В У К А

Часть III

И навеки.

      

Эмма

      Острая боль пронзила мне веки. Мгновенно, как только открыла глаза.       Нет, я даже их не открыла, а лишь попыталась. Свет из незашторенного окна прожигал мои глазные яблоки. Я, будто вампир под смертельными лучами солнца, закорчилась в муках, извиваясь с бока на спину, накрыла рукой лицо. И до сих пор слышала источник шума, что разбудил меня.       Я занесла руку в сторону, ища вибрирующий телефон и сразу находя на зарядной станции, на которой, — точно помнила, — не оставляла его.       Неизвестный номер до последнего не сбрасывал звонок, и это сделала я. Звонки по личным делам не планировала, а если это связано с работой, то я точно не имела желания отвечать и в это погружаться в редкий выходной день.       Телефон подпрыгнул на одеяле, когда я лениво отбросила его и приподнялась на подушках, до боли начав натирать веки. А после огляделась, точно утверждаясь в том, что находилась дома.       Ощущение домашнего тепла, любимого запаха постельного белья и привычной обстановки вызвали во мне успокоение. Но от него и след простыл, когда я посмотрела на другую половину постели, замечая, что находилась в ней одна.       Обычно Мартин всегда лежал рядом, распластавшись звездой на животе, а одна его тяжёлая рука, лежащая поверх меня, всегда придавливала моё тело к матрасу. Он сладко сопел в подушку с мирной эмоцией, замершей на его лице. Нередко с приоткрытыми своими пухлыми губами, пуская тонкую линию слюны.       Я не любила долго лежать, всегда вскакивала, потому что и так за ночь тело затекало. Немалых сил лишалась, когда пыталась сдвинуть Мартина с себя, если он прижимал меня не только рукой, но иногда и ногой или всем своим боком, обнимая. После приходилось будить его, что было очень сложно поначалу, но потому он свыкся, и пробуждение проходило быстрее. Мы вместе поднимались, заправляли постель. Теперь я занималась этим одна, сразу замечая, что была одета лишь в ночную сорочку, что перекрутилась на талии, оголяя грудь, так как не накинута полностью лямками на плечо. И я не помнила, как надевала её.       Очевидно было мне только, что я уснула в машине и больше не просыпалась. Спала как убитая, что редко. Наверняка, Мартин занёс меня в квартиру. Но неужели и переодел, а я не проснулась от этого? Так странно… Обычно я могла уже погрузиться в глубокий сон, но всё равно проснуться, если Мартин так и не засыпал и пошёл на кухню пожирать остатки еды. Я знала, что он всегда старался не шуметь, но с моим слухом я всё равно просыпалась.       Я расправила сорочку, надев полностью, поднялась с постели, берясь за одеяло, и заправляя её. И перед этим точно заметила, что оставшаяся гладкой простынь на половине Мартина была нетронута, как и непромятая подушка.       Он не спал со мной. Не был рядом. Казалось, что ореол воздуха вокруг тревожно загудел, а ком встал в горле от моего осознания этого факта. Сердце пронзила горечь от одиночества. Я так хотела вернуться домой, потому что это наш дом. И в нём я всегда рядом с Мартином. Если вернусь, значит, всё хорошо.       Но вот, я стояла посреди нашей спальни, покинутая, и была таковой всю ночь. И всё нутро моё подсказывало, что одна не только в спальне, но и во всей квартире. Мартина никогда тишина не окружала. Он мог молчать и не двигаться вовсе, но всё равно было слышно, что он дома.       Я подавила желание пойти в этот же момент на поиски или ответы почему, если его всё же не окажется в квартире, и отправилась в ванную, возвращать себя к жизни. Уверяя себя, что мне вовсе не жизненно необходимо его присутствие рядом. Нет, я не скучала, нет. Подумаешь…       Погром на раковине бросился в глаза. Мартин всегда говорил, что от обилия косметики здесь никогда не было иллюзии порядка, как бы я ни расставляла всё аккуратно и по своим местам. А теперь был настоящий бардак. Моя уходовая косметика намешана с декоративной. Уход для волос стоял по соседству со средствами для лица, хотя всегда они были отсортированы друг от друга и стояли на дальних противоположных краях столешницы.       Когда я уезжала в свою квартиру, прихватив всего ничего, не оставляла всё в таком виде. Здесь всегда был порядок. А это теперь что?       Одной рукой расставляя всё на места, а другой начищая щёткой зубы, я отодвинула контейнер со спонжами, замечая в прозрачной вазочке для мусора два грязных ватных диска.       Да что за фигня?!       Я пригляделась, поднимая диски из вазочки. Чуть влажные. Даже высохнуть не успели полностью. Пользовались не так давно. Следы от тональника и туши, и больше ничего. Я подняла взгляд на отражение в зеркале. И заметила…       Я была без макияжа. Совсем. Только на линии роста ресниц немного осталось.       Мартин… Это Мартин занёс меня домой, уложил, раздел и смыл макияж!       Грустная и одновременно умилительная улыбка криво растянулась на моих губах, что зажимали между собой зубную щётку.       Уже потом, в душе, намыливая кожу, я ковырялась в воспоминаниях о прошлом дне. Как ехали домой, мне было плохо. Мы почти не разговаривали, а после остановки на пути к канатной дороге высказали друг другу все обиды, после которых я была готова умереть от стыда за своё поведение. Потому что вновь именно я высказывала обиды, а Мартин пытался решить недоразумение.       Вытираясь, лениво обмазываясь уходовыми средствами, я не чувствовала ничего другого, кроме знакомой надоевшей грусти вперемешку с ноющим напряжением. И снова стыд, как тошнотворное послевкусие.       Тихое ворчание из моего рта было единственным источником звука.       — Идиотка. — Я с излишней силой растирала средство для кончиков волос меж ладоней и грубо стала наносить, с огромным желанием вырвать себе целый клок в качестве наказания. — Пьяная дура… И надо было рот открыть, да? Надо было вино это хлестать литрами?.. Выглядишь, как конченный алкоголик. — Мой палец ткнул на меня же в отражении. — И как тебе? М? Нравится, чем всё закончилось? Довольна?!       С каждым словом я впадала в гнев всё сильнее. Отражение маячило и маячило, даже когда я опускала взгляд, поднимая очередную банку. В уголке зрения всё равно видела своего главного врага. Себя.       — Тупица…       Желая выплеснуть злобу, я нашла жертву в невиновной банке тоника для лица, что со всего размаха столкнула с края. Аж зубы скрипнули, с какой силой я напряглась.       Банка покатилась через всю ванную под тумбу. Откуда мне же придётся доставать.       — Ну и что это тебе дало?       Выплеск подавленной злости, как минимум, иначе бы лопнула прямо на месте, — ответила себе уже в мыслях.       Кожа ступней громко шлёпала по плитке до шкафа, я нагнулась вниз, запуская руку в пустое, узкое пространство, пытаясь дотянуться. В тишине было слышно только моё кряхтение, но после его резко нарушил звонок телефона. Удар затылка о столешницу прогремел следом, от моего испуга.       — Блять!       Сжимая чёртову бутылку в хватке, я пошагала в спальню, срывая телефон с комода, где оставляла, и ответила на звонок:       — Да! Что?! — я рявкнула, бросив тоник на комод.       Инна по ту сторону трубки ответила тем же недобрым голосом:       — И тебе доброе утро… Хреново?       Гнев отошёл на второй план, отдав первое место слабости.       — Это ты… Да, привет.       Я пошагала вон из спальни по коридору к залу.       — Очень плохо?       — Средне. Скорее последствия хронической усталости от работы, голодовок и съеденных в ноль нервов, которые я вчера, как вишенкой на торте, украсила огромным количеством выпитого вина на пустой желудок.       Заворачивая за колонну у барной стойки, отделяющей кухонную зону от гостиной, я тут же обнаружила собственное спасение в двух бутылках газированной воды, что стояли на небольшом куске бумаги. Поставила звонок на громкую связь, тут же откупорив первую бутылку и освободив записку.       «Вернусь с чем-нибудь получше».       Мартин.       Выпив добрую половину, со звоном стекла бутылки о поверхность стола я издала стон наслаждения. Буквально чувствуя, как ожил иссохший организм, а вода стекала по пищеводу ниже, запуская органы.       — О-о-о. Слышу звук возвращения из мёртвых, — хмыкнула Инна из динамиков телефона. — Что, минералочку у себя там нашла?       — Ага, — причмокнула я, проходя теперь уже поживее в зал и запуская робот-пылесос. А после вернулась в кухню, сразу открывая холодильник. — Ты там как? Живая?       — Я пила в три раза меньше тебя. И хотя бы закусывала. Конечно, я живая.       — Интересно, как там Пенелопа. Твои ставки?       — Блюёт. Фонтаном всё заливает. Я это точно знаю, без ставок, потому что звонила ей.       Я удивительно звонко засмеялась, выудив из холодильника один несчастный йогурт. Но это единственное, что было в холодильнике, кроме соусов и таблеток на верхней части дверцы. По-настоящему боясь найти срок годности, всё равно начала разглядывать этикетку.       — Блин… просрочен.       — Что у тебя там?       Со шлепком о дно мусорного ведра, йогурт был отвергнут. Моё везение, что в похмелье меня не тошнило, но после протухшего точно бы стало.       — Йогурт — всё, что я нашла из съедобного дома. — Я видела смятые упаковки еды из «Мака» в мусорном ведре. Это Мартин ночью уничтожал свою порцию. Но мою трогать не стал, что я обнаружила после: — И остатки «Мака» тут на столе лежат. Но что-то не до них сейчас, честно говоря. Хочется свежего и горячего.       — Ты не у себя на квартире всё-таки?       — Нет. У Мартина. Кхм… У нас с Мартином.       Любила Инну за то, что ей можно было ответить коротко, а дальше она уже сама переварит и сделает выводы. Пенелопа бы задавала вопросы о нашем с Мартином примирении, как прошло, чем завершилось, подтрунивая о примирительном сексе. Но Инне это и не надо было. Раз я у нас дома, значит помирились. Только вот это не оказалось бы правдой… Хотя я сама не знала, что правда, а что нет!       Мы поговорили, высказали друг другу всё и объяснились, но… помирились ли мы?       Мартин покинул квартиру до моего пробуждения, даже не дав знать почему. Если он ушёл по работе, то мог бы написать об этом. А если за едой или другими делами, то… тоже ничего не мешало написать более развёрнуто! И вообще, можно было просто заказать доставку и не покидать дом. Чтобы мы были вместе этим утром.       Но он исчез, не дав мне объяснений, а значит и не хотел ставить меня в курс собственных планов и делать их частью.       И это после тяжелой ночи, в утро Дня всех влюблённых, чёрт подери.       Обиделся на меня в ответ и пошёл игнорировать моё существование?       Козёл…       Инна перешла к делу, ради которого и звонила:       — Ты помнишь, что нам надо в участок?       Чёрт, точно…       Я потёрла лоб, зажмурившись.       — Э-э… Да, да, помню.       — Ещё не собралась?       — Я полчаса назад проснулась, в душ только сходила. Голова ещё не высохла.       — Ну и хорошо. Я начинаю собираться. Ты тоже за это время можешь собраться, и я заеду за тобой. Остальные тоже уже в пути. Ни у кого нет желания отставлять это на потом. Лучше сейчас явиться и потом быть свободными весь день.       Я посмеялась, оставшись на месте, и сделала паузу, когда услышала скрежет замка. Шорох последовал следом за тихим хлопком двери. Вернулся.       Я тут же продолжила говорить, отвернувшись к окну:       — Потом быть свободными? А нас не задержат? Откуда такая уверенность, что не арестуют после произошедшего?       Инна успокоила мою лёгкую тревогу от воспоминаний о событиях с незнакомкой и о двух её преследователях:       — Всё нормально. Изуро и Мортимер разобрались. — Я обратила внимание, как Мартин, услышав, что я не спала, не стал продолжать по-тихому, аккуратно входить в квартиру и уже был в гостевой зоне, что осталась у меня за спиной в стороне. На пару секунд он снова затих, возможно прислушиваясь ко мне или заглядывая из-за колонны, а после ушёл. Включилась вода в дальнем туалете, а я продолжила слушать Инну. — Там много информации наскребли за ночь, и глаза не сомкнув. Не телефонный разговор. Но можешь не переживать. Единственная, кто может получить по шапке, это идиотка Пенелопа.       — Жёстко. А мы там не соучастницы?       — Нет. Если коротко: нашлась запись с камер другого дома, что записали виды с балконов дома Пин. Там нас видно: как мы до последнего не действовали, после крика останавливали друг друга, и только одна Пенелопа сдурила. Ладно, я потом ещё расскажу, надо собираться. Но, правда, можешь не переживать. Девушку нашли, мужчины признали свою вину, нашли других свидетелей и записи начала их преследования. Всё путём.       — Ладно. Тогда я собираюсь. Пока.       — Хорошо. Я напишу, как буду подъезжать. Выйдешь к выходу из вашего комплекса? Не могу найти пропускной, чтобы доехать до подъезда.       — Да-да, конечно выйду. Давай…       — До встре…       Я раньше, чем Инна договорила, сбросила звонок, в нервной манере сжимая телефон и сдерживая себя, чтобы неспеша обернуться. Я натянула маску спокойствия на лицо, ступая к выходу из кухни, видя несколько полных, огромных пакетов с продуктами и готовой едой, лежащих горой на диване.       Я стала оборачиваться к выходу в коридор, как тут же в испуге вздрогнула от голоса:       — Куда-то собираешься?       Мартин, возвышаясь, стоял вплотную ко мне. По крайней мере, насколько это было возможно из-за ограничения в его руках, опущенного вниз. Мои глаза удивлённо расширились, но я тут же подняла их к лицу Мартина.       И была поражена, когда не увидела на нём ничего, кроме заметной усталости и некого сомнения, которое он сразу подавил, но я успела заметить. Что угодно он мог спрятать от меня, но только не эмоции, потому что в этом я видела его насквозь.       Его глаза нашли мои, и я первая отвела взгляд, будто заразившись неловкостью.       — Э-э… Да. Мне нужно в участок, должны задокументировать показания и дополнительно опросить. Вроде так…       Мартин скованно наклонил голову, а я осознала очевидные последствия произошедшего ночью не только для себя, но и для нас, потому что они прямо-таки ощущались в повисшей тишине между нами. Всё же Мартин улыбнулся одним уголком губ и скромно поднял букет, что отделял нас.       — С Днём святого Валентина, — на выдохе произнёс он.       Мне пришлось приложить силу, чтобы не только обхватить, но и вынырнуть головой из пышного букета белых гербер. В руках Мартина они казались меньше, но я почувствовала давление в пояснице, когда изогнулась в спине, чтобы одновременно видеть хоть что-то и не помять, пытаясь прижать и не выронить.       — Ой… спасибо…       Теперь я надеялась, что всё ранее в нём мне просто показалось. Хотелось, чтобы Мартин, как раньше, просиял, довольный собой и моим восторгом, нагнулся, позволяя отблагодарить поцелуем. Но он этого не сделал. Лишь долго изучал моё лицо странным взором, задавая немые вопросы. Мне ли? Или самому себе? А после опустил взор в букет, долго глядя в него задумчивым взглядом.       Скажи же что-нибудь. Хоть что-то! Дай мне понять, что не разочаровала тебя. Что мы не потеряли то, что между нами было, отдаляясь и бесконечно теперь сомневаясь.       Я вздохнула, и это вывело Мартина из раздумий. Он кивнул и пропустил меня в коридор, наверное, подумав, что я хочу пройти, поставить цветы в вазу. Или искал повод просто закончить эту непонятную сцену.       Мы разошлись в разные стороны. Чего мне точно не хотелось.       

