За дверью

Новая каюта появилась через три недели. За три недели живот вырос еще больше, и Иззи в основном ходила, положив на него руку. Она вообще предпочитала лежать и вставала, кажется, на чистой силе воли, раздавала указания и уходила обратно. Люциус за это время успел несколько раз поругаться со Стидом по поводу размеров, цвета стен, еще раз размеров, мебели, каких-то финтифлюшек, еще раз цветов — в общем, Люциус выяснил, что он терпеть не может ремонт. Особенно, если ремонт этот делается под руководством аристократа, который уверен, что он-то точно знает, как все должно быть. Эд неожиданно вставал на сторону Люциуса, и вдвоем они все же оказывались упрямее Стида. Так или иначе, новая каюта была больше, на кровати могли бы поместиться и три человека, а с потолка свисал канделябр — его Стид все же отстоял, сказав, что света много не бывает. На кровати валялась гора подушек — и безумно яркие, связанные Шведом теплые носки. Люциус хрюкнул, увидев их, но решил оставить: а вдруг Иззи понравятся? Он настолько погрузился в заботу о ней, что почти забывал себя, и это было пугающе приятным чувством — хотеть сделать кого-то счастливым так сильно, что в душе не оставалось места для скуки. Иззи понравилось — настолько, что она даже выдавила из себя неловкое «спасибо», обращаясь к Стиду. Кровать была мягкой, может, слишком, потому что Люциус никак не мог уснуть. Он обнимал Иззи со спины, как раньше, но не мог заново привыкнуть к этому ощущению — оно сейчас было иным. Как будто за месяц, что они не спали в одной кровати, что-то изменилось — но Люциус не мог понять эту разницу. Он повозился, прижимаясь еще ближе, зарылся носом ей в макушку. Иззи лежала очень тихо, дышала еле слышно, не сопела сонно. — Не спишь? — шепотом спросил Люциус, ощущая под губами мягкие тонкие волосы. — Нет. — Иззи вывернулась из его рук, повернулась к нему лицом, перекладывая подушки под живот. — Почему? — Я… — Она подняла руку и вдруг провела по его щеке, чуть царапая кожу мозолями. Сдавленным шепотом сказала: — Я боюсь, Люци. Я так боюсь. — Рожать? — глупо спросил он, мгновенно опьяненный собственным сокращенным именем. — Как он вообще… Как это… Я не понимаю, как… Люциус провел по ее плечу, обтянутому тонкой тканью, вверх и вниз, дотронулся до ее шеи. — Я еще меньше представляю, как. Хочешь, я… буду рядом? Когда это все?.. — Наверное, не надо. — Почему? Вместе же легче? Иззи выдохнула сильно, взъерошив волоски на его груди, а потом вдруг подняла голову и прижалась губами к его губам. Поцеловала его. В губы. Люциус закрыл глаза, прижал ее ближе — инстинктивно, не думая совсем, желая продлить ненадежное, нежное соединение их тел. В животе сладко провалилось, как будто он падал с огромной высоты — и знал, что его поймают. Вся странность, капавшая в него все это время, вдруг застыла и дрогнула, рассыпаясь миллионом тонких, совсем не опасных игл, пробившихся мурашками на поверхность кожи. — Я люблю тебя. Я люблю тебя, Иззи, — выдохнул он ей в губы; ему хотелось смеяться и плакать от того, как это было просто, как это было легко. Она дрожаще вдохнула его слова. — Ты же не любишь женщин. — Нет. Но тебя — люблю. Иззи заплакала, потом засмеялась — не так, как раньше, не жестко и горько, но счастливо. — Люци, — сказала она, — иди сюда. И он подался вперед, и целовал эти губы, чуть горчащие, но оказавшиеся желаннее, чем все, что он пробовал до этого. Он комкал в пальцах шелк рубашки на ее спине, гладил ее шею, зарывался в волосы, дурея от того, что так можно, от