За дверью

«Месть» поменяла свое светило и вместо Эдварда начала крутиться вокруг Иззи. Швед, оказалось, умел вязать — и теперь бегал за Стидом, чтобы узнать у него, а какими бывают младенцы и нужны ли им варежки. За ним катились клубки шерсти, оседая в темных коридорах цветной паутиной, в которую попадались все. Навыки шитья Френчи прогрессировали не по дням, а по часам — он уже наваял гору маленькой и смешной одежды и не собирался останавливаться на достигнутом. На вялые протесты Стида, что младенцев туго пеленают, он отвечал, что ребенок — тоже человек, и ему нужно двигаться. В Эдварде обнаружилась какая-то почти маниакальная заботливость. Он дирижировал всей подготовкой, как оркестром, успевая в перерывах грабить суда (только верняк, чтобы не дай боже ни одно ядро не попало по ним) и уводить корабль от рассерженных англичан и испанцев. Пит долго не понимал, что именно происходит: он был сиротой, и его единственной семьей оказался экипаж «Мести». Через пару недель после блистательного появления Иззи в рубахе он подошел к Люциусу и спросил: — Так это что, значит, что Хэндс не только женщина, но внутри нее еще и ребенок? Люциус потрепал его по спине. — Ага. — Это как-то… — Пит зябко повел плечами, хотя в небе светило жаркое солнце. — Слишком странно. Вообще-то, Люциус хорошо его понимал: ощущение странности все эти месяцы оседало под кожей оконной испариной и иногда скатывалось вниз толстыми ленивыми каплями. Он не особо понимал — ни себя, ни Иззи, а уж постоянно пинающегося ребенка осмыслить не мог совсем. Ему казалось, что это какой-то сон, галлюцинация, может. Потому что так не бывает, так не может быть. В детстве он воспринимал это проще: в публичном доме, в окружении женщин беременность ощущалась как самый естественный порядок вещей, и он никак не мог взять в толк, почему Марианна плакала, говоря его маме, что у нее «задержка», почему Энни держала в чистоте набор длинных спиц, почему мама на его детский вопрос о растущем животе сказала, что у него мог бы быть братик, но она его не потянет. Не потянула она жизнь. Люциус, конечно, не мог ее осуждать — сейчас, уже узнав чуть лучше законы этой реальности, он понимал, что и впрямь бы не потянула, и его собственное рождение было случайным и принесло много трудностей. Хотя никто ни разу не намекнул, что он нелюбим, он мог видеть иногда слезы в глазах мамы, когда она подсчитывала монеты, слышать горечь в ее «дорогой, мы перешьем тебе старое пальто Энни на зиму, будет почти как новенькое, ладно?». Старое пальто Энни было карминового цвета — свидетельство ее былого, забытого положения в обществе, и все изъеденное молью и временем. Мама залатала дырки заплатками в виде зайчиков, и Люциусу очень нравилось. Теперь, когда он мог вспоминать это все, не утопая больше в болоте вины, он ощущал горькую нежность и желание жить в лучшем мире. Ему казалось, что «Месть» и есть тот другой мир, осколок, вмещающий в себя безумных мечтателей и разумных провидцев, осколок, на котором вопреки всему может вырасти маленькая, всем нужная жизнь. Иногда он думал, что ребенок Иззи — это их общий ребенок, каждого и никого конкретно, и все старались доказать свое право быть рядом самыми разными способами, на какие только хватало их воображения. Никто не претендовал на место Люциуса, и это было бы прекрасно, если бы только сам он понимал, где же оно и в чем заключается его роль. Он все так же спал вместе с Иззи; уже не таясь приходил к ней в каюту, и это ни у кого не вызывало вопросов. Он обнимал ее, и массировал ей отекавшие ноги, и расчесывал отрастающие волосы, и приносил воды-яблок-картошку-ванильное мыло, и смеялся с ней над личными шутками, и рисовал ее. О, он рисовал ее, получив однажды разрешение, так много, что купил себе для этого дорогой альбом с толстыми, добротными страницами, переложенными пергаментной