***

      Инна написала, что немного задерживалась из-за пробок и остановки заправиться. Это позволило мне одеться, накраситься и спокойно разобрать букет на несколько ваз. Одну самую большую я поставила в спальне и остальные три начала разносить по оставшимся помещениям: кабинет Мартина, зал и кухня. Последний я держала в руках, пропуская перед собой робот-пылесос, проходя дальше в зал и поворачивая в кухонную зону. Уже заметив, что Мартин убрал пакеты с дивана и занимался ими в кухне.       Удивило и то, что Аметист проигрывала песню «Into It» от Chase Atlantic, хотя Мартин не выносил общение с нашей станцией. Буквально игнорировал её существование. Может просто подключил песню через телефон?..       Я прошла ближе, пока Мартин что-то нарезал на кухонной тумбе. Ваза с цветами звякнула о стеклянную поверхность стола, и я краем глаза заметила, как сразу же расправились плечи Мартина. Будто даже не заметил моего появления до этого. Опять задумался? Он толком и не переоделся, стоя в привычном образе: чёрные брюки с такой же кофтой.       От непонимания, за что взяться, — уходить и ждать сообщение от Инны где-то в другом месте было бы глупо, — я сделала вид, что засмотрелась в окно, а в нервно дрожащих пальцах стала мять висящий тюль.       Голос Мартина, как делал всегда, успокоил меня:       — Отлично выглядишь… — тихо произнёс он позади.       Я обернулась, не понимая, что такого он увидел. Огладила бока, пожав плечами.       — Просто джинсы. Просто рубашка.       На мне и правда были только чёрные джинсы-клёш с зелёной шёлковой рубашкой, а на шее — золотая подвеска, которую Мартин подарил мне на прошлый День всех влюблённых. Я надеялась, что он её заметит. Очень сильно надеялась.       Нож в руке Мартина замер. Он оглядел меня снизу-вверх.       И повторил уже настойчиво:       — Ты отлично выглядишь… По крайней мере для человека после долгой ночной пьянки.       Смешок и появившаяся следом улыбка заразила и меня, хотя я напрягла щёки, чтобы не поддаться желанию ответить той же эмоцией. Потому что искренне не понимала, как себя вести.       — Это просто макияж. Немного. Чтобы освежить отёкшее лицо после вина.       Мартин недовольно скривил губы, но спорить не стал. А мне так хотелось, чтобы, даже в такой глупой теме, он разговорился. Стал бы чуть ярче тёмной тучи, что висела над нами.       Я сунула руки в задние карманы, переминаясь с ноги на ногу и наблюдая, как он завершал сборку овощной тарелки.       — Как самочувствие? Тошнило утром?       — Нет. Было одним словом плохо. Но… ты спас меня оставленной водой. Спасибо. Думала, иссохну. Ещё и холодненькая, газированная.       — Я рад, — коротко сказал Мартин, покосившись в сторону и рявкнув: — Аметист, сделай тише!.. Пожалуйста!       — Поняла Вас, Мартин! — проговорила помощница из зала, убавив громкость до средней.       Я удивилась.       — «Мартин»? Она назвала тебя по имени, а не «Господин»?       В тот же момент он обернулся, поднимая тарелки и расставляя на стол. После вернулся снова к тумбе и донёс последнюю большую тарелку и заварник с чаем.       — Ага… Покопался в её настройках. Теперь она определяет нас двоих по голосам, а не делит по полу и обращениям «Госпожа» и «Господин». Чем только Эдриан думал, когда настраивал её…       Я поддержала разговор, цепляясь за тему, лишь бы снова неловкость не заполонила пространство:       — Понятно. Я тоже думала заняться настройкой, но у неё такое дурацкое и тормознутое приложение.       — Я передал это Бобби через Эдриана. Должны настроить «оптимизацию» или как это там называется. — Мартин последний раз поднял приборы и указал ими на стол. — Садись, поедим, а потом я отвезу тебя в участок. Там к какому времени нужно подъехать? Мы успеваем? Я не долго возился?       Блин…       Мартин сразу настороженно посмотрел на меня, замечая сконфуженный, бегающий взгляд.       — Я еду с Инной. Она сама позвонила и сказала, что все едут к одному времени, и заедет за мной по пути… Тебя не было дома, и я не отказала. Думала, что у тебя есть планы, раз ушёл.       — Тогда я могу забрать тебя…       Но я тут же перебила:       — Я бы хотела доехать до своей квартиры.       Мартин, словно сдавшись, едва кивнул, опустив взгляд. А я оглядела его, понимая только сейчас, что он подслушал, после получил подтверждение моего скоро отъезда и потому не переодевался в домашнюю одежду.       Я не могла стерпеть это и отмела все его сомнения:       — Чтобы забрать вещи. Только ради этого.       Тогда Мартин уткнулся взглядом в пространство и отодвинул мне стул. Будто и эта новость не стала для него облегчающей. И не дав мне предложить встретиться после, чтобы он забрал меня из квартиры.       — Понял. Садись, тебе нужно поесть.       Я оглядела стол, видя нарезанные фрукты, овощи, ароматный чай и несколько тарелок, на которых была уже готовая еда, завернутая в фольгу. Мартин оглядел вместе со мной, после чего побарабанил по карманам, так и не найдя, что определённо искал.       — Секунду, — отошёл к выходу, — я сейчас. Садись пока, начинай.       Мартин быстро ушёл из кухни и зала, копошась, по звукам, в прихожей. За это время я раскрыла фольгу, сразу же ощущая, как как во рту собралась слюна, стоило запаху горячего и сочного мяса подняться к моему носу. Я обнаружила, конечно же, свои любимые рёбрышки, с аппетитной корочкой и стекающим жиром. Во второй тарелке был огромный окорок, такой же густо обмазанный запекшимся соусом и украшенный зелёным луком. В третьей тарелке была румяная картошка на гриле.       Идеальный завтрак для нашего дома.       Я сразу взялась за тарелки, накладывая сначала Мартину. Конечно, до краёв. А сама сунула себе в рот рёбрышко, пока взялась и за свою тарелку, специально не накладывая много, так как Инна могла вот-вот написать.       И именно это она и сделала.       Я заметила вспыхнувший экран своего телефона, взяла, прослушивая голосовое сообщение от Инны:       Люди с ума посходили. На дорогах кошмар, все куда-то рвутся, дома не сидится! Надеюсь, что через минут двадцать буду. Прости, что поторопила.       Телефон Мартина напугал меня, завибрировав на тумбе. Я подошла, увидев имя самого старшего брата. Он не имел привычки звонить дольше двух гудков, и потому быстро сбросил.       Я написала Инне: Ничего. Позавтракаю как раз.       Инна ответила голосовым сообщением: Уже обед. Кто завтракает почти в два часа дня?!       Я: Тот, кто встал в полдень.       Мартин быстро вернулся ко мне, сразу взяв графин с водой, налив один стакан. А после поднёс ко мне на сторону стола и стал раскрывать какую-то упаковку, высыпая порошок в воду и взбалтывая.       Я вопросительно промычала, указав подбородком на стакан, пока присосалась со всем аппетитом к рёбрышку.       — Я позвонил твоему врачу, спросив, есть ли какие-то средства, чтобы смягчить удар по здоровью от выпитого алкоголя. Ты же вино пила, и всё? Я только его назвал врачу, и он велел приехать к нему за рецептом.       Я вынула обкусанное рёбрышко из рта.       — Но мне уже намного лучше. Ты знаешь, я не люблю пичкать себя лекарствами без крайней надобности, за исключением простых витаминов.       Мартин поморщился.       — Да, знаю, но… Вовремя принятая мера обезопасит малыша, если ты уже беременна. Так врач сказал.       Аппетит вышибло из меня мгновенно. С трудом я пропихнула кусок мяса в горле.       И приняла протянутый бокал, не имея никакого желания касаться этой темы. Если откажу, не объясняясь, Мартин задастся вопросами, на которые он сразу же захочет получить ответы. А если я их не дам, то будет мучиться, гадать. Станет только хуже. Мы и так погрязли в пропасти от неоговоренных проблем и моих дурацких обид. Но у меня не было желания сегодня говорить о несуществующем во мне ребёнке.       Я подняла стакан к губам.       — Спасибо. Да, думаю так будет лучше. — И тут же перевела тему: — Тебе звонил Коди.       Мартин сразу нашёл свой телефон и присел ко мне за стол, начиная завтракать. Долго копаясь в телефоне и что-то яростно печатая, он тихо ругался себе под нос и вздыхал.       Выпивая кислую от лекарства воду, я всё это время изучала со стороны, пока он резко не швырнул телефон на стол и поймал мой взор на себе. Мартин отвёл взгляд первым, опадая устало на спинку стула, и потёр лицо обеими ладонями.       — Прости. Не обращай на меня внимания. Я каждый раз думаю, что вот освободил себя от одного из сотни дел, как мне добавляют ещё с десяток.       — Что случилось?       — Да так… Я только был в офисе, как снова пишут, чтобы явился для подписи каких-то документов, что приехали курьером из филиала. Новый заказ.       — Понятно.       Я сунула кусок в рот, всё равно не отлипая взглядом от Мартина, пока он снова поднял телефон, среагировав на очередное уведомление о неопределённом звонке. Сбросил, точно так же, как и я, не любя звонки от незнакомцев. Тем более, что это его личный телефон, а не рабочий.       Мартин вновь поймал мой взгляд.       Я сразу озвучила причину такого внимательного наблюдения, одновременно, как повод вновь не уходить в неловкую тишину.       — Выглядишь уставшим. Будто не спал всю ночь. — Намёк о знании, что он не спал со мной, был прозрачным.       Мартин размял плечи и стал осматривать стол, быстро находя заварник и налив чая нам обоим.       — Да, я… Много работы, как и сказал.       — Понятно. Но нужно было хоть немного поспать. Неужели всю ночь приходилось заниматься?       — Я лёг, но поздно.       Куда ты мог лечь, если в кровати тебя не было!       Ответ в моей голове появился сам собой. Мартин спал на диване. Скорее, в своём же кабинете. И это моя вина, что он предпочёл быть там, а не со мной. От этой мысли я будто проглотила язык и уже молча продолжила есть. Но это не было похоже даже на трапезу. Аппетит безвозвратно исчез от происходящего между нами. Мартин сидел уставший, молчаливый и вовсе не похожий на себя. Совершенно противоположная сторона его привычному поведению при наших ссорах. Он всегда разговаривал, всегда боролся.       А сейчас выглядел, будто сдался.       И это было хуже самого страшного кошмара для меня.       

