За дверью

Надо мною, кроме твоего взгляда, не властно лезвие ни одного ножа. В. В. Маяковский

Дверь распахнулась, стукнув по стене. — Сейчас вы все сядете и успокоитесь. Эдвард дернулся, но Стид силой усадил его на диван и сел рядом, удерживая на месте. Стер платком кровь. Люциус упал в кресло; колени задрожали от внезапной слабости. Иззи сидела в соседнем, сжимая губы и смотря в пол. — Ты сказал… Ребенка? — как будто вдруг очнувшись, спросил Эдвард. — Что значит — ребенка? Как? Когда? — Он посмотрел на Иззи широко распахнутыми глазами. — Зачем — ребенка? — Эд, дорогой, я предлагаю начать сначала. Думаю, нам всем так будет проще, да? — Ты знал?! И не сказал мне? — В голосе Эдварда не было обвинения, только растерянность. Люциус, избавившийся от пелены перед глазами, соображающий более ясно, чем несколько минут назад, задался вопросом, а точно ли он видел тот взгляд. Мог ли он додумать его себе? — Знал, — ответил Стид и встал, чтобы намочить платок. — Молчал, потому что обещал не говорить. Как мы видим, молчание приводит нас к необходимости говорить больше и откровеннее, чем некоторым из нас хотелось бы. — Мне нужно выпить, — пробормотал Эдвард, и Люциус склонен был с ним согласиться. — Мне тоже, — сказала Иззи, молчавшая до сих пор. Стид налил в три бокала бренди, и в один — воду. — Прости, полагаю, что тебе нельзя спиртное. Иззи прищурилась раздраженно: — Вы теперь будете из меня немощную делать?! Стид глубоко вздохнул, выпил залпом половину бокала, даже не поморщившись. — Никто из тебя никого не делает. Но не думаю, что тебе самой захочется возиться с инвалидом, правда? Иззи кивнула резко. — Ну вот и хорошо. А теперь почему бы Люциусу не рассказать нам, зачем он только что ударил одного из своих капитанов? — заметив, как Люциус набирает в грудь воздуха, чтобы разразиться очередной гневной тирадой, Стид быстро вскинул руку. — Только, я настаиваю, спокойно. Люциус сдулся. Стид, в конце концов, не делал ему ничего дурного. — Потому что «один из капитанов» оскорбил Иззи. Потому что мне показалось, что он просто выкинет ее за борт, как… — он все же запнулся, — как и меня тогда, если его не остановить. — Ясно, — сказал Стид, взявший на себя роль ведущего этого цирка, и погладил вскинувшегося Эда по плечу. — Теперь, Эд, не хочешь ли ты сказать нам, что ты хотел сказать на самом деле? — Бля, нахера это все делать? — пробормотал Эдвард тихо, выдохнул и потер наливающуюся синим скулу. — Я никого не оскорблял. Даже не собирался, вообще-то. Нахуй мне? Я удивился тому, что Иззи вдруг решилась показать всем. Ну, бля, что она не мужчина. Пошутил, черт возьми, откуда мне было знать, что… Люциус почувствовал, как его начинает подташнивать; открыл рот, чтобы извиниться — и, может, и впрямь поговорить, но его перебила Иззи. — С каких пор ты знаешь? — Она подалась вперед, вцепившись в подлокотники кресла. Эдвард посмотрел на нее, выгнув бровь. — Что значит, с каких? Ты же… Мы же… — Что? — Ты не помнишь. Ты, блядь, не помнишь?.. — Чего не помню? Люциус и Стид переводили взгляды с одного на другую, перекидывающихся фразами, как мячом. Эдвард вдруг подался назад, упал практически на спинку дивана, обвел всех диким взглядом. — Кто отец? Он, — Эд махнул в сторону Люциуса, — отец? Люциус со Стидом переглянулись, и Стид, сложив что-то в голове, вдруг побелел. — Нет, не он, — ответила Иззи. — Ты знаешь, кто отец? — спросил Эдвард. — Я не помню! Не помню! — Твою ж м-мать… — Эдвард закрыл лицо руками, потом подался вперед, лихорадочно, порывисто спросил: — Когда? — Через несколько дней после того, как Боннет вернулся, — выплюнула Иззи, все еще не отрывая взгляда от пола; на скулах пятнами проступал стыд. Каждое слово падало камнем. — Бля, — прошептал Эдвард, вскочил вдруг на ноги, как будто не мог больше усидеть на месте, и заметался по каюте. — Блядь! — Дорогой, ты не хочешь объяснить?.. — тихо сказал Стид непослушными губами. Эдвард упал на колени с тяжелым, грузным стуком, уткнулся лицом Стиду в колени. — Я люблю тебя, — сказал он отчаянно, — я люблю тебя! Иззи издала задыхающийся, вывернутый наизнанку звук, вжалась в кресло, почти сливаясь по цвету с его светло-кремовой обивкой. Люциус потянулся и сжал