав губы, сдержал смешок. — Тебе весело? — Немного. Я пьяный. - с поддразнивающей улыбкой напомнил Женя, приподнимая бутылку. Но девушка не отреагировала на шутку. Аня готова была слушать, уверенная в том, что здесь, среди родных ребят, помощь всегда взаимна, всегда безусловна и не измеряется во времени и словах. Жене нужно было говорить, не молчать, как он привык, а рассказывать, посвящать. И Аня аккуратно надеялась, что то, что она за ним замечала, обозначало то, как осторожно и не спеша он учится доверять. И Аня непременно готова была учиться с ним. Женя начал осторожно рассказывать, подбирать слова, иногда путаться в них из-за алкоголя, делать паузы. Пока Аня смотрела прямо на него, не смея отвести глаз. Чтобы он продолжал, чтобы знал, что его слушают. Она улыбнулась и подумала, что вероятно, Лёша бы сейчас им гордился. — Если ты разочаруешься во мне, знаешь, я буду к этому готов.