***

      Дверь в подъезд хлопнула за мной, подталкивая порывом воздуха вперёд.       Консьержка подняла голову с книги, оглядев меня и скромно улыбнувшись.       — Эмма, здравствуй.       — Здравствуйте.       Мы обменялись кивками, и я быстро направилась к лифту, поднимаясь на свой этаж и отогревая руки собственным дыханием из рта. На улице светило солнце, но ветер был ужасно сильным и пробирающим до костей.       Приближаясь к квартире, я сразу увидела посылки у двери, которые не заказывала. Точнее одну коробку, да, я заказывала один товар, и это был, скорее всего, он. Но другие две, стоящие стопкой, я не узнавала. Я прочитала записку на верхней коробке.       «Признаёмся тебе в вечной любви, строгая, требовательная начальница! С праздником!».       — Девочки мои.       Улыбка растянула мои замёрзшие и сухие губы. Я сфотографировала коробки и отправила Пенелопе, надеясь, что девочки нашли сегодня мои подарки с валентинками на работе. Я попрятала коробки у их шкафчиков.       После стала поднимать, пытаясь одновременно отпереть неподатливую дверь. Стоило отогреть пальцы, но я так рвалась сюда, чтобы всё забрать и не приезжать больше. Перед смертью не надышишься. Поэтому, даже со всем нежеланием входить, я отперла дверь и вошла в темноту квартиры.       Она была крошечной и давно требующей ремонта. Но я до последнего не занималась им, уделяя больше внимания уюту. Содрала старые обои, покрасив стены в белый. Покрасила старый ламинат, сверху набросала ковры. Ошарпанную кирпичную кладку у кухонной зоны задекорировала. За копейки на распродажах набирала декор, заменила верхний свет на гирлянды и настенные бра. Старый, обшарпанный и уже не складывающийся обратно из спального места диван накрыла разноцветными пледами.       В этом всём я видела что-то намного большее, чем полностью всё демонтировать и сделать капитальный ремонт. Но не занималась я этим также из-за проблем с самим домом, что был очень старым, и от конфликтов с братом, что всегда попрекал меня наличием своих стен, когда ему до сих пор приходилось жить в съёмной, с ребёнком и женой.       Но я ли его заставила? Квартира досталась мне от матери, а мы с Логаном были сводными по отцу. Я предлагала Логану переехать сюда, мол, делай ремонт да заезжай. Мне не жалко, и мама всегда любила Логана. Но брат кривил носом и всё равно держал на меня обиду. Будто он просто хотел дуться. Есть повод или нет.       Порой, я не понимала за что мне он такой достался. И всегда завидовала Мартину, потому что у такая большая семья, что всегда была ему поддержкой. А у меня за плечами множество конфликтов, с каждым годом взросления. Родители любили меня, да, как и я их. Но иногда казалось, что они или разочарованы, не понимали меня. Или всего-навсего не хотели понимать. Разница взглядов разных поколений и гиперопека во всей красе.       Мне было легче поддерживать общение с родителями на расстоянии. В таком случае они просто лапочки. Но, гостюя у них, я не могла выдержать и больше двух дней.       Я только вошла, а уже углубилась в мысли о своей странноватой семье.       К чёрту…       Войдя в свою крошечную студию, я сразу пошла с ванную, собирая всего ничего из косметики, что впопыхах взяла, уходя после ссоры с Мартином. Потопала после в кухню, поднимая шоппер, в котором и привезла всё.       И стала оглядываться. Почувствовала, как поморщилась от неприятного нахождения здесь.       Мне не особо нравилась эта квартира, но никогда не жаловалась. У кого-то и такого не было. Но она всегда напоминала о странных отношениях с семьёй. А теперь самых тёмных красок атмосфере добавляло знание, что именно здесь я проживала ссору с Мартином. Здесь я злилась, скучала и плакала. Здесь я тосковала так, что была готова волосы на голове рвать, но лишь бы не поддаться желанию вновь позвонить и всё простить. Всё, что могла себе позволить забыть и не могла. Здесь я получила результаты обследования Мартина и поняла, что наша мечта, скорее всего, так и останется ею, не исполнившись.       Я тут же вспомнила, что через два дня нам назначено посещение врача. А Мартин даже не знает результаты своих анализов… Где мне найти силы, чтобы решить это?       В тишине я продолжила собирать вещи, как почувствовала вибрацию телефона на столе, где выложила его. Как и рассказывала, мне очень полюбилась Аметист с её упрощающими жизнь функциями. Сейчас же, прибираясь и собирая вещи, я скомандовала ей, работающей через приложение на телефоне:       — Аметист, включи, пожалуйста, функцию зачитывания уведомлений.       Аметист из динамика телефона ответила мне молниеносно:       — Включила! На Вашем телефоне есть два непрочитанных уведомления…       В этот момент я собирала мусор на кухонной зоне, неподалёку от телефона.       — Да, давай, прочитай, что там.       — Первое: пропущенный звонок от незаписанного в Ваших контактах номера. Перезвонить?       — Нет. — Спрятала я волосы за уши и начала мыть посуду. — Не надо.       — Хорошо, поняла Вас. Второе уведомление: сообщение от контакта «Пинни-пух»: Ух ты! Да, мне тоже пришёл подарочек от девочек! Ты ещё не открывала?       — Аметист, ответь на это сообщение: «Нет. Потом посмотрю. Домой повезу».       Помощница помолчала, явно прогружая информацию и вскоре ответила:       — Отправлено!       Я не успела домыть посуду, как Аметист зачитала новое сообщение: «Аккуратно! Там бенто-торт в виде сердечка!».       Я закатила глаза, будто Пенелопа бы увидела, и продиктовала ответ: «Ну и зачем ты спойлеришь?»       Скорый ответ Пенелопы помощница проговорила, пока я затягивала мусорные пакеты и убрала под раковину ожидать моего ухода: »Должна была предупредить, прости. Нам курьер немного помял. Надеюсь, с твоим так не поступили. Торт супервкусный! Я почти подралась с моими зайчиками за него».       Я сразу глянула на стопку. Коробки три. Одна моя. Другая с тортом от коллег. А третья?       Любопытство заставило отложить сборы и заглянуть в коробки. Где был торт, я поняла по весу и наклейке от кондитера сбоку на коробке. Моя посылка была тоже лёгкой, небольшая коробка гремела внутри.       А последняя была увесистой, внутри ничего не двигалось, когда я чуть тряхнула.       Я отправилась за ножом в кухню, а после быстро расправилась со скотчем на упаковке, раскрывая. Внутри была ещё одна коробка меньше, с уплотнительной бумагой по бокам. Мне пришлось повторить то же самое с ещё двумя коробками, что были одна в другой. Упаковали на совесть.       В итоге я добралась до последней полностью чёрной кожаной коробки, с золотыми, вытянутыми, минималистичными вензелями и надписями незнакомого мне бренда. Так мне показалось поначалу. Но потом я узнала бренд, ведь им пользовался Мартин.       Я тут же положила себе на колени подарок, нажала на боковую кнопку, и механизм щёлкнул, самостоятельно откидывая крышку. Бархатный мешочек тёмно-зелёного цвета сливался с внутренней обшивкой коробки, и я оттянула его, оголив подарок.       На солнечном свете из окна блеснул набор из двух минималистичных браслетов из белого золота, украшенных изумрудами. А между ними уже тикали массивные наручные часы, обрамлённые такими же яркими, но крупнее размером, изумрудами. Основание циферблата так же блестело металлическим зелёным оттенком. На внутренней части часов я увидела маленькую гравировку бренда, а большими буквами было выведено:              

«Люблю тебя. До безумия. И навеки».

