As Bullet Speaks to Gun

Они собирались позволить Хикки свидетельствовать в свою защиту. Эдвард услышал эту новость, когда прибыл, и провел следующие пятнадцать минут, расхаживая по коридору, сжимая и разжимая кулаки и стараясь не слишком нервничать. Неудивительно, что он в этом не преуспел. К тому моменту, когда он наконец занял свое место, судья стукнул молотком по столу, и человек, которого Эдвард Литтл знал как Корнелиуса Хикки, занял место свидетеля. Конечно, он не торопился заговорить – Хики всегда так делал. У него была манера вертеть слова на языке, словно полируя до блеска, пока у него в глазах не читалось мнение, что сейчас он выдаст удачную фразу. - Всех приветствую, - наконец, произнёс Хикки. На его лице была та самая ухмылка, вызывавшая у Эдварда такое презрение. Бормотание в зале суда стихло. - Я хотел бы внести некоторую… ясность в некоторые вещи из числа сказанного, - заявил Хикки. Он покосился на судью.- Если это всех устраивает. - Придерживайтесь фактов в своих показаниях, - предупредил судья. - О, они правдивы, - заверил Хикки. Он улыбнулся публике так, что, казалось, он проник прямо в живот Эдварда и что-то там скрутил. - Они очень, очень правдивы. - Меня обвиняли в дезертирстве, мятеже, измене и еще в нескольких других проступках. Но мне не кажется, что вы все обдумали... ситуацию, связанную с действиями, которые привели меня сюда. Итак, я хотел бы прояснить это. Эдвард прикусил губу. - Я не думаю, что вы можете назвать то, что я сделал, дезертирством или мятежом, — продолжал Хикки, - когда величайшее предательство уже было спланировано одним из наших людей. В конце концов, как может человек дезертировать, если он знает, что его капитан сам планирует бежать? Я бы не назвал это преступлением. Я бы назвал это попыткой спасти людей, которых он может… от лидера, который, как ему известно, оставит их умирать. Хикки наклонился в сторону так, что цепи на его запястьях зазвенели, и вытянул шею. - Похоже, этот человек сегодня не с нами, - сказал Хикки. - Забавно, что мистер Крозье тоже покинул зал суда. По комнате прокатился ропот. Эдвард не стал добавлять к этому гулу собственный голос, но заметил, что несколько групп людей, сидевших рядом с ним, перешептывались между собой. Это ли Хикки хотел сказать нам во время повешения? - задумался Эдвард. - Более того, - прибавил Хикки, - не было никого, кто мог бы вести нас должным образом вместо мистера Крозье, если бы ему удалось осуществить свой план. О, у нас был Фитцджеймс, - и теперь его глаза обшаривали комнату, пока он не нашел того, о ком шла речь и кто не сводил с него взгляда с поднятым подбородком. - Да, он у нас был, - продолжил Хикки, щурясь вверх. - Но в таком случае, сколько пользы трансвестит и бесполезный пижон может принести погибающим людям? Новая волна ропота пронеслась по залу. Эдвард наблюдал за Фицджеймсом, но тот не выказывал никаких признаков, что до него дошли слова Хикки. - Вы начинаете получать представление об общей картине, - произнёс Хикки, и в этот момент дверь с грохотом распахнулась – вошёл Крозье. Он выглядел растрепанным, отметил Эдвард с падающим сердцем. Одна сторона воротника его пальто торчала больше другой, а волосы были явно нечёсаны. На нем был более красивый жилет с фиолетово-синим узором, но в целом он выглядел так, будто одевался без особого тщания. У Эдварда возникло дурное предчувствие, что Хикки немедленно ухватится за это, и он убедился в своей правоте в следующий же миг, когда Хикки снова открыл рот. - А, великий человек наконец удостоил нас своим присутствием, - проговорил он. Его слова разнеслись по всему залу. Эдвард наблюдал, как