того, что у него не будет сегодня секса — и от того, как это было неважно. Иззи оторвалась от него, выдохнув тихий звук, приоткрыла рот и прижалась снова, скользя языком по его губам, за них, и Люциус встретил ее своим языком, нежно лаская ее, потянул за нижнюю губу и отпустил, снова подался в поцелуй. Иззи льнула к нему, открываясь и доверяясь, почти неслышно постанывала ему в рот, водила жадной ладонью по плечам и спине, гладила шею, провела любопытными пальцами за ухом — Люциус и не знал, что прикосновение там может ощущаться так, что этот крохотный клочок кожи столь чувствителен и заставит его беспомощно заскулить, оторваться от ее губ и покрыть беспорядочными, влажными поцелуями ее щеки, трепещущие ресницы и шею. Она замычала, прикусив губу, когда его язык коснулся впадинки между ключицами, прижала его голову ближе, не грубо, но просительно. Люциус изучал на вкус каждый дюйм, доступный ему, и ему было так отчаянно, невозможно мало — мало кожи, не скрытой тканью, мало звуков, мало ее удовольствия, мало отклика ее голодного тела. Он взял ее руку, обхватил ее, поцеловал костяшки, как знатной даме на каком-то приеме, развернул ладонь, кончиком языка коснулся центра ладони. Иззи задохнулась, когда он провел влажную полосу до запястья и тронул губами тонкую, неожиданно шелковую кожу. — Люци… — Иззи потянула его за волосы, заставляя поднять голову, посмотреть на нее, на ее блестящие глаза и чуть припухшие губы. — Я хочу… — Что? Она долго молчала, теребя воротник своей рубахи и перебирая его волосы. — Скажи, чего ты хочешь. — Люциус влажно поцеловал уголок ее губ и улыбнулся, вспомнив, что именно так выглядел их первый поцелуй. Бесчисленные мелочи, связанные с ней, не забывались, как обычно, оставляя по себе бездушный факт, но были наполнены смыслом и жизнью. — Скажи, пожалуйста. Иззи села, потянула скомкавшуюся на бедрах рубашку вверх, собирая ее складками, шумно выдохнула и сняла ее совсем. В темноте не было видно много, но Люциус задохнулся от шороха ткани, от того, что она — вся — распахнута, обнажена перед ним, около него. Для него. Он прижал руку к груди, ко вдруг очнувшемуся сердцу, когда она легла обратно, и ее живот прикоснулся к его, ее рука прикоснулась к его. — Чего ты хочешь? — беспомощно прошептал Люциус; его пальцы дрожали от желания дотронуться, изучить, почувствовать. — Покажи мне, — прошептала Иззи. — Покажи, что такое любить. — Господи… — Люциус тяжело сглотнул; голова сладко кружилась, и он сходил с ума — прямиком в сердце. Поцеловал Иззи в губы, глубоко и жарко, обнял ее пальцы, повел по руке вверх, до плеча, ощупывая гладкость — и неожиданный рубец на лопатке, обвел его по контуру, выпуклый, неровный. Он не знал, как показать, не знал, как выразить то, что делают с ним самим эти прикосновения, никогда не испытывавший такого, не державший в объятиях что-то настолько важное, настолько ценное. Люциус кончиками пальцев дотронулся до ее набухшей, тяжелой груди, обвел ее по кругу — Иззи ахнула громко. — Что? Больно? — Нет… Наоборот. Он осмелел, сполз ниже, обнял губами сосок, скользнул рукой по тугой гладкости живота. Он впервые тронул его так, безо всяких преград, и застонал от понимания, как все это время он хотел сделать это — и что теперь ему было позволено. Иззи дышала шумно, льнула к его рукам, чуть подрагивая; Люциусу хотелось иметь еще несколько рук, чтобы охватить все, загладить и заобнимать, вытравить из нее годы без тепла. Он скользнул пальцами по жестким курчавым волоскам в паху, не наткнулся на член и