      Мой подбородок задрожал, предупреждая о накатывающих слезах. И я их не прятала. А от кого мне их скрывать? Я находилась там, где и ожидал Мартин, отправляя свой подарок.       В одиночестве, в своей квартире. И без него.       И ситуация не стала лучше, чем я бы хотела, когда была здесь в последний раз. Та Эмма очень хотела встретиться, потому что так бы всё решилось. Даже с моим упёртым характером. Потому что Мартин пинками бы привёл меня к диалогу.       Так и вышло, но что в итоге?       Ничего. Ровным счётом ничего.       Я стёрла слезу с щеки, видя, что она была мутного чёрного цвета. Дурацкая тушь. Стойкая, несмываемая. Ну, конечно. Но я всё равно ею пользовалась, так как очень уж нравилась.       Я направилась в ванную, находя салфетки и начав поправлять макияж, будто это отвлечёт меня от глупых мыслей.       Но я только и думала, до чего нас довела…       Мартин так стремился найти меня, выведать все переживания, которым мне всегда так сложно находить описания. И он бы понял. Он всегда находил пути к моему строптивому характеру. И никогда не принижал чувства. Безгранично ими дорожил.       А сейчас закрылся.       Почти нехотя принимал моё присутствие дома, даря только сухие взгляды и короткие обращения.       Он ни разу не сказал, что любит меня…       Даже когда время близилось к вечеру, в День всех влюблённых!       А ты ему говорила, что любишь? — обратился внутренний голос, пока я, замирая, глядела на себя в зеркало. Прямо в свои же глаза. — А ты дарила ему сегодня хоть одну искреннюю улыбку? Позвонила, когда не нашла дома? Встретила у двери, когда он вошёл? Помогла ли с готовкой? Спросила ли, где он был? Ты только подумала о том, какой он козёл, даже не задумавшись, что он бодрящему сну предпочёл пойти за едой. За лекарством для тебя, дуры! Он смущён твоей же сухой реакцией утром, а теперь ты задаёшься вопросом, почему всё так? Да, он был неправ, и да, он извинялся. Искренне! А ты?! Никогда не посидишь и не придумаешь слов для объяснений. Мартин должен сам обо всём догадаться. Ты же гордая сука, которая никогда лишний раз не сотрёт это вечно стервозное выражение лица. Никогда не отразит на лице то, что тянется к нему из души. Гордая? Вот и сиди в одиночестве. Ты Мартина не заслужила.       И я пуще разрыдалась от собственной ничтожности.       Накатило чувство, что было сильнее ночного срыва. Со мной всегда так: сначала я не поддаюсь диалогам из-за упёртости и неумения объясняться, а как только полностью проникаюсь проблемой, меня захлёстывает. Вновь не нахожу слов, потому что к тому времени глубоко утопаю в стыде и ненависти к себе.       От того, как полностью прочувствовала вину, я впилась в волосы на голове. И разрыдалась ещё сильнее, лишь задумавшись о том, что нас больше нет. Какими были раньше. Грудная клетка задрожала от плача, когда я лишь вообразила, что мы больше не вместе. Что я потеряла Мартина. Что мы отдалились, и пути назад нет. Не после такой затяжной и сильной ссоры.       Но я была не согласна.       Нет-нет-нет… Нет! Я не вынесу этого! Я не хочу его потерять!       И тут же я разомкнула веки, заставляя себя успокоиться. Не давая возможности надоевшему характеру взять верх в выборе между гордостью и тем, что так дорого. Чего лишусь и никогда больше себя не прощу. Изгоняя всех демонов и ангелов, что советниками садились мне на плечи, убеждали в правоте разнополярных мнений. Плевать, как правильно во взглядах других на наши отношения. И советы мне не нужны.       Я не потеряю его.       Я закивала сама себе, будто это имело смысл. Вылетела из ванной пулей, стирая и понимая, что размазываю слёзы. Добежала до телефона, листая и находя номер Мартина. Я ни в чём его больше не винила. Понимала причины настолько неуверенного поведения, что так непривычно в давно знакомом мне Мартине.       Если он потерял все надежды, я приму это. Потому что он очень долго боролся за нас.       Теперь я буду бороться за него.       Хотя мой Мартин сдастся без боя, ведь он никогда со мной не воевал.       

***

      

Мартин

      Маленькая игрушка скатилась с панели, прямо мне в ноги, отвлекая от тяжёлых раздумий. От нервной тряски ноги под рулём, что всё вокруг, казалось, ходуном ходило. Я краем глаза видел, как и мой телефон на подставке трясся. Я накрыл бедро ладонью, стараясь успокоить самого себя.       Но, сидя в одиночестве, пытаясь отвлечься наблюдением за прохожими от уже надоевших размышлений, я был готов вернуться к забытой с детства привычке грызть ногти. Попыток в прошлом было ровно две. На первой я сгрыз большой ноготь в мясо, а на второй меня застукал Мортимер и строго, долго, нудно отчитывал. После я не повторял, но ещё немного, и дойду до таких отчаянных мер подавления стресса.       Я проморгался, чувствуя, как заныли веки. В зеркале заднего вида уже заметил полопавшиеся капилляры на глазах. Опустил взор на бутылку воды в подставке. Резко, под стать нервному настроению, открутил крышку и выпил всё без остатка, гуляя глазами по потоку народа за окном машины у торгового центра, где припарковался. Все куда-то спешат. А солнце уже почти опустилось за горизонт. Почти стемнело. Вот-вот фонари зажгут.       В уголке зрения мигнул телефон, и через миллисекунду я уже держал его в руках.       Не Эмма.       Только этого мне хватило, чтобы почти сразу же отбросить телефон туда, откуда взял.       Но я вновь решил попытать удачу.       Зашел в «Локатор», проверил местоположение Эммы. И его не грузило, после выдав мне то, что я читал десятки раз с того момента, как Эмма ушла. Её локация недоступна.       Выключила. Или даже не включала с прошлого раза.       Может забыла.       Я, с досадным ощущением провала, вернул телефон на подставку.       Как только Эмма ушла, я подумал, что ладно. Не хотела, чтобы я её отвёз, не согласилась, чтобы забрал, предпочитая поехать на квартиру. Наверняка, сбегая от меня.       Я поехал утром в офис, после — за продуктами и предзаказом еды, потому что доставка не работала, что предугадал. То же самое было в прошлом году на День всех влюблённых. Найти столик в ресторане в этот же день — миссия невыполнима. Заказать еду домой — получишь шестнадцатого февраля. Поэтому я всё заказал заранее и навынос, успешно забрал сегодня утром. Заехал за цветами и изменил свой выбор пользу гербер, изучив заранее информацию и узнав, что их часто дарят в качестве извинений. Не знал, поняла ли Эмма… Сдача чертежа и покупки для дома были после вычеркнуты из списка моих дел, как и визит к врачу Эммы. И тогда оставался последний пункт, который я хотел бы скорректировать.       Первый подарок для Эммы. Я назначил его доставку на её квартиру. И хотел забрать к нам домой, раз вернул Эмму туда.       Я доехал, но, поднявшись на этаж, увидел, что на тот момент его ещё не довезли. Стояли только другие, непонятные. Я тогда подошёл, прочитал отправителей, выдохнул, понимая, что никаких тайных поклонников нет. И ушёл, позвонив в службу доставки и смирившись, когда мне подтвердили, что доставка назначена на середину дня. Подумал, ладно. Найду момент забрать подарок.       И единственным положительным моментом в моей голове к отъезду Эммы был тот самый подарок, что уже доставили, а мне пришло подтверждающее сообщение.       Эмма ушла, и я не стал сидеть дома, иначе сошёл бы с ума.       Поехал в офис, раз вызывали. Поработал там несколько часов, лишь бы не возвращаться рано. Даже Мортимер приехать успел, подтвердив, что допрос в участке у Эммы завершён. Успокоил меня тем, что вся компания наших подруг, после полного изменения ситуации от кучи других показаний свидетелей, стали лишь такими же свидетелями. Кроме Пенелопы. У неё дела были посложнее, ей ещё не раз придётся наведаться в участок, но Мортимер пророчил и этому делу хорошую концовку.       Мортимер долго жужжал над ухом в офисе, рассказывая всю историю, без тех моментов, которые не имел право разглашать, но мне было без разницы. Главное, что у наших девочек всё хорошо. У моей Эммы на одну проблему меньше.       Тогда я уже раз восемь попытался посмотреть локацию Эммы, но ничего не получил. И покинул офис, доезжая до ближайшего супермаркета за перекусом, так как ел последний раз с Эммой, и то немного. Я втоптал в рот один рулет и три булки, запивая водой, даже не заметив.       И вот сидел в машине, не зная, куда деться.       Не зная, что делать. И как нам быть.       Чувствуя, что даже тема ребёнка в наших отношениях стала прямо-таки колючей, неприятной. От осознания этого холодок прошёл по коже. Ведь раньше так не было.       В самом начале мы с трепетом и восторгом пришли к тому, что хотим ребёнка. Причём, оказалось, что произошло это одновременно в наших головах, что мы до последнего не знали. До этого мы не поднимали эту тему. Но потом, как пришли с дня рождения Ненси под впечатлением, сели на диван, обсуждали тему детей. Я массировал ступни Эммы после каблуков и заговорил о ребёнке, после чего Эмма резко повернулась на меня.       Я спросил, почему она так смотрит на меня, неужели не хочет, ведь я сказал, что последний месяц хожу с мыслями о том, как часто представляю нас с малышом на руках, а после этих размышлений умираю от желания перейти к этому новому этапу в нашей жизни, но оставлял это при себе. Я ещё не был уверен в своём психическом состоянии, уравновешенности, хотя который год работал с психотерапевтом. Эмма тоже поглощена работой, а мы ещё не сыграли свадьбу. Может, потом бы мы заговорили об этом.       Тогда Эмма долго смотрела на меня, изучающе и будто пытаясь уличить во лжи. Словно я пошутил. Но я сказал, что это не шутка. Чистая правда. После чего Эмма рассказала, что на самом деле тоже за последний месяц часто думала об этом, представляла. Планировала, как сдвинет работу на второй план и что это точно будет стоить того. Что Пенелопа родит, привыкнет к жизни матери, а потом, как Эмма заменяла её, тоже самое будет делать Пенелопа, как Эмма уйдёт в декрет. Думала, как её родители будут рады второму внуку после дочки её брата, Логана. Как мои братья будут мило нянчить племянника, баловать его, а Вера оглушит всех радостным визгом от новости и души чаять не будет в племяннике, как и мы в своё время с Абелем. Часто Эмма по её же словам размышляла о том, каким будет наш ребёнок: высоким, как я или низким, как Эмма, какие черты лица унаследует от каждого из нас, и как ему повезёт с миксом характеров своих вспыльчивых родителей.       Тогда мы оба в ступоре сидели друг перед другом. Я запомнил этот день навсегда, и обязательно буду рассказывать детям, как родители вместе решили явить их в этот мир. Разговором и общим желанием. Эмма наконец спросила: «Ты серьёзно хочешь детей? Это, мать его, очень серьёзный разговор, так что не смей шутить со мной». На что я ответил так, как чувствовал, честно: «Да, душа моя. Похоже, я безумно хочу от тебя ребёнка».       Попытки начались прямо тогда. В ту же минуту. На том же диване. Я не успел закрыть рот, как уже начал целовать Эмму и стягивать с неё вечернее платье, а она сдёрнула с моих плеч пиджак, оседлав меня.       