Крозье сгорбился и продолжил шагать, словно навстречу ураганному ветру. Он прошел через первый ряд и сел на свободное место. - Может быть, вам никто и не говорил, джентльмены, - продолжал Хикки с улыбкой на лице, - но наш дорогой капитан во время этого рокового предприятия был пьян. Да и сейчас то же самое, похоже. Скажите, помогают ли эти чары? Можно ли с учётом этого действительно обвинить человека в том, что он взял свою жизнь в свои руки? - На самом деле, - продолжал он, повышая голос, перекрывая нараставший в комнате гам, - когда у вас есть совсем немного вариантов – пьяница, денди и любимая собачка-вестовой упомянутого пьяницы, дезертирство — это милость по сравнению с судьбой, которую они заслуживают! Эдвард вздрогнул и огляделся в поисках Томаса, но не заметил его. Он надеялся, что Томас решил не появляться сегодня. Он не заслуживает слышать такие вещи. - О, там были и другие, запротестуете вы... - Хикки явно доходил до сути своего повествования; Эдвард мог только с нарастающим ужасом наблюдать, как он улучил момент, и его голос возвысился, как громовой клич. - Конечно, там были такие лейтенанты, как Литтл и Ле Весконт. Но они ничего не сделали, чтобы остановить то, что делали с нами наши... лидеры. - Он подчеркнул это слово с сарказмом. - И один из личных помощников мистера Крозье предпочел пойти со мной, а не смотреть, как его капитан убивает всех наших людей до единого! Из первого ряда послышался звук, и вдруг Крозье вскочил на ноги. - У каждого из этих людей было больше мужества одном в чёртовом мизинце, чем у тебя во всем теле, Хикки! - отрезал он.- Я не хочу, чтобы их оболгали сейчас! - Вы убили тех людей... - начал Хикки. - И я бы лучше умер вместо всех! - закричал Крозье, его лицо покраснело, а голос со звоном отражался от стен. - Я бы мигом свернул твою грёбаную шею, если бы это вернуло кого-нибудь из них! Зал погрузился в тишину. Хики медленно улыбнулся. - Вот он, - сказал он тихо. - Разгневанный ирландец являет себя во всей красе. Теперь, добрые люди Англии, вы понимаете, с чем мы имели дело? Эдвард почувствовал головокружение. Он подумал, не следует ли ему тоже встать и что-нибудь сказать. Но Хикки противился его руководству так же, как и Крозье. Не приведет ли высказывание Эдварда прямиком в ту же ловушку? Он сжал кулаки на коленях и молчал, пока Хикки и Крозье несколько долгих, напряженных мгновений смотрели друг на друга. Затем Крозье откинулся на свое место. Молоток судьи стукнул несколько раз. Он призвал к перерыву. Эдвард сидел неподвижно, пока половина сидевших в зале людей тянулась вереницей мимо. *** Иногда, когда он закрывал глаза, то снова оказывался на льду. Он сам и семеро других брели по снегу. День вокруг них был темным, солнце скрывалось за горизонтом на следующие несколько арктических месяцев. Неповоротливые куски льда, поднятые паком, вырисовывались вокруг них, как мрачные чудища, и Эдварду мерещился зверь за каждым углом. Он был уверен, что другим тоже. Не исключено, что сегодня ночью они умрут здесь то ли от холода, то ли от когтей твари, и все это за шестнадцать бутылок джина с ромом. Когда его ботинки хрустели по снегу, а пальцы ног уже начали неметь, Эдвард пытался убедить себя, что он оказался бы в такой ситуации, независимо от того, за какими припасами они отправлялись бы. В конце концов, им нужно было отправиться на «Эребус», чтобы сообщить об этом. Было запланировано офицерское совещание, и присутствие Крозье в составе группы во время этого перехода не согрело бы кожу Эдварда и не уняло бы усталость в его костях. Всё это, однако, не мешало плечам Эдварда сгорбиться, а пальцам