ее холодную руку. Иззи вцепилась в него, как будто Люциус сейчас был веревкой. — Эд… Эд, что именно ты сделал? Руки Стида не покидали соленой головы, не отстранялись ни на миг, лишь бы Эдвард не почувствовал себя ненужным, нелюбимым. Люциус подумал, как себя сейчас чувствовала Иззи, смотрящая куда угодно, только не на эту картину, сжимающая его горящие костяшки все сильнее. Гордая, сильная женщина, разве могла она попросить их прекратить пытать ее? Люциус не выдержал тишины, самый тонкокожий, самый молодой — он сейчас ощущал свой возраст особенно ярко. — Это ты, да? — спросил он, почти утвердив, озвучив то, что орала тишина ему в уши. — Это ты. Потому что все должно вращаться вокруг тебя, Господь ты наш. Эдвард не обратил внимания на его жгучие слова, кивнул, полускрытый коленями Стида, потом оторвался от них и поднял голову, смотрел Стиду в глаза, больше не казавшийся всеправым. — Рассказывай. Все, — сказал Стид. — Не надо. Не при мне. — Треснувший шепот Иззи заставил Эдварда посмотреть на нее. — Из… Иззи вдруг сломалась. В один миг треснул пополам прочный стержень, удерживающий ее спину прямой, распинавший ее изнутри. Она сгорбилась, закрыла рукой глаза, и плечи ее вздрогнули. — Я думала, это сон. Это сон, скажи мне, скажи, что это просто кошмар! — Это не сон, Из. Двое — слишком много для сна. — Было бы очень здорово, если бы кто-то из вас сказал хоть что-то более понятное, — перебил их Стид жестким тоном, — не то, чтобы ситуация не была ясна, но нам необходимо прояснить хотя бы основные мотивы. — Основные мотивы? — Иззи подняла лицо, стерла дорожку со щеки, перекатила соль на пальцах. В ее голосе звенело предвкушение добровольного унижения. — Что ж, я избавлю вас от неизвестности. Основной мотив прост, так прост, правда? Я люблю Эдварда двадцать три года. Куда еще проще? И за это время я ни разу не позволила себе… переходить границы. Намекать. Говорить. Играть. До того, как ты вернулся. А, Боннет? Ты когда-нибудь чувствовал, что ты самим своим присутствием разрушаешь свой единственный мир? Знаком тебе такой мотив? Стид кивнул, сплетя свои пальцы в замок, не дотрагиваясь до Эдварда. — Десять лет как знаком. И потом еще три месяца. Иззи издала смешок, больше похожий на кашель. — Тогда ты понимаешь, что, когда ты вернулся, я отправилась поминать свой мир. Мне надо было уйти тогда — сразу и не оборачиваясь. Но я забыла что-то в кабаке, где вылакала не знаю сколько бутылок рома, вернулась — а там был Эдвард. Тоже пил, не знаю. Что ты поминал, не мой милый? Может, праздновал? Молчи, — прервала она собиравшегося ответить Эдварда, — молчи, а то я никогда не закончу. Главное, что я была пьяна настолько, что подумала: а вдруг сейчас? А вдруг — это единственное, что мне осталось, и потом я смогу просто… бросить себе веревку? Я не хотела умирать, так ни разу и не попытавшись. Эдвард не виноват, Боннет. Я почти изнасиловала его. Я не учла, что после этого уйти будет еще сложнее. А на утро на «Мести» он приказал не пытаться убить себя. Я не могу тебя ослушаться, Эдвард. Ни в чем. Эдвард замер, как будто что-то толкало его вскочить, но он сопротивлялся этому изо всех сил. — Это неправда, Стид. — Он встал с колен. — Зачем ты выгораживаешь меня, Из? — спросил он горько. — Ты думаешь, что я не смогу ответить за то, что сделал? Ты думаешь, я бы не справился с тобой, когда ты была настолько пьяна, что еле стояла на ногах? — Я не хочу, чтобы ты отвечал, — беззвучно прошептала она. — Я хочу, чтобы ты был счастлив. Всегда хотела. — Нет. Ты хотела, чтобы я был счастлив с тобой. Иззи задохнулась, сложилась, словно ее пырнули в ребра. Люциус не мог выносить этого, он впервые в жизни почувствовал чужую боль как свою собственную, и сполз с кресла, и обнял ее за колени, и трогал ее руку, пока капитаны хранили молчание, о чем-то переговариваясь беззвучно, и стирал теплые слезы с ее щек. — Ты, может, не помнишь, — тихо сказал Эдвард, — но мы уже говорили об этом тогда. Ты сказала то же. Ты сказала, чтобы я не смел сомневаться в том, что могу быть счастлив — и я оставил тебя, пошел на корабль и вытащил Стида из трюма, потому что он делал и делает меня счастливым. Я не могу быть счастлив с тобой, понимаешь? — Я