Мы не печалились, когда меньше, чем через неделю у Эммы начались месячные. В следующий месяц тоже. Тогда точно не знали сроков, когда у Эммы овуляция. Тем более, что женский организм — до сих пор ещё не полностью изученная тема. И в нём нет точного расписания. Яйцеклетка Эммы наверняка тоже с характером, которая иногда любит повредничать и вылезти то раньше, то позже, чем мы её ждём с нетерпением.       Спустя пару месяцев Эмма сказала, что по-хорошему нам вообще стоило сначала явиться к врачу, проверить своё здоровье, пропить витамины, менять образ жизни. Мы до сих пор не получали желанные две полоски на тестах. И вполне принимали такой исход, ведь кроме попыток и желания ничего другого не сделали, что нужно было. Могли ошибаться в чём-то сами. Сначала Эмма сказала, что сходит к врачу одна, обсудит саму тему, что мы планируем. Она прошла множество консультаций, больше начала общаться к Крис, что мы заметили с Эдрианом и радовались. Наши девочки начали видеться чаще, хотя раньше их связывала одна лишь общая компания. Конечно, они не испытывали к друг другу неприязни или что-то ещё, чтобы у них были сложные взаимодействия. Вовсе нет. Просто мало общались в наши студенческие годы, потому и не имели тесной связи. Крутились в разных интересах. Сейчас же, когда у Крис стало больше свободного времени, а Эмма перестала быть копией клише-персонажа «нелюдимой, необщительной девчонки», они больше посвящали друг другу времени. Крис, что было заметно всем, стала больше поддерживать Эмму, давала женские советы. Эмма приходила на помощь Крис, когда та была по уши в делах с детьми, а все близкие были заняты, чтобы подсобить. После одного разговора с Крис Эмма сказала, что и я должен сходить к врачу, что я сам давно планировал, но ждал результатов обследований Эммы. У неё едва ли был недобор в витаминах и повышенный стресс. Посоветовали больше заниматься спортом, хотя у Эммы и без того много физической активности.       И вот прошедшей осенью мы вместе пошли на консультацию. Нас посадили на диеты, мы отказались от алкоголя, и вот я уже бросал курить. Последнее было пиздец, как сложно, потому что я не помнил из своих осознанных лет жизни, когда не курил вообще. Я не говорил Эмме, как мне это тяжело даётся, но ни разу всё равно не давал себе слабину, ведь стоял вопрос о зачатии нашего малыша, чего никак не получалось.       В итоге, как бы мы ни старались, и нас постиг период, который переживают большинство пар, что так долго пытаются. Это полная сфокусированность только на зачатии. Мы перестали заниматься любовью. Каждый раз это не было неким нежным, интимным, безгранично страстным процессом. Мы только и делали, что пытались. Каждый раз приходили к этому не потому что хотели друг друга, а потому что уже пора. «В календаре голубые кружочки близятся, надо начинать марафон заранее. Приступаем!..»       Мне первому осточертел этот фанатизм.       Я уже не мог слышать из уст Эммы слова только об этом, не хотел видеть в её глазах стремление только к одному и тому же. Но я видел, как она полностью поглощена одной идеей. Как её это до ужаса волнует, как она не может перестать переживать. Я решился поговорить с ней об этом.       Был долгий разговор, но он будто нас двоих отрезвил.       Мы согласились просто любить друг друга, проходя поэтапно все нужные обследования на разные области нашего здоровья. И вот у меня остался последний анализ, который должный были проверить.       Я всё понимаю уже… Возможно, Эмма нет. Но я знаю, что дело не в нас, не в Эмме.       Дело точно во мне. Эмма здорова, как бык.       Но у меня толстенная больничная карта с самого детства. Я был постоянным гостем в больнице. Моё тело прошло слишком много, а я как мазохист мучил себя ещё больше. Здоровье до появления Эммы не было приоритетом для меня. Не разваливаюсь, тогда плевать. А сейчас хотелось вернуться в прошлое, беззаботное подростковое время, ударить себя, взять за шиворот и потащить в больницу, пока не было настолько запущено. Конечно, тогда я не думал о детях и последствиях образа жизни.       А теперь пожинал плоды того отношения к себе.       В машине, в разговоре с Эммой о ребёнке, я не солгал в своих предположениях, честно надеюсь, что она уже беременна, даже если ошибаюсь. Ничего страшного.       Возможно, я сам себя так успокаивал, хранил надежды, что мои результаты обследований не погрузят нас в ещё большее отчаяние, если Эмма уже беременна. И мне определённо точно не стоило озвучивать свои мечтания. Идиот. По лицу Эммы было видно, как разговор смущал. Она тут же замыкалась и проглатывала язык до следующей темы, никак не поддерживая мною начатый разговор.       Однако вот-вот должны быть результаты моего обследования. И мне боязно…       Я так не хочу вновь видеть разочарование Эммы, когда огласят подтверждение какой-то «болячки» у меня. Которая и влияет на то, почему она до сих пор не беременна, если это так, и я глупо надеялся.       Что-то не так в моём организме, я чувствую это.       Подтверждение огорчит меня, но не так сильно, если бы я не умел анализировать своё прошлое, не задумывался об этом раньше.       Но мы и так уже достаточно много раз расстраивались. Я понимал, что моё расстройство несравнимо с Эммой, ведь именно она в волнении заходила с тестом в туалет, проходила этот процесс и первая видела результат, после чего приходилось показывать мне, стоящему за дверью, замечать печаль в моём лице, хотя старался не выдавать себя. Сразу говорил, что ничего страшного, обнимал её, мгновенно придумывал причины, почему не получилось. Мол, ошиблись с расчётами овуляции или обстановка была не та, я где-то накосячил или ещё что угодно, лишь бы Эмма кивала и не расстраивалась.       Сначала мы были воодушевлены, потом с принятием относились, ждали, после переживали, выматывались, а теперь перешли на этап, когда тема беременности стала больной.       Я всегда считал себя везунчиком. Мне во всём везло. У меня прекрасная семья, отличные друзья, любимая работа и прекрасная женщина рядом, жизнь с которой я видел и планировал до старости. Не повезло мне в самом раннем детстве, и до последнего я думал, что на этом невезение и остановится. Но, похоже, что нет. Решило оно ударить именно в эту важную не только для меня тему.       Я не имел шанса на прощение в этот раз, хотя так пытался ночью. Но, честно, я его не заслужил. Я страшно обидел Эмму, заставлял её переживать за наши отношения, думать, будто что-то изменилось. Добавлял в и без того стрессовую жизнь ещё больше причин для беспокойства. И добил тем, что наорал на неё по телефону. Причём это было так глупо. Эмма из тех людей, кому сложно говорить о своих эмоциях, она только после нескольких дней решилась позвонить мне, поговорить хотя бы так. Она начала с чего-то типа: «Я не вижу тебя по-нормальному которые сутки. Скажи мне, что не так. Я не обладаю каким-то ласковым, мирным характером и могла не заметить, как нагрубила тебе. Но если так… давай хотя бы так, прямо сейчас пого…». И я перебил, наорал на неё, говоря, что занят, за рулём, и неужели это нужно обсуждать прямо сейчас. Я скоро буду дома, и пусть это потерпит до моего возвращения. Это было намного устрашающе, с мешаниной мата и на повышенном тоне. Я был так груб, что в секунду тишины со стороны Эммы и своей пытался понять, это я вякнул своим дерьмовым языком или кто-то за пределами моей машины мимо проходя прокричал в своей личной драме.       Я правда не верил, что позволил себе такое.       А дальше вы сами знаете.       Прокручивая в голове весь наш сложный путь, я вновь дёрнулся к телефону, когда он только-только загорелся.       Но это снова не Эмма.       Звонок от незнакомого номера. Я сбросил его в тот же момент.       Не до тебя сейчас. Даже если ты по важному делу. Даже если кто-то перепутал мой рабочий номер с личным и поделился им ради какого-то предложения. Даже если это сулит мне много денег.       В машине становилось невыносимо душно. И у меня сдавали нервы, что приложенной силы не хватало, чтобы подавить дрожь в ноге. Я поднял игрушку из второго «Хэппи Мила» Эммы, что она так и не распаковала сама, покрутил в руке. И отставил на панель, выудив лежащую рядом пачку сигарет, выходя наружу.       Ветер за меня толкнул дверь. В этот день он был слишком сильным. Я отвернулся к потоку спиной и стал пытаться зажечь первую и последнюю разрешённую мне сигарету на сегодня. Ветер тушил мою зажигалку каждый раз. И в третий, и в пятый раз. И даже в десятый. Вот-вот у меня задёргается глаз.       В последний раз обещая себе попробовать, я вновь попытался, подтягивая воздух в сигарете. Кончик медленно стал загораться, а языка коснулся привычный привкус табака. Ожидаемое облечение не пришло. Я переступил с ноги на ногу, когда над головой загорелись фонари. Глянул в сторону выезда с парковки, оглядел машину с идеей скоротать время на мойке. Ткнул пальцем в пыльное стекло, как за моим же отпечатком секунда в секунду вспыхнул экран телефона. Я уже не имел надежд, но что-то мне подсказало присмотреться с моим плохим зрением и прочитать, что там вновь требуют от меня.       И как ошпаренный выплюнул сигарету, прочитав имя на входящем звонке.       Я ответил, предположительно, после первого же гудка.       — Эмма?       Её голос я услышал сразу же. И мне не нравилось с какой тревогой и дрожью он звучал.       — Мартин… — Эмма неровно проговорила моё имя, сделав паузу. — Ты… дома?       — Нет. Нет, я не дома. — Чувствуя неладное, я уже прокрутил ключ зажигания, выезжая с парковки.       — А где ты? — Снова с тяжёлым придыханием спросила она. — Я отвлекаю тебя? Ты куда-то уехал?       — Отъезжал в офис. Но я уже свободен! Еду.       — Хорошо. Тогда я тоже скоро приеду. Будь дома, пожалуйста, нам надо… Просто будь дома.       Эмма шмыгнула вдалеке носом, будто отвлекаясь и завершая разговор, как я тут же заговорил, забеспокоившись ещё сильнее:       — Эм, что-то случилось? Где ты?       Что нам надо? Поговорить? Почему она так тяжело об этом говорит? Неужели хочет…       Нет…       — Я… Я на квартире. Но я скоро приеду. Сейчас закажу такси. Ты далеко?       — Нет. Я рядом. И мне ближе до твоей квартиры, чем домой. Да даже если бы это было не так, погоди. Я сам за тобой приеду.       — Не стоит… Я…       Я уже заворачивал по шоссе к её улицам, не оставляя шанса.       — Нет, Эмма. Погоди. Я сам приеду. Скажи, что случилось. Ты плачешь?       — Нет, — тут же заговорила она.       — Ты врёшь. Эмма, не пугай меня. Я уже рядом. Скажи, что случилось прямо сейчас.       — Ладно, ладно. Хорошо. Тогда я подожду тебя…       И Эмма сбросила.       Я забарабанил по рулю, перезванивая ей, но она не отвечала. И как назло попадал на все красные светофоры. Мне точно прилетит несколько штрафов, потому что казалось, что я выезжал на секунду раньше, чем загорался жёлтый, перед зелёным. Я на полном серьёзе газовал ещё на красном.       И мне было наплевать.       Я уже заворачивал на улицу Эммы, видя её дом. И как в нужном окне едва горел свет.       