сжиматься в варежках каждый раз, когда он слышал, как бутылки в сумке, который несли другие мужчины, звякали друг о друга. Совещание или нет, но Крозье отправил их за спиртным, и именно с ним они и возвращались. Эдвард готов был представить, что это задание будет тянуться вечно, пока все они не отморозят носы и пальцы или пока тварь не выпрыгнет из расщелины перед ними и не разорвёт их на части несколькими ударами когтей, оставив их кровь, смешанную с ромом, замерзать на льду. Или, не дай Бог, пока у них не закончится алкоголь. Эдвард действительно не знал, что тогда случится с Крозье. Как только эта последняя мрачная мысль поразила его, Хорнби потерял сознание. Было тихо. Эдвард едва расслышал звук из-за толстых слоев ткани, обернутых вокруг его ушей, и визжащего, потрескивающего шума пака, который постоянно раздавался вокруг. Но в этом тихом хрусте было что-то неестественное, что-то настолько отличное от шагов или спотыкания, что Эдвард обернулся ещё до того, как осознал, что что-то не так, как раз вовремя, чтобы увидеть, как Хорнби первым ударился лицом о лёд. Он совершенно обмяк, когда упал. Так Эдвард понял, что он уже мёртв. Тем не менее, он бросился к нему, в то время как другие разразились криками, и сорвал с себя правую рукавицу, чтобы схватиться за запястье пострадавшего, нащупывая пульс. Кожа Хорнби была холодной и липкой на ощупь, и не столько онемение кончиков пальцев мешало Эдварду почувствовать ровное биение крови. Его попросту не было. - Умер! - воскликнул Эдвард, хотя ветер почти заглушил его голос, и он снова надел рукавицу, пытаясь не обращать внимания на боль, вцепившуюся в пальцы за те малые секунды на холоде. - Умер? – переспрашивая, закричал человек рядом с Эдвардом и также склонился над телом. В темноте, да притом что лица у всех были замотаны шарфами, Эдвард даже не мог разобрать, кто это. - Да, умер, - крикнул он в ответ, чтобы его услышали сквозь ветер и лёд. Я должен был что-то сказать, подумал он, и слова пронзили его холодом глубже, чем снег вокруг. Я должен был сказать капитану Крозье, что мы не собираемся брать его чертову выпивку, и я этого не сделал, а теперь человек умер. - Поднимите его! - закричал Эдвард, и люди вокруг него начали бороться с телом, пытаясь прижать конечности Хорнби к бокам, чтобы лучше ухватиться за обледеневшие складки его пальто. В следующий раз я что-нибудь скажу, яростно думал Эдвард, глядя в застывшие глаза Хорнби, когда он тянул покойника за плечо, чтобы поднять его. В следующий раз я не допущу... В следующий раз всё будет иначе. *** Он очнулся от забытья, когда на плечо ему легла лёгкая рука. Вздрогнув, Эдвард поднял голову. Над ним возвышался Томас. - До продолжения заседания ещё полчаса, - сказал Томас. – Тебе бы выйти куда-то из этого зала, пока есть возможность. Эдвард медленно покачал головой. Он не мог никуда пойти с Томасом. Не сейчас. Не после того, что он сделал, а потом провалился в трещины своего разума, как будто это даже не имело значения. (Он раздумывал об этом уже несколько дней: о той темной палатке, где он совершил немыслимое. Наклон головы Левесконта. Голодные взгляды мужчин, устремленные на него. И Эдвард согласился оставить больных, даже больше не думая о них как о личностях, даже не осознавая, что Томас был одним из них — и когда Эдвард перестал думать о Томасе, перестал задаваться вопросом о том, что за странное и прекрасное чувство возникло между ними? Их связь зародилась на кораблях, в мире, далёком от этой палатки. Но оставить Томаса в одиночестве и на пороге смерти...) (Прошлым вечером Эдвард пробормотал: «Надеюсь, ты меня простишь». Почему он это