понимаю, — выдохнула Иззи, — я понимаю. Ты не любишь женщин. — Нет, Иззи. Дело не в том, что я не люблю женщин — дело в том, что я люблю Стида, а не тебя. — Послушай, — мягко сказал Стид и дотронулся до ее плеча. Она не дернулась прочь от прикосновения. — Что? — Я не думаю, что то, что ты чувствуешь — на самом деле любовь. Нет, тихо, дай мне договорить. Мэри сказала мне, что любовь — это как дыхание, и я понял тогда, что люблю Эда. Это должно быть легко, это должно быть так просто, понимаешь? Тебе ведь никогда не было просто с ним. Ты даже не сказала ему, кто ты есть — как будто думала, что он не может принять тебя. И ты не могла принять его целиком, со всеми его желаниями, со всей его многогранностью. Разве ты не пыталась переделать его, разве ты сама давала ему дышать? Иззи хрипло, тяжело дышала, а потом вдруг вскрикнула, прижав руку к животу. — Что?! — Люциус обхватил ее лицо руками, не думая ни о ком, кроме Иззи — и того, как ей тяжело сейчас. — Что такое? — Очень больно пнул, — сказала она и попыталась как-то разогнуться. — Давай ты ляжешь. — Стид нервно согнал с дивана глубоко о чем-то задумавшегося Эдварда, принес какой-то плед и подушку, пока Люциус помогал Иззи встать. — Да со мной все нормально, сумасшедшие! — огрызнулась она хрипло, но ее тону недоставало уверенности, а тело ее не сопротивлялось вообще. — Пожалуйста? — спросил Люциус, осипший от молчания. Иззи опустилась на диван, свесив ноги в тяжелых сапогах, сунула подушку под голову. — Может, воды? Еще чего-то? Иззи помотала головой, положила руку на живот. — У тебя в животе ребенок, — сказал Эдвард, следя за ее пальцами. — Твою ж мать, реально ребенок? — Он запустил руку в волосы и потянул, растрепывая косу. — Ага, реально ребенок, — сказал Люциус вместо Иззи, которая, прикрыв глаза, шевелила губами и была не здесь. — Мой. Блядь. У Иззи в животе мой ребенок, — сказал Эд так, будто пытался и не мог в это поверить. — И все об этом знали раньше меня. Кажется, я где-то проебался. Стид хмыкнул выбору слов, сел в кресло, подвинув его ближе к тому, в котором сидел Эд. — Проебался ты знатно, — сказал Люциус, уже не злясь, но все еще не в состоянии отпустить. Он подумал вдруг, а если Эдвард захочет забрать ребенка у Иззи, и почувствовал едкую горечь от этой мысли. — Ты же не… отберешь его, правда? Господи, скажи, то ты сейчас не велишь избавиться от него! — Бля, что за мысли у тебя в голове?! Я не… Черт, Люциус, послушай. Я проебался, и сильно. Не только с этим. Вообще. С командой. С тобой. С Иззи вот. Надеюсь, что не окончательно. Наверное, это как-то не так работает, я, честно, не силен в этой херне. Но, бля, прости меня. — Это сложно, — искренне сказал Люциус, — но я попытаюсь. Я на самом деле не думал, что все еще зол, но, как оказалось… И я не знаю, не зол ли я все еще. Мне не очень жаль, что я ударил тебя, честно говоря. Не из-за слов, а вообще. — Думаю, это было заслуженно, — усмехнулся Эдвард и протянул руку: — Может, мир? — Сепаратный, — хмыкнул Люциус, но руку пожал. — Чего, блядь, ратный? — спросил Эд, и Люциус смог наконец улыбнуться. — Люциус, — занудно начал Стид, — для нашей ситуации не очень подходит это определение. Как ты знаешь, сепаратный мир — это… — Он не выдержал и сам коротко рассмеялся. В каюте как будто потеплело немного. — Как ты? — тихо спросил Люциус, поворачиваясь к Иззи и встречая темный уставший взгляд. — Все еще бесится. — Она вздохнула и усмехнулась. — А я все думала, чего ж он такой буйный. Оказывается, весь в отца. — Он… шевелится? — спросил Эдвард, подаваясь вперед, состоящий из взвеси любопытства и опаски. — Я бы сказала, он дерется. — А можно?.. — Он протянул руку, Иззи сначала кивнула, а потом покачала головой. — Не сейчас. Эдвард кивнул чуть расстроенно, а потом резко подскочил и хлопнул в ладоши, как будто сбросивши с себя все напряжение последнего часа: — Мы не пойдем сегодня в рейд! — сказал он, ухмыляясь. — Мы пойдем праздновать! Он никогда не сомневался, что мама любила его. Ее любовь выражалась в поцелуе в щеку, в буквах, которым она учила его, в легких подзатыльниках, которые она давала ему, когда он не слушался. Он никогда не знал, любил ли его отец, потому что отца не было.