***

             Консьержка разгневанно орала мне в спину, когда я уже оказался у лифта, барабаня по кнопке. Заглушил машину через брелок, так как пулей вылетел из неё, не тратя там время.       Лифт медленно скатывался, потому я уже понёсся по лестнице вверх, переступая сразу две ступеньки и быстро оказываясь на третьем этаже. Квартира Эммы была последней в коридоре. И казалось весь дом слышал, как огромная туша пронеслась от одного края дома к другому. На этаже ниже наверняка посыпалась побелка с потолка.       Я как умалишённый задёргал ручку двери, обнаружив, что она не заперта. И влетел внутрь, минуя прихожую и залетая в единственную комнату. Судорожно оглядывался, ища Эмму в этом и без того узком пространстве, где место было только для раскрытого дивана, шкафа с зеркалом и кухонной зоны с мелким столиком.       Я около трёх раз, казалось, обернулся на все триста шестьдесят, так и не найдя любимую.       — Эмма?!       Луч света пополз по ковру в коридоре прихожей, и его же перекрыла низкая тень, а дверь в ванную, что я пропустил на входе в квартиру, протяжно скрипнула.       — Эмма…       Я хотел, успокоившись, выдохнуть. Правда, хотел.       Эмма вышла ко мне из ванной живая и здоровая, а я в пути напридумывал всё самое ужасное, что хуже разговора о грядущем расставании. Но тревога взяла меня с новой силой, когда увидел глубокое несчастье в её выражении лица. Безмерная печаль плескалась в зелёных глазах Эммы, предположительно давно вытекая из них струйками слёз, вперемешку с тушью, что сразу же заметил.       Я с непониманием оглядел её. В тот же момент, глядя на меня и становясь ещё печальнее, Эмма потёрла кончик носа тыльной стороной ладони.       — Ты чего? Что случилось?       Я сделал шаг ближе. А Эмма только открыла рот, как её грудная клетка вздрогнула от накатывающего плача. Сглотнув, она опустила руки по швам и слабо наклонила голову.       А затем разорвала мне душу одним лишь настолько болезненно сказанным словом:       — Прости…       — Эмма…       Она вновь затряслась.       — Пожалуйста, прости меня, если сможешь. Но я больше не могу это выносить. То, с чем мы весь день ходим и в глаза друг другу даже посмотреть не можем. Я столько наговорила вчера тебе, и не могу простить себя. Мы всё утро бродили рядом, как едва знакомые. А затем я пришла сюда… — Эмма зажмурилась, а я словно прирос к полу, чувствуя, будто сердце кровоточит от её слёз. — Я пришла сюда… Где так скучала по тебе несколько дней, но тогда у меня были надежды, что всё будет хорошо. Настанет день, когда мы встретимся, не вынося разлуку. Что я сама вот-вот не справлюсь и напишу тебе, умоляя, чтобы приехал. И вновь я оказалась тут, в полном смятении, разочаровывая ту Эмму из прошлого наблюдением, что, похоже, лучше не стало. И едва задумавшись, что…       Сжав кулаки, я безуспешно попытался сдержать озноб в теле, что хватил меня от её горьких слов.       — Если я глубоко ранила тебя, я умоляю, прости… Но только не уходи от меня… Пожалуйста, Мартин…       — Эмма… — Я тут же миновал пространство от середины комнаты к началу коридора на дрожащих ногах. Попытался успокоить, рассказав, что всё совсем не так, как она подумала: — Я и не думал! Любимая, я даже и не думал так поступать. Я… Я просто не знал, что ты чувствуешь, как подобраться. Думал, что тебе нехорошо, и не хотел давить разговорами. Что, может, тебе ещё нужно время. Ты вернулась домой, — я об этом молил последние три дня! Чтобы ты была рядом, в безопасности, а не где-то вдали, не подпуская к себе…       Я тут же осёкся, когда Эмма всхлипнула:       — Прости, что так поступала с тобой. Не стоило отвергать…        — Детка, всё нормально… И я бы в жизни не отказался от тебя сам. Только если ты велишь мне больше не…       Эмма замотала головой, не позволив даже договорить.       — Нет! Никогда!..       И быстро направилась ко мне, протягивая руки. Касание влажных пальцев на лице я ощутил так ярко. Так же ослепительно горели её изумрудные глаза, смотрящие на меня снизу вверх.       Эмма прижала ладони к моим щекам, сдавливая.       — Прости…       И встала на носочки, наклоняя к себе, вонзившись в мои губы торопливым поцелуем.       Мои веки были широко распахнуты, пока Эмма закрыла глаза, прижавшись так, что дыхание замерло. В одно мгновение я стоял, не шелохнувшись, а в следующее резко обхватил её обеими руками. Как по рефлексу. Как велено сердцем и душой остолбеневшему и тормознутому телу, что не сделало это сразу.       Мне не хотелось закрывать глаза.       Но мечтал так замереть с ней навечно.       Лишь бы точно знать, что это не сон, не иллюзия уже поехавшей крыши. Я обхватывал Эмму обеими руками, чувствуя её тепло на ладонях. Дыша одним с ней воздухом. Чувствуя вкус самых нужных мне губ.       И наконец отошёл от ошеломления, отвечая на поцелуй, смяв её губу в ответ между своими.       Эмма наконец перестала походить на напряжённую струну, расслабилась. Она издала облегчённый стон, ещё сильнее захватывая мои губы долгим поцелуем. Задрожав от очередного приступа слёз. И я надеялся, что теперь они были от счастья. Потому что сам был готов разрыдаться от натиска собственных чувств и долгой, усугубляющей разлуки.       Прошёлся руками по спине выше, зарываясь ладонью одной руки в шелковистых волосах. Прижал ещё ближе. Эмма долго давила мне на щёки, ощупывая, наверняка тоже не веря происходящему. Думая, что отстранюсь. Но я бы под дулом пистолета не оторвался от неё, не после стольких дней отвержения и тоски. Я жадно вкусил её верхнюю губу, касаясь ладонью её шеи, наслаждаясь знакомым ощущением тепла и нежной кожей. Чувствуя отбивающий пульс. Ноздри в тесноте и давлении её прижатого носа всё равно улавливали самый родной мне и любимый аромат. Запах её присутствия. Настолько близкий мне, желанный, что я почти задохнулся.       Я ещё сильнее и быстрее целовал её, будто грозно требуя назад отнятое. Эмма хваталась за меня и отвечала в поцелуе, словно восполняла ею упущенное. Я взял мою любовь в свои руки так крепко, что она наконец показала себя привычную, понимая, что никуда не отпущу, и спустила руки мне на плечи.       — Мой Мартин… — оторвалась она от моих губ, промурлыкав, как снова вонзилась в них с силой.       Мне хватило этого, чтобы окончательно потерять рассудок. Отмести всё, о чём так ранее переживал.       Я развернулся на сто восемьдесят, внося в комнату и находя опору в ближайшей стене. Придавив её между своим телом и стенкой захлопнувшегося шкафа. Её руки быстро стали изучать моё тело, ощупывая, стягивая в сжимающихся пальцах.       Её голос вновь прорезался на тихом гортанном звуке, когда я огладил обеими руками талию, грубее сжав и дёрнув на себя, как только между нами появилось пространство. Не желая его, избавляясь. Кожа лица Эммы липла к моему высохшими слезами, и я позволил Эмме вдохнуть воздуха после долгой схватки губ, пока принялся зацеловывать лицо. Стирая следы недавних душевных терзаний, соединяя россыпь родинок, уходящих к шее, куда я следом опустился. Эмма, наслаждаясь, запрокинула голову и глубоко задышала, приглушая собственные звуки закусыванием губ.       Мне было недостаточно.       Схватил её за бёдра, поднимая выше, и Эмма послушно обвила мою спину своими красивейшими ножками. Я оставил одну руку на её бедре, пока другой вернул себе любимые губы, схватив Эмму за подбородок и заставляя наклонить голову в прежнее положение. Но Эмма первая ворвалась в мой рот своим языком, что я почти погиб от его касания на своём. Я тут же сцепился с ним, ласкаясь, приветствуя и обещая возвращение нашего союза. На который иным событиям никогда теперь не позволю повлиять.       Я был готов съесть её. Едва сдерживал себя, чтобы не приложить всю силу. Не сделать больно, потому что слишком много позволил себе ранее с её душой.       Едва найдя силы, чтобы распахнуть полностью глаза, я оглядел её лицо, наконец увидев на нём эмоцию долгожданного счастья. А в глазах Эммы увидел требование.       Оно же сорвалось с её языка, когда она облизнула уголок моих губ.       — Ты нужен мне… — Мои руки были готовы сжать в кулаки ткань на её боках до треска. А Эмма продолжала, проскользнув влажными, разгорячёнными губами к уху, льнув ко мне всем телом. — Я соскучилась по тебе. По нам…       Я не дал договорить. Тут же оторвал её от шкафа, уходя к дивану и почти бросая на него в спешке.       Волосы Эммы рассыпались по пледу, а ноги тут же обхватили меня, прося обратно. Ближе, насколько возможно. Руки вонзились в край моей кофты, дёргая вверх. Я приподнялся, вступая с ней до смешного быструю схватку за собственное первенство в раздевании.       Но замер от одной улыбки, что засияла на лице Эммы и мгновенно вселила мне в голову понимание, что теперь всё ведь в порядке. Мы в порядке.       Эмма тут же заметила смену настроения и приподнялась на одном локте, касаясь моей щеки.       — Ты чего?       Я замедлился окончательно. Рассматривал её, гладил вдоль ног, оставшись сидеть между ними. Мой язык предал меня лишь от двух эмоций. Неизмеримого счастья, облегчения.       Может быть, Эмма не хотела, а я в начале не дал волю, но мольбы о том, лишь бы не уходил, не бросал её, всё-таки зарылись где-то глубоко, как бы я ни хотел. Протиснулись в уши, заскреблись, обвиняли и поработили глубокие слои мыслей. Откуда она не вытащит, как бы ни старалась. Как бы ни целовала, ни шептала моё имя с любовью, блуждая руками по телу. Эмма ведь просила прощения, хотя никогда не была в моих глазах виновной. Она сгорала от тоски, как и я. Была глубоко ранена, а я мог потерять её, и не пережил бы этого.       Но вот она здесь, прямо в моих руках, что задрожали от внутренней вспышки. Почему же ты так взволнован, Мартин? Уймись!       Эмма поняла, в чём дело, без слов. Тут же поддалась ближе, хватая за шею, глубоко и недолго целуя. Я первый оторвался, подтверждая понятую ею эмоцию. Прильнул лбом к её, хмурясь и пытаясь подавить свербевшее внутри чувство, неровное дыхание.       — Всё хорошо, Мартин, — прошептала Эмма. — Всё позади, ведь так?       Я попытался объясниться, по-прежнему не успокаивая нервные движения рук по её телу:       — Да, всё так. — Мне до жути захотелось расцеловать её вновь, но я лишь поднял руки Эммы к своим губам, коротко целуя, и втиснулся между ладонями подбородком. Будто прячась и найдя источник успокоения, черпая из него силы для объяснений. — И я не могу отделаться от мыслей, что могло произойти иначе. Что ты хотела закончить всё это. А если нет, то даже со всеми нашими усилиями, мы вот-вот могли потерять друг друга. Какими были раньше. Весь день думал об этом, места себе не находил.       Эмма растёрла мои щёки, кивнув и с болью выдыхая:       — Я тоже.       — Я так скучал по тебе… Скучал так, как и описать не смогу.       — А ты не говори. — Она первая оторвалась от моего лба, закусив губу. И потребовала: — Расскажи нашим любимым способом, что чувствуешь, какими мы были раньше. Не бойся. Докажи, что ошибались, что ничего нас не изменило. И никогда не сможет… Покажи мне, Мартин.       Мгновенно я принялся к демонстрации. С неукротимым желанием, что и на долю не гасло к Эмме.       Мы поддались навстречу друг другу, тут же скидывая с одеждой балласт ненужных переживаний. Наконец оголяясь друг перед другом душами и возвращаясь к тем, какими были всегда.       Я стянул с Эммы широкие джинсы и быстро справился с рубашкой, откидывая на пол. Благодаря её поцелуями в каждый оголённый сантиметр кожи. Поклоняясь ей, как единственному божеству, в которое уверовал, пока она извивалась подо мной, давая согласие на все мои планы на неё.       Боже, как я был влюблён. Как же мне не хватало моей изумрудной.       Я раздел Эмму, оставив лишь кружево нижнего белья, Эмма в нетерпении взялась за мою одежду, оседлав. И я позволил стянуть с меня верх, демонстрируя второй подарок. Расставил руки за спиной, наклонился назад.       — Боже… Это…       Дрожащая пара пальцев огладила грань, будто опасаясь ошибиться и навредить. Кожа на груди ещё болела и зудела, но я на свой страх и риск раньше положенного избавился от плёнки. Зная, что не сдержусь и покажу Эмме, а под плёнкой тату было размыто излишками чернил.       — Это ты… — Наблюдал я за заворожённой Эммой, что, не мигая, изучала вытатуированную копию своего взгляда.       Я давно планировал и теперь воплотил свою маленькую мечту в жизнь, набив глаза Эммы на груди, под ключицами. Взяв за референс одно из моих самых любимых фото. Очень старое, что она когда-то отправляла мне в студенческие годы. Теперь напоминание о нашем начале красовалось на моей груди.       — Любимый… — ахнула Эмма, накрывая пальцами приоткрытый рот.       Но я тут же взял за кисть своей хваткой, а другой рукой обхватил затылок, дёрнув обратно к себе, истосковавшемуся по любимым губам.       Она заскулила мне в поцелуй, не сдержав слёз, что стекали по щекам вновь, и я позволил, зная их значение. Лишь спустил руки по талии, схватив за ягодицы и прижав к себе ближе. А после перевернул, уложив на спину и кусая за кожу шеи, спускаясь ниже. Оставляя долгие, грубые поцелуи на груди. Сунул обе руки под чашечки бюстгальтера, сдвинул вверх. Эмма вскрикнула, как только я обхватил губами сосок, прокрутив, а после взялся за второй, награждая более грубыми ласками. Эмме быстро надоел лишающий пространства бюстгальтер, и она избавилась от него, падая вновь на спину и хватая меня за волосы.       Я всегда желал Эмму быстро, грубо и страстно.       Но мог поклясться, что это был первый раз, когда не хотел спешить. Я так долго был лишён уединения с ней. Меня одинокого выбросило в шумный, ненавидимый всей моей душой мир. Без неё. И, вернув себе любимую женщину, что представляла из себя мой самый драгоценный покой, я не хотел обратно.       Никогда не мог до конца насытиться ею.       А в этот раз даже пытаться не буду, зная, что пропаду из жизни в нашей идиллии. И пускай всё полыхает синим пламенем. Я не пожалею. Мне ничего, кроме неё не надо.       