сказал? Как он посмел вообще задавать такой вопрос?) Томас несколько мгновений рассматривал Эдварда и словно размышлял над его отказом. Затем кивнул и отвернулся. Его шаги были несколько нетвёрдыми, но осанка – болезненно прямой. Он выглядит так, как будто несет всю эту экспедицию на своих плечах, подумал Эдвард с внезапной, отчаянной болью. Ему нужно, чтобы кто-то принял у него это бремя. Он не должен нести всё в одиночку. Эдвард знал, что он не «тот самый» человек; он никогда не мог бы быть «тем самым» для Томаса, уж явно не после того, что он сделал. Но если никто больше не собирался к нему обращаться, тогда Эдвард должен был что-то сделать. Он вскочил со своего места прежде, чем полностью осознал это, и зашагал через зал. Он догнал Томаса прямо у дверей. Томас посмотрел на него, притом что-то непроницаемое мелькнуло в его бледно-зеленоватых глазах, и кивнул. Они вдвоем шли молча по шумным коридорам, пока, наконец, не вышли из здания суда и снова не смогли вдохнуть свежий воздух. - Рядом есть парк, - сообщил Томас. Эдвард кивнул. Он позволил Томасу идти впереди, тревожно наблюдая, не споткнется ли тот. Эдварду так сильно хотелось протянуть руку, положить руку на локоть Томаса, поддержать его, когда он в этом нуждался... но он подавил это желание. Томас повел, указывая путь, по переулку, который Эдвард раньше не замечал. Улочка несколько раз вильнула, прежде чем вывести к противоположной стороны большого здания, и вдруг они оказались в тесном зелёном пространстве: в маленьком парке с разросшимся кустарником и густой травой. Одинокая скамейка стояла на центральной поляне, которая, казалось, была вырезана из подлеска. Эдвард и Томас медленно подошли к скамье и сели на нее в паре футов друг от друга. Тишина опустилась на них. Мысли Эдварда метались бесплодными кругами, как то часто случалось на «Терроре». Теперь, когда Томас был рядом с ним, один громкий рефрен рвался на поверхность: я бросил его, я бросил его, я бросил его. Слова эти словно ударили Эдварду в глаза и заставили его руки нервно сжаться на коленях. Он прикусил губу и попытался отогнать мысли, направить их в незнакомое русло. Однако рассеянность не приносила утешения — когда Эдвард пытался думать о другом, его мысли переносились к Хикки: к тому, как он угнал членов экспедиции, чтобы убивать и есть, к его показаниям, к терзаниям, получится ли у него сейчас утащить остальных за собою следом. Конечно, судья не поверит коварным словам Хикки… Но всё-таки были ли они действительно неверны? Эдвард не был уверен во всех этих разговорах о дезертирстве, но Хикки был прав в том, что Крозье был пьян на протяжении значительной части экспедиции. Даже если он протрезвел до того, как они отправились на юг, кто такой Эдвард, чтобы утверждать, что ранние решения не были ошибочны? Подлая улыбка Крозье все еще была выжжена в глубине его сознания. А что Хикки сказал об остальном? Фицджеймс был хорошим человеком, но, по опыту Эдварда, он не слишком-то проявил себя в качестве командира. К тому времени, как мятежники схватили Крозье, Фитцджеймс уже был прикован к постели и больше половины всего времени проводил в бреду, будучи не в состоянии держаться в курсе новых проблем по мере их возникновения, не говоря уже о том, чтобы занять место Крозье. И Эдвард не мог быть уверен в своих лидерских способностях, учитывая бесславный конец, к которому он привел людей. Но Томас. Хикки назвал его любимой собачкой-вестовым Крозье. Эдвард искоса посмотрел на Томаса. В отличие от яркого подлеска вокруг них двоих, его бледность была очевидна, а в уголках рта все ещё виднелись следы цинготных язв. Не было нескольких