бумагой. Она была запечатлена и в угле, и в охре, и в чернилах. Иззи ухмылялась и хмурилась, и говорила: «Да нечего тут рисовать, все уже зарисовал», — но Люциус видел, что ей приятно, и упрямо черкал еще и еще. Он боялся — не напоказ, просто где-то в глубине моль грызла его подкорку, — что Иззи он нужен только в качестве мальчика на побегушках, и она прогонит его, как только ребенок появится. Он и сам не был уверен, что изменится в нем и в его отношении к ней после того, как ребенок родится, после того, как она снова влезет в штаны и станет гораздо больше напоминать старого себя, чем сейчас. Он представлял себе, как вдруг уходит из каюты Иззи и больше не возвращается — и тер руками лицо. Это ощущалось неправильно, это ощущалось грустно и тяжело — а с Иззи было легко. Иззи, похоже, тоже задумывалась о чем-то таком, потому что иногда смотрела на Люциуса долгим неясным взглядом и прикусывала губу, как будто хотела спросить что-то, но не могла заставить себя придать мысли весомость звука. Живот у нее вырос так, что Люциус перестал умещаться на их узкой койке и переполз на пол, притащив тюфяк. Спустя пару таких ночей он решил прекратить страдать и пошел к капитанам. Те клялись и божились, что предоставят все, что только будет в их силах, лишь бы всем было комфортно. — Иззи нужна новая кровать. И подушки, — сказал Люциус, войдя в капитанскую каюту. Эдвард лениво приподнял голову с колен Стида — их поза была столь интимной, что, не имея ничего общего с сексом, заставила Люциуса смутиться. Это — любовь? — Зачем? — Потому что она уже не умещается на своей койке, и, кроме того, ей неудобно спать, у нее живот постоянно куда-то перевешивает. — Это все понятно, и я согласен с этим, — задумчиво покивав, ответил Стид, — Мэри тоже обкладывалась подушками со всех сторон, я что-то подзабыл. Только один вопрос: Иззи знает, что ей что-то нужно? Это не рубашка и не халат, кровать не получится просто принести — да и, вероятно, проще будет подумать и обустроить каюту побольше. Люциус отвел взгляд. В вопросе Стида был резон: Иззи очень болезненно воспринимала попытки облагодетельствовать ее без ее ведома. — Я поговорю с ней. Дам знать. — Он уже развернулся и сделал шаг к двери, как его остановил вопрос Эдварда: — Слушай, мне просто любопытно: вы двое вместе? Стид цыкнул на него недовольно. Люциус развернулся обратно: — Не думаю. Нет, вероятно. Я не знаю? — С каждой следующей фразой его голос становился все менее уверенным. Он никогда не знал, что значит «вместе» и как это ощущается. Он знал, как будет «мы не принадлежим друг другу», как будет «рядом». «Вместе» не было в его словаре. Эд хмыкнул неопределенно и снова опустил голову на колени Стида. Люциус счел это за конец разговора и вышел, в глубокой задумчивости забыв прикрыть дверь. Иззи нашлась на палубе, где ворчливо раздавала указания. Дисциплина, к слову сказать, стала получше: все боялись расстроить Иззи. Люциус усмехнулся. — Иззи? Можно спросить? — дождавшись паузы в ее разносе криво завязанного Ви Джоном узла, спросил Люциус. — Переделать, — приказала она, схватила Люциуса за предплечье и оттащила к борту. — Ну, что? — Я подумал… — он замялся, поняв, что даже не продумал, как это скажет. — Видимо, не очень усердно, — фыркнула Иззи, не дождавшись ничего сверх этого. — Да, не очень. В общем, койка. Ну, кровать. — Сприггс… не беси меня. — Тебе же неудобно? Мне, честно говоря, тоже. Иззи отвела взгляд, переплела пальцы в замок. — Ясно, — скрививши губы в ухмылке, жестко сказала она, — ясно. Не смею задерживать, Сприггс. Катись, куда хочешь. — Что?.. — Люциус потряс головой. — Катись, говорю, куда хочешь. Я же тебя не держу, ты сам приходишь. — Ты настолько не хочешь? Нет, тогда я… — Не хочу. — Иззи поджала задрожавшую губу и отвернулась от Люциуса, смотря на воду. — А теперь отъебись. — Иззи… Она отошла обратно