Я долго зацеловывал тело любимой, не спускал до последнего руки с груди, наслаждаясь стонами, и расцеловал низ живота, что ответил мне напряжением мышц. Эмма выгнулась в спине, как я оставил последний поцелуй у края её трусиков. И не снял их, спускаясь ниже, облизывая край, редко оттягивая, как вновь отпускал, шлёпая тканью по разгорячившейся коже.       Эмма вскрикнула, не терпя, когда я её дразнил:       — Мартин!       В ответ я требовательно поднял обе её ноги. Заставил скрестить и держать навесу в тисках моей оттягивающей выше хватки на бедре. И стал облизывать складки у бёдер, кусать за заднюю часть, уходя к ягодицам, оставляя след на коже, как снова зацеловывал. Слух резанул скрежет, предположительно от хватки Эммы на подлокотнике дивана, что недовольно скрипнул от силы натяжения. Я поднял взгляд, утверждаясь в этом, видя с каким напряжением во всем теле и руках от возбуждения Эмма хваталась и извивалась в спине.       И тогда я примкнул губами к центру кружевной ткани, оставляя долгий поцелуй. Ноги мой красавицы дрогнули, а из губ её услышал возбуждённое шипение и ругательство.       Улыбку от восхищения это женщиной я подавить не смог. Как же она была прекрасна. Даже когда яро выражала протест. И когда ругалась матом посередине моих ласк.       Я сжалился, отпустил ноги Эммы и взялся за края, стянув с неё последний элемент одежды, тут же проникая языком меж половых губ. И был готов замурлыкать от удовольствия. Эмма широко расставила ноги, позволяя мне простор в ласках. И шикарный, любимый ею вид на меня, ублажающего её с не скрытым удовлетворением во взгляде. Эмма поднялась на локтях, с приоткрытым ртом и сведёнными бровями наблюдала за мной. И зажмурилась, когда я ввёл в неё два пальца сразу, заранее готовя к скорому вторжению.       Я водил расслабленным языком по её клитору, и знал, что для Эммы такая стимуляция была ничем больше, как приятными касаниями, что лишь сведут её к непреодолимому возбуждению, которого мало. Ей нужно сильнее, жёстче и быстрее. Всё одновременно.       И я стал ускоряться, на секунду раньше, чем Эмма открыла свой ротик, дабы высказать неодобрение исключительно нежным касаниям. Она зажала рот рукой. Я напряг язык, сокращая амплитуду, Эмма вскрикнула в ладонь. Но я продолжал: вылизывал, всасывал, покусывал и сразу же зацеловывал.       Тогда Эмма почти захныкала.       И я поднялся, остановившись и полностью раздевшись. Обхватил обе ноги Эммы, откидывая обратно на диван и присоединяясь вновь к ней, перед этим шлёпнув по раскрасневшейся попе. Тяжело дышавшей Эмме ничего не оставалось, как поддаться движению, перекладываясь на бок, спиной ко мне.       Я лёг позади неё, грубо взяв за талию, заставив выгнуться ближе. Пульсирующий и давно извергающийся эякулятом член лёг меж ягодиц, и я надавил сильнее, ласкаясь о любимую снизу вверх и дразня. Мои пальцы вжимались в бока Эммы, пока губы исследовали шею, а нос зарылся во взлохмаченных волосах. Любимая поддалась ещё ближе, лишая наши тела оставшихся сантиметров расстояния. Тёрлась об меня, пока повернула голову навстречу поцелуям и завела руку назад, вонзившись в мой бок, стараясь притянуть ближе. Попыталась подняться выше по дивану, чтобы пристроиться и завершить ласки, переходя к действиям.       В ответ я отодвинулся назад. Но только ради того, чтобы следом стать ещё ближе, когда обхватил свой член и едва ввёл в любимую. Вздох от тесноты разъединил наши губы, глаза Эммы распахнулись и заблестели от удовлетворения. Мне так хотелось её губы обратно к своим, войти ещё глубже, отдаваясь безумию, которое, вероятно, так же обуздало Эмму. Как было всегда. Но, поднявшись на одном локте под собой, я стал следить за собственными движениями. Терпеливо медленно входил глубже, ощущая, как Эмма расслаблялась и привыкала ко мне. Я обхватил её ногу под коленом, оттягивая выше и давая ей опору, чтобы не уставала. С мокрым звуком вышел, услышав недовольное мычание у своего уха, как вновь вошёл, и глубже, а тело Эммы вытянулось от чувства полноты.       — Ещё… — Эмма опустила голову, долго смотря на место, где наши тела соединялись с каждым моим толчком. Закусывала губу и срывала дыхание, когда я оказывался внутри.       Рука Эммы поднялась с моего бедра, откидываясь мне за голову, обхватывая. Я ответил на приглашение и взялся за её губы, утратив терпение. Целуя и обхватывая губами её язык, пока стал увеличивать амплитуду толчков, понимая, что её тело привыкло. И очень радо мне, истекая на наши бёдра соками.       — Ещё, — вонзилась в мою губу зубами Эмма, распахнув глаза и глядя в мои яростно.       Шлёпок наших тел от более сильного толчка был раем для моего слуха.       — Ещё, — вновь разорвала наш поцелуй Эмма.       Я смотрел ей в глаза в ответ, как ответил грубо заведённой ещё выше ногой, растягивая её, и вновь вошёл до упора, долго оставаясь в таком положении.       — Ещ…       Эмма не успела договорить, и я повторил своё действие, в этот раз не замедляясь и теперь вонзаясь с тем напором, который ей нужен был для полного удовлетворения.       Пальцы любимой с силой вонзились в мой затылок, пока отпустил ногу Эммы, и смял грудь, прокручивая сосок между большим и указательным пальцами. Чувствительная, эрогенная зона на теле Эммы тут же покрылась в ответ мурашками, распространяясь по всему телу, что обожало мои ласки. Я обожал его в ответ, с этого момента трахая с той силой любви, что испытывал к любимой женщине.       Мои поцелуи нашли себе место на скуле Эммы, пока глаза её были прикрыты, а губы вздрагивали с каждым толчком моего члена. Тонкая рука хаотично стала искать место, за которое можно было ухватиться, и сжала в кулаке плед. Низ моего живота и бёдра охватило приятное тепло и покалывание от ощущений. Я продолжал не во всю длину, исходя из позиции сзади, входить в Эмму, и спустя недолгое время этого тоже ей стало мало.       — Глубже, — едва смогла проговорить Эмма, поднимая на меня глаза. — Полностью, Мартин.       Я неаккуратно взял её за бок и вышел, перекладывая на спину и возвышаясь с недовольством во взгляде.       — По-моему ты много на себя взяла, не думаешь?       В ответ Эмма надула губки.       — Ты знаешь, как я люблю.       Я поднял её ноги, скрещивая и укладывая на правое плечо.       — Вот именно, что знаю, — хмыкнул я. — А ты торопишься.       И ворвался в неё, не сдержав стона из собственного рта. Эмма громко и удовлетворённо вскрикнула, и тут же с силой хлопнула по собственным губам. А я продолжил толкаться в неё, сжимая на бёдрах.       Свет от бра в дальней части комнаты бросал наши тени на ближайшую стену. Повторяя наш изначально быстрый темп. Как я трахал Эмму, разъединив её ноги. Наклоняясь ниже и спустя недолгое время для привыкания, сунул под её попку подушку, сменив угол на ещё более глубокий для проникновения. И не мог оторвать от неё глаз. Буквально пожирал ими её. Каждую выданную эмоцию во вздохах, приоткрытом рте, тихих обращениях или умоляющем продолжать шёпоте. Я растворялся в ней и сам желал ещё быстрее, не останавливаясь.       Я вдалбливался в неё ещё грубее, когда схватил за бок, а одну руку опустил на живот, чувствуя себя внутри. Эмма взяла меня за плечи, царапая и наклоняя к себе. Запустила руку мне в волосы, потребовав поцелуй. Я тут же поймал её губы меж своих, почти вгрызаясь. Чувствую прохладу на её груди от собравшихся капель пота, когда проскользнул ладонью выше. И обхватил шею, сжав.       Эмма долго и обрывисто промычала в поцелуй, срываясь с очередным толчком на почти-что писк. Закатывая глаза и морщясь. А я наблюдал за ней, опустился к уху, касаясь каждым своим стоном её мочки.       — Да… — Закивала она. — Блять… Ещё…       Её рука накрыла мою на шее. И я расцеловал её пальцы, вокруг камня на помолвочном кольце.       — Я твой. — Я ускорился да максимума, чувствуя, как Эмма сжалась вокруг меня. — Навсегда. И никогда не отпущу тебя. Это был последний раз, когда засомневаешься во мне.       — Да. — Закивала Эмма в ответ, обхватывая обеими руками мою голову. — И я тебя никому никогда не отдам. Никогда. Я твоя.       Я мог не смотреться в зеркало, чтобы понять, насколько широка была моя улыбка. Эмма ответила мне такой же, но с ещё одним толчком громко ахнула. Я прервал её самый громкий крик, подтверждающий накативший оргазм, накрыв рот своими губами и сцепляясь с языком, лаская. Эмма выгнулась в спине, резво дыша, проживая и позволяя удовлетворению растечься по телу. Я замедлился, чувствуя, как сам был близок, но Эмма, почувствовав это, подняла на меня взгляд полный протеста. Была как обычно ненасытна, толкнула меня в плечи, сталкивая с себя и набросилась поверх, оседлав обратной наездницей.       — Моя очередь, — с этими словами она обласкала мой член и торопливо опустилась на него. Стала двигаться круговыми движениями. Найдя опору, опустив руки мне в колени. Позволяла прочувствовать каждое движение и касание узких стенок. И не дав привыкнуть, ускорилась, скача на мне.       Открывая мне самый прекрасный вид на свою качающуюся спину, по которой скользили, подпрыгивая, её русые волосы, а капли пота стали стекать вдоль позвоночника к моей любимой попе в виде сердечка. Я взялся за неё, царапая, мурча от наслаждения и вида.       Ритм движений наших тел сбивался, когда я начал размашисто шлёпать Эмму, каждый раз, когда она опускалась на меня и вновь возвышалась. Я прорычал, как на очередном толчке оказался так глубоко в ней. Схватил одной рукой за волосы, натягивая, и Эмма довольно простонала. Теперь было мало мне. Я опустил её спиной на себя, тут же беря ритм в собственные руки, а Эмма повернула голову, расцеловывая мой подбородок, расставив ноги шире и сладко постанывая.       — Блять, Мартин, я скоро…       — Давай, детка. — Я впился в бедра Эммы, что разводил в своих руках, добавляя красноты и без того румяной коже.       И Эмма только заискала мои губы, не приоткрывая усталых век, как блаженно простонала моё имя, не завершив поиск. Мне будто именно этого звука не хватало, чтобы кончить вслед за ней, до последнего двигаясь в неё, сжимающуюся под новой волной накрывшего оргазма. Я ощутил, как слиплись наши бёдра, а сердце было готово вырваться из груди и запрыгнуть в противоположную, лежавшую поверх. И я бы не сомневался, что там ему бы было лучше, роднее.       Мы не спешили, оставаясь в том же положении. Эмма мирно перебирала мои волосы, тихо дыша возле мочки уха, пока я гладил её бёдра и живот, не переставая зацеловывать плечо, лежавшее у подбородка.       — Прости меня… — Проскулила Эмма, посмотрев мне в глаза.       Ну, нет… Только не это.       Я тут же взял её за плечи, поднимая в сидячее положение. И тихая угроза сквозила из моего рта, меж каждого сказанного слова:       — Не смей, Эмма.       Она шлёпнула меня по плечу, надув губы.       — Нет! Дай мне сказать! Не перебивай… Ладно?       Я нехотя, но всё же кивнул.       Эмма огляделась, пересев поудобнее, опустила взгляд в грудь, повторяя касаниями изгибы на новом тату.       — Я хочу сказать, что, серьёзно, была неправа. — Я тут же открыл рот, как Эмма подняла взгляд мне в глаза, обещая расправу на этом же диване. Я захлопнулся, слушая. — Неправа в том, как иногда многого от тебя требую. Заставляю понимать меня без слов, от моего личного неумения объясняться. Что пропадаю, отстраняюсь, убегаю. Если бы в тот вечер, после того разговора по телефону…       — Когда я не должен был орать на тебя…       Эмма тут же ущипнула меня за сосок.       — Да! Когда ты не должен был орать на меня! Доволен?       — Вполне. — Кивнул я, подавив улыбку умиления от её вспышки гнева.       — После того разговора по телефону мне не нужно было убегать. Нужно было дождаться твоего возвращения, поговорить. В крайнем случае, вмазать.       — Тут согласен…       Эмма сжала свои маленькие кулачки, шипя, ведь я вновь перебил её.       — Мартин Омут Вука…       От такого официального обращения я тут же ретировался, сбегая от Эммы и встав с дивана, в отступающем жесте поднимая руки.       — Всё-всё, молчу!       Эмма наблюдала за мной, как я дошёл до холодильника, находя бутылку воды и понёс к ней. А сама продолжила:       — Проще говоря, прости меня, что я порой бываю неразговорчива, не иду на контакт. Я буду менять в себе это, учиться высказываться. Я правда дорожу тобой, дорожу нами, хотя из-за моего поведения может показаться, что это не так. Но я люблю тебя, и берегу то, что у нас есть. И никогда не откажусь от тебя.       Я присел рядом с Эммой, убирая прядку волос с её щеки и оставляя вместо неё свою ладонь.       — Я знаю. Ничего не сможет заставить меня усомниться в этом. Если ты сама мне об этом не скажешь. И тебе не нужно меняться…       — Нужно, — прицыкнула она.       — Нет, Эмма. Если ты сама этого хочешь. Для себя. Тогда, да. Но я от тебя этого не требую. Я полюбил и продолжаю любить тебя такой, какая ты есть. Была и будешь. Сильной, храброй, стойкой и самоуверенной. Ты не даёшь себя в обиду. Даже мне. Особенно мне! И я это ценю, ведь именно эта черта характера в тебе сделала и меня лучше. Ты делаешь меня лучше.       Глядя ей в глаза, я не сдержал ответной улыбки, когда Эмма просияла.       — И ты делаешь меня лучше! Учишь не всегда быть сильной, когда мне искренне хочется перестать быть такой. Хотя бы на один вечер признать, что, возможно, устала. И твоя поддержка позволяет мне выдохнуть и найти покой в твоих объятиях. Принять себя и откровенно поныть.       — В этом наш баланс. Ведь и я с принятием стал относиться к себе, пока все вокруг говорят, каким неадекватным бываю. — Я нагнулся к ней, закончив фразу шёпотом в губы: — И, если честно, я воспользуюсь твоим неразвитым навыком объясняться, чтобы никуда не отпустить.       — Мартин Ом…       Эмму перебил резкий голос Аметист из телефона, лежащего на столе. Я чуть не подпрыгнул на месте от испуга, хватаясь за сердце.       — Новое уведомление от контакта «Пинни-пух»: «Бэйб, ну как ты там? Как проходит праздник? Не смей огорчать и лучше вообще не отвечай, если вы до сих пор примирительно не потрахались! Я серьёзно! Мне не нужны разочарования!».       Со звонким шлепком Эмма ударила себя в лоб, а я со смеху плюхнулся у её бока, накрывая лицо ладонью.       — Новое уведомление от контакта «Пинни-пух»: «И ещё»…       Эмма, краснея, завизжала:       — Аметист, замолчи!..       