замер, тяжело дыша. Иззи чуть подалась задрожавшими бедрами вперед. — Это точно можно? — спросил Люциус неуверенно. — Точно нужно, — сказала Иззи и застонала, когда пальцы двинулись дальше, раздвигая складки. — Ты влажная. И скользкая. Офигеть. — А ты думал за маслом бежать? У женщин все свое. — Удобно, — Люциус пьяно хихикнул и поцеловал ее в бедро. Иззи подняла ногу на его плечо, открываясь больше. Люциус изучал ее на ощупь, скользил вглубь, в податливое, мягкое, и обратно, слушая ее отклик — Иззи чуть постанывала; ахнула, когда он провел пальцем по плотному комочку плоти. Люциус потер его сильнее, и Иззи хныкнула, подалась на его пальцы. Он выдохнул, прикусив несильно внутреннюю сторону бедра, притерся членом к ее коленке, не в силах больше сдерживаться, и замычал. — Ты знаешь, что туда можно не только пальцы совать? — Люциус почти мог увидеть ухмылку в ее чуть задыхающемся вопросе. — Догадываюсь, — с тихим смешком сказал он, а потом осмыслил все целиком: — Подожди, ты серьезно? В смысле, сейчас? — Бо-оже, — простонала она полураздраженно, полувозбужденно, потираясь о его пальцы. — А когда ж? Или ты собираешься — ох — ждать второго пришествия? Люциус хихикнул. — Так долго я точно не собирался. А ему, — он погладил живот, — не будет больно? — Не будет. Или… — она замерла. — Ты не хочешь? Люциус снова толкнулся ей в колено, давая почувствовать, насколько он твердый. — Похоже, что не хочу? Просто переживаю. Опустив ее ногу, он перелез ей за спину и снял с себя белье. Обнял ее, прижавшись сзади, поцеловал в шею, аккуратно поправил ее отросшие волосы на подушке. — Скажи, если что-то будет не так, ладно? Она кивнула, и Люциус осторожно, так медленно, как мог, толкнулся внутрь. Она обхватывала его плотно и мягко, как будто втягивала в себя. Он застонал, прижавшись губами к ее спине, и она откинула голову ему на плечо, накрыла его руку своей, сжав. — Тебе хорошо? — Странно. Но хорошо. Двигайся уже. Люциус плавно двинул бедрами, и снова, неторопливо, аккуратно — ему казалось кощунственной любая грубость или поспешность; Иззи была такой мягкой, такой податливой в его руках, вокруг него. Он приподнял голову и втянул ее в мокрый, глубокий поцелуй. Угол был не самым удобным, но губы скользили друг по другу, и языки сплетались и расставались, и все это казалось священнодействием — не сексом, поспешным и грязным, не танцем, полным условностей. — Как сделать, чтобы ты кончила? — спросил Люциус тяжело, рвано, когда почувствовал, что скоро не выдержит. Вместо ответа Иззи направила его руку вниз, и Люциус закружил пальцем вокруг чувствительного комочка. Иззи выгнулась, сжалась вокруг него, тихо вскрикнув, подалась навстречу его более сильному, не совсем сдержанному толчку. Внутри нее еще раз сладко, волнообразно сжалось, и это выбросило Люциуса за грань. Ему показалось, что он снова тонет, только в этот раз не было страха. Было так радостно и легко, что он засмеялся. — Люблю тебя, — сказал он снова, потому что это была правда и потому что он не мог об этом молчать. Иззи отстранилась от него, перевернулась лицом — а потом потерлась носом о его нос. Это было так неожиданно, так нежно, что у Люциуса навернулись слезы. — Я тоже, — тихо-тихо сказала она, и Люциус все же всхлипнул и солоно поцеловал ее. Когда мама умерла и он ушел из публичного дома, он стал карманником. Он воровал деньги, и драгоценности, и поцелуи, и прикосновения неверных мужей, а хотел своровать счастье. Он не знал, глупый, что счастье дают добровольно и с открытыми глазами.