к Ви Джону, оставляя Люциуса с сосущим ощущением, что он сейчас чего-то недопонял, где-то сказал что-то не то. Только он не мог взять в толк, что именно. Он смотрел на спокойную рябь океана так пристально, что подпрыгнул, когда ему на плечо опустилась чья-то рука. — Ну что, поговорил? — спросил Стид. Люциус неопределенно хмыкнул. — И что? Я подумал, что мы можем поставить перегородку в том же музыкальном зале, все равно его не используют по назначению, и сделать там… — Она очень расстроилась, — хмурясь, прервал его Люциус. — Только я не очень понял, из-за чего именно. — Знаешь, по моему опыту, все, что может быть понято не так — будет понято не так. Мэри как-то обиделась на то, что я предложил ей персик. Решила, что это я так намекаю, что она толстая и пушистая, — Стид хихикнул. — Попробуй еще раз и другими словами, да? Я правда думаю, что твоя идея хороша. Все равно надо будет еще что-то сделать для ребенка, а в той каюте нет места. — Попробую, ага, — мрачно пообещал Люциус. Ему было неприятно от того, что Иззи обиделась, и от того, что он не понимал, на что именно. Ближе к ночи Люциус маялся у двери в каюту Иззи. Он давно уже не стучал даже, привыкнув считать комнатушку немного и своей тоже. Туда из угла кубрика он перетащил одежду, и все журналы, и набор угля — не разом, конечно, просто вещи постепенно меняли свое место жительства, не желая оставаться без хозяина. Глубоко вздохнув, он отворил дверь. Иззи полулежала на койке, опираясь спиной о стену, и пыталась читать какую-то книгу — возможно, из тех руководств для женщин, что недавно раздобыл Стид. Света отчаянно не хватало, и Иззи хмурилась, пытаясь различить текст. Люциус прочистил горло, и она подняла на него чуть припухшие, покрасневшие глаза. Черт. — За вещами пришел? — хрипло спросила она. — Чего? — Люциус опустился на тюфяк на полу. — Что значит — за вещами? Ты меня выгоняешь? Иззи зарычала. Люциус уже очень давно не слышал этого звука, направленного на него, и внутренне сжался. — Ты сам сказал, что тебе неудобно! Я знала, знала… — она всхлипнула, отложила книгу и раздраженно растерла лицо. — Ненавижу, что не могу просто перестать реветь, сколько ж можно! Люциус пересел к ней, начиная догадываться, как именно она поняла их дневной диалог. — Так, — сказал он, не решаясь пока дотронуться до нее, — давай проясним: я не уйду, если только ты не скажешь мне убираться. Ладно? Я не хочу уходить. Ни сейчас, ни потом. Честно говоря, я не уверен, что, — он сбился на шепот, — вообще когда-нибудь захочу. — Но ты сказал, что тебе неудобно. К чему это было? — она, казалось, чуть успокоилась, поправила сбившуюся полу темно-зеленого халата — последнего, который подарил ей Стид и который она не швырнула ему в лицо так же, как розовое платье. — К тому, что мне правда неудобно спать на полу. И тебе неудобно спать на узкой койке. Я имел в виду, что нужна кровать шире — и хотел спросить у тебя, не будешь ли ты против того, чтобы перебраться в каюту попросторнее; Стид сказал, что проще будет немного перестроить корабль, и все равно потом понадобится больше места. — Твою ж мать, Люциус, — она коротко рассмеялась. — Ненавижу, что я не могу нормально думать. И вообще ничего не могу нормально. Люциус все же притянул ее к себе; не в силах сопротивляться, опустил ладонь на ее живот и начал поглаживать. — Стид говорит, что еще где-то месяц. Всего ничего. — Всего ничего… — эхом отозвалась Иззи, а потом прижалась к нему ближе. — Так ты не против? Ну, каюты? — Да валяйте, койка действительно узкая. — Она помолчала, потом добавила чуть слышно: — И мне тоже не нравится, что ты спишь на полу. Он знал много видов любви: оральную, анальную, вагинальную — и еще с сотню разновидностей ее. Он вырос в доме любви, но любви в этом доме и не было. Мама не читала ему сказок, она читала ему газеты, оставленные мужчинами.