***

             Задние кресла машины накрывали сумки с вещами Эммы, а на улице был уже поздний вечер, близясь к ночному времени. Моя любимая долго зевала, но, когда мы заехали за суши, сон как рукой сняло. И нам было плевать, где трапезничать и завершать этот никудышный праздник, — встали на узкой парковке. Эмма сидела в моей толстовке, под которой была лишь в нижнем белье. Утопала в ней до середины бедра, с беспорядком на голове, что скрывался по капюшоном. И была безумно довольной наконец-то, пока разглядывала игрушку из своего «Хэппи Мила», пережёвывая суши.       Я крутил в руках другую игрушку с панели, как Эмма резко поддалась вперёд, а глаза её чуть и орбит не выпадали, устремившись во вспыхнувший экран телефона. Я с предчувствием чего-то недоброго глядел на Эмму, пока она долго что-то рассматривала. Мой телефон в тот же момент ожил, но я не стал на него обращать внимание.       — Эм? — Я облокотился ближе к ней.       Эмма тут же повернулась ко мне, показывая какое-то чёрное-белое фото, на котором я не сразу, но рассмотрел руку взрослого человека, в которой лежал крошечный, детский кулачок.       — Что это…       — Крис родила.       Мы глядели друг на друга в полном шоке долгие несколько секунд. Я тут же наощупь нашёл свой телефон. Видя, как посыпались уведомления в чатах, куда зашёл Эдриан, отправил такое же фото, и снова повыходил. Вот же гадёныш…       Я посмотрел в телефон Эммы, в котором она быстро листала сообщения.       — Эмма, делись…       Тут же она оглушила меня восторженным писком, прыгая на кресле.       — Крис родила! Родила! Родила! Это правда! — Она стала показывать мне телефон, но я ничего не мог разглядеть от трясучки Эммы. Только подавился смешком от её восторга.       — А как? У неё же ещё месяц?..       — Да, но как тут Пенелопа коротко ответила: они поехали праздновать, а…кхм-кхм… секс спровоцировал у Крис преждевременные схватки, хотя врач ей половую жизнь не запрещал.       — Кто родился?       Эмма разочарованно покачала головой.       — Не знаю. Крис не поделилась. Она только скинула фото, коротко подписав: «Родила, хи-хик». И скобочка улыбающаяся. Пенелопа позвонила им. Но долго не поболтали. Пенелопа всю известную информацию продублировала в чат: с малышом всё хорошо, здоровый, роды прошли очень быстро и Крис хорошо себя чувствует. Но пол они так и не раскрыли.       Эмма вновь стала разглядывать фото. Я присоединился к ней, сразу озвучивая догадки:       — Это рука Эдриана. Из-за чёрно-белого фильтра не видно цвет кожи, но всё равно заметна разница, что у малыша он заметно светлее. Но не такой всё равно светлый, как у Крис.       — К тому же, только родился. Может потом ещё темнее станет. Марсель с Ненси тоже белоснежные родились, а потом уже тоном кожи стали ровно посерёдке между Эдрианом и Крис.       Я посмеялся, расслабившись в кресле:       — Конспирологи сидят тут… Завтра позвоню Эдриану, хотя он может это сделать раньше. Сейчас он нужен Крис, но как только появится время, даст знать.       — Тебе из друзей он позвонит в первую очередь. — Эмма ткнула меня в бок, заулыбавшись. — Как было и с Марселем, и с Ненси.       — Ага…       Мой телефон вновь завибрировал, но уже не от сообщений, а от звонка.       Я увидел номер брата и тут же ответил, поставив звонок на громкую связь.       Лиам подключил камеру. На экране я увидел, как он топал по коридору нашего офиса, а у него за спиной шла Агата. Я свою камеру включать не стал, пока Эмма вновь взялась за суши, сев по-турецки, запихивая с довольным стоном в рот кусок за куском.       — Да, Лиам. Привет, Агата.       — Привет. Ты когда на звонки научишься отвечать, скажи!       — А что случилось? — Я тут же нахмурился.       Лиам без слов повернул камеру, таща в руках что-то плоское и хорошо упакованное.       — Мне охранник звонил. Сказал, что курьер ломится весь день к Мартину Омуту Вука. С посылкой. Сначала он приходил утром, но тебя не было, а передать нужно было лично в руки. А потом и до тебя, и до отправителя дозвониться не мог.       Я вспомнил, что мне весь день названивал неопределённый номер. Но откуда я мог знать?       Эмма в уголке моего зрения замерла, не дотащив суши в рот.       — И что там в итоге? — уточнил я у брата.       — Что в итоге?! В итоге пришлось нам приехать, благо рядом были и мимо бы всё равно проезжали до дома. Забрал я твою посылку, посравшись с курьером, потому что он должен был, как я и сказал ранее, доставить тебе в руки. Но он сам задолбался приезжать, пытаться найти тебя и потом не дозваниваться. До отправителя тоже.       — Отправитель там не указан?       — Не-а. — Покачал головой брат, выходя из лифта на нужном этаже. — Только у курьера контакты остались. Сейчас дойдём до кабинета, распакую при тебе, чтобы хоть понимал, что прислали…       — Нет! — тут же вскрикнула Эмма с полным ртом, быстро пережёвывая и пытаясь проглотить.       Я повернулся на неё с вопросом во взгляде.       — Нет! Нет! — стала кричать она в трубку. — Лиам, пожалуйста, не надо!       — Что? — Нахмурился мой брат в камере. — Не надо? А что там?       — Лиам! — По-настоящему запаниковала Эмма. — Нет! Не открывай! Это не для тебя!       Но мой брат был неумолим, пока я не понимал, что происходит:       — Почему?! Может, я тоже хочу подарок! — По-детски вытянул губы брат, а потом сам с себя же посмеялся, закатив глаза.       — Лиам! Агата, пожалуйста, останови его!       Агата, что оставалась безучастной, услышала голос Эммы и тут же начала разговаривать с Лиамом, пока я выключил микрофон и повернулся к покрасневшей Эмме, что стала копошиться в своём телефоне.       — Блин-блин-блин! Он же звонил мне! Чего я, дура, не ответила!       — Эм, что это значит? Что не так?       Она сконфуженно подняла на меня взгляд.       — Там… Там мой подарок.       — Какой подарок?       Эмма подскочила, нервно убирая капюшон с головы.       — На День всех влюблённых, блин, Мартин! Картина, которую хотел ты! С моей задницей! Это я несколько дней назад оформила доставку, думая, что мы не встретимся по-хорошему сегодня! Забыла! И не подумала, что у курьера возникнут трудности с доставкой! Останови Лиама!       Я мгновенно обернулся к телефону, рявкнув брату, что уже зашёл в кабинет и поднял канцелярский нож.       — Лиам, нет! Не надо!       Брат остановился, прищурившись.       — Я серьёзно, Лиам. Это подарок Эммы. И это личное. Я в курсе, ты любишь шутки, но знаешь меру, когда это касается Эммы.       Брат тут же понял меня и убрал нож.       — Окей. Тогда мне завезти тебе?       — Нет, мы сейчас приедем. Недалеко тут. Жди.       Я тут же сбросил, и как повернулся к Эмме, был хуже восторженного ребёнка.       — Эмма, ты серьёзно? — Я был готов запрыгать на месте от счастья. Или зарыдать. Скорее, второе. — Не шути, пожалуйста!       В ответ она звонко рассмеялась.       — Эмма!       — Что?! — Хохотала она, пока я стал убирать контейнеры еды с себя и готовился заводить машину.       — Не шути.       — Не шучу! Там правда та картина.       В ответ я сморщился от обилия чувств, и был похож на того самого кота и мультфильма «Шрек». Эмма с умилением огладила меня по щеке.       — Ну чего ты?..       Но я не дал ей договорить, шмыгнув носом и затруднённо ответив:       — Выходи за меня.       Эмма покачала головой и приблизилась ко мне.       — Я уже сказала «Да!». И вновь, Мартин, да. Я выйду за тебя. — Взяв меня за подбородок, Эмма коротко чмокнула в губы: — Люблю тебя. До безумия. И навеки.       Я не дал ей отстраниться, коснувшись шеи ладонью, и накрыл её губы своими, повторяя поцелуй, делая его глубже.       — И я тебя люблю, моя изумрудная. До безумия. И навеки. — Тут я обернулся к рулю, готовый помчать быстрее ветра. — А теперь быстрее за моим подарком!       Мы тронулись с места, выезжая с парковки.       И я был самым счастливым человеком. Но дело далеко не в подарке.