зубов, а новые ещё не поставили. Он выглядел потрёпанным, грустным и усталым. Но он всё равно был красив. И он был самым человечным из тех, кого когда-либо знавал Эдвард. Через некоторое время Томас посмотрел на Эдварда и встретился с ним взглядом. - Что? – тих переспросил он. У меня нет права просить его об утешении, подумал Эдвард, чувствуя, как у него скрутило желудок. Когда он знает, что я сделал с ним. Невероятно, что он вообще здесь. - Эдвард? Голос Томаса звучал устало и напряженно, отчего у Эдварда защемило сердце. Он хотел заключить Томаса в объятия — хотел вновь разжечь искры, промелькнувшие между ними в тот роковой день перед тем, как покинуть корабли, — но для всего этого было слишком поздно. Эдвард причинил слишком большое зло. - Ничего, - сказал Эдвард тихим голосом. Томас моргнул, глядя на него. - Непохоже на то, - сказал он. Глаза Томаса были подобны озерам с непостижимой глубиной. Эдвард продолжал отворачиваться от этого взгляда, уверенный, что найдет в нем ненависть и презрение, но… ни того, ни другого там не было. Вместо этого в выражении лица Томаса была легкая неуверенность. Эдвард раньше не замечал особой неуверенности со стороны Томаса. Это заставило его почувствовать, что, возможно, они оба в сутолоке происходящего просто искали путь на ощупь, и Томас не смотрел на него сверху вниз с какой-то высокой вершины. Эдвард выдохнул сквозь зубы. - На самом деле это все, я полагаю. Судебный процесс. Хикки. То, через что мы прошли. И что нам ещё предстоит сделать. Томас склонил голову набок. - И что нам ещё предстоит сделать, Эдвард? - Попросить прощения, я думаю, - выпалил Эдвард. - Извинения, которые я принес тебе прошлой ночью, были неуместными. Я просил прощения, но не признавал, через что тебе пришлось пройти. Я... Я могу сделать лучше. Томас не ответил, просто пристально посмотрел на него. Эдварду казалось, что он медленно пробирается по узкой тропинке над высоченным обрывом. Но он должен был это сделать. Единственное, что он мог сделать, так это попытаться как-то всё исправить. - Я больше не буду оправдываться, - сказал он. - В конце концов, я руководил этими людьми. И это из-за меня тебя оставили. Мне вообще не следовало предлагать бросить больных, и я не должен был позволять Левесконту грубо обойти меня позже и поддержать это предложение. Это… всё возвращается ко мне, Томас. И мне так, так жаль. Он сделал паузу. Он вспотел, хотя воздух был холодным. Одной рукой он дернул ткань своих брюк. - Ты заслуживал лучшего, - сказал он. - А если бы ты умер, я бы никогда себе не простил. Он рискнул бросить нервный взгляд на Томаса, который всё еще выглядел совершенно бесстрастным. Чёрт, подумал Эдвард. Его разум пришёл в смятение. Должен быть способ объясниться лучше. Может быть, если бы он нашел нужные слова, то смог бы заставить Томаса почувствовать, как ему искренне жаль, невыносимо жаль. - Я позволил нам разделиться, - лепетал Эдвард, - перед лицом трудностей, когда я должен был пытаться удержать нас всех вместе. Больные были частью команды. Оставлять их, чтобы у остальных из нас было больше шансов, было не только неправильно, но… Я думаю, это убило бы и нас тоже. Как только мы решили, что от любого человека можно отказаться, мы все оказались на ветру, в одиночестве. Томас протянул руку и накрыл руку Эдварда своей. Это движение испугало Эдварда, и он в панике поднял глаза. Удивительно, но в глазах Томаса стояли слёзы. - Больше нет, - сказал Томас. Эдвард уставился на руку, бледную и покрытую шрамами, накрывавшую тыльную сторону его. Кожа у Томаса была теплой. Его синяки давно зажили. - Больше нет, - повторил Эдвард.