Присутствие духа

"Дорогой Даниил, Пишу тебе в этот чёрный час, чтобы сообщить не менее чёрные новости. Этим утром в нашу лабораторию ворвались вооружённые люди, арестовали всех, кто там был, вывели на улицу и заставили смотреть, как офис сгорает дотла вместе со всеми нашими исследованиями, документами и открытиями. Меня не было на месте, а потому мне удалось укрыться и захватить с собой копии. Арестовали А., Н., Е. и наших стажёров. Что с ними, я не знаю. Прошу, не вини себя. Это было неизбежно, и будь ты здесь, ты ничего бы не смог изменить, поверь — только полегли бы все вместе. Кто знает, может твоя Башня и есть ключ к нашему спасению? Продолжай свою работу и, ради всего святого, будь осторожен. Никому не доверяй и береги себя. Остаться в живых — твоя первостепенная задача, как доблестного борца со смертью. Выживешь ты — выживет и наше дело. А я прикрою тебе спину здесь. Ещё не всё потеряно, мы должны бороться до конца, каким бы он ни был. Каждую минуту я мыслями с тобой. Держись. Прорвёмся. P. S. Ответных писем не шли и адрес мой узнать не пытайся. Так я уберегу то, что осталось до нашей встречи. Жди письмо в ближайшее время". Подпись Татьяна не ставит. Он узнает её по почерку — торопливому, мелкому, но округлому. А больше её имя знать никому не нужно. Уже не секрет, что на почте читают все письма, и Татьяна приняла все меры, чтобы никто не догадался, о чём идёт речь. Слова о копиях и арестованных заштрихованы специальными чернилами, которые легко стираются ребром монетки. И, разумеется, ни слова о танатике. Остаётся лишь надеяться, что на письмо никто не будет смотреть дольше минуты, и оно не вызовет ни у кого подозрений. Татьяна передала конверт тёте Маше, и та без лишних вопросов направилась к почтовому отделению. Как же хорошо иметь родственников в отдалённом от столицы посёлке. Понимающих родственников. Сомнений не было — при облаве тётя Маша спрячет любимую Танечку в погреб, а дядя Валера снимет со стены ружьё. Ни о какой танатике они знать не знали, но защитить безвинно осуждённую племянницу — дело святое. Татьяна же днями напролёт сидела в избе, перебирала и каталогизировала те копии, которые удалось спасти, и восстанавливала утраченные стенограммы конференций по памяти. А в свободное время перечитывала письма Данковского. "Уважаемая Татьяна", — так начинались его письма. "Коллега", "Дорогая соратница", "Милая Татьяна". От последнего в сердце что-то сладко щемило, но продолжение вселяло только липкую тревогу и дрожь в пальцах. "Милая Татьяна, У меня нет для тебя хороших вестей. Я бьюсь с проклятой песчанкой изо всех сил, но этого недостаточно. Город медленно умирает, а я так и не нашёл ни источник, ни лекарство. Но самое страшное даже не это. Сюда едет инквизитор. Это конец. В этом захолустье не будет ни суда, ни следствия — только виселица. Я не справился со своей задачей и теперь, похоже, встречаю свой последний рассвет. Когда получишь извещение, возглавь нашу лабораторию вместо меня. Ты, как никто другой, этого заслуживаешь. Прощай и не поминай лихом. Твой Д. Д." Когда Татьяна получила это письмо, то целый день не могла унять выпрыгивающее из горла сердце. Едва не сойдя с ума, она забыла все меры предосторожности и пришла в департамент Инквизиции. Там-то ей и сказали, что в Город-на-Горхоне направлена некая Аглая Лилич, которая "не так скора на расправу, как её наставник, но любит плести интриги". Такие слова Татьяну изрядно успокоили. В интриге шанс выжить куда выше, чем в безжалостной карательной машине. А это значит, что надежда ещё есть. Едва она собралась написать об этом Даниилу, как до неё долетела ужасная новость о разгроме "Танатики", после которой ей пришлось наспех собрать вещи и покинуть столицу. И теперь, в четырёх деревянных стенах, от полного отчаяния её спасала лишь работа с бумагами и тёплые воспоминания. Татьяна помнила Даню Данковского ещё студентом. Пылким, любознательным юношей, который рвался изменить мир, постоянно говорил о недостижимых идеалах и встревал со всеми в споры на этот счёт. Но в отличие от поэтов-мечтателей, Даниил был человеком дела и всегда стремился проверять свои непостижимые теории на практике. Препарировал крыс из подвала, пытался в искусственных условиях ввести в анабиоз жабу. Это давало поводы для насмешек однокурсников, а так как достоинство Даниил ценил превыше всего, то нередко влипал из-за этого в драки. Теперь он повзрослел, закруглил свои острые грани. Обзавёлся фирменной полуулыбкой, говорить стал мягко и обходительно, голос не повышал даже на заклятых врагов. Поднатарел в красноречии и научился договариваться. Вместо мальчишеского "потому что я прав!" пришло "я вам сейчас это докажу". Вместо "нарываешься?" — "вы ведёте себя недостойно". Вместо кулаков — револьвер и угрожающе-тихое "не заставляйте меня идти на крайние меры". Методы поменялись, и теперь своё мнение Данковский отстаивал не просто хорошо, а мастерски. Без этого ценного навыка он никогда бы не смог основать свою опальную науку и поддерживать её жизнеспособность. Не смог бы привлечь на свою сторону новых людей и старых знакомых, вроде Татьяны, которая никак не могла найти себе работу в медицинской сфере после окончания академии. Конечно, "Танатику" трудно было назвать работой — первое время, когда в маленькой лаборатории работало полтора человека, не считая их двоих, трудиться приходилось буквально за "спасибо". Работали прямо на квартире у Даниила, а опыты ставили в заброшенном сарае, выезжали на чистом энтузиазме. Дела пошли легче, когда за своё исследование они получили грант от академии наук и смогли купить себе новые микроскопы и оборудование. Вскоре же ими заинтересовались Власти и выделили финансирование. Даниил ещё никогда не выглядел таким счастливым. — Уже подъезжаем, — послышался его тёплый голос слева. Татьяна ощутила торможение, но глаза держала закрытыми. — Приехали. Посмотри направо. Двухэтажный офис в центре города венчала вывеска "Танатика". Уютное крыльцо, дубовая дверь, пустые просторные комнаты внутри, эхо от шагов. Татьяна бережно хранила в памяти светлое лицо Даниила — такое, каким она больше его не увидит: эти ямочки на щеках, смешливые морщинки и наполненные тихим счастьем карие глаза — словно глаза бойца, одержавшего победу в трудном бою. Если бы он тогда знал, какие битвы ждут его впереди... — Ну как, подействовало? Можно начинать? — спросила Татьяна, аккуратно надавив на рану. Даниил, не выказав никаких признаков боли, кивнул и она аккуратно, но уверенно начала его зашивать. Пришли тёмные времена. Иначе свободно гуляющих по городу бандитов и не назовёшь. Татьяна возвращалась из офиса вместе с Даниилом — они увлеклись научным спором и прошли вдвоём чуть ли не до самого крыльца её дома. Вооружённый ножом человек в подворотне стал крайне неприятным сюрпризом. Ещё большим сюрпризом стал револьвер в руке Даниила. Бандит получил пулю в плечо и успел унести ноги, прежде чем получить вторую. Данковский же схлопотал ножевое ранение в левый бок. Лезвие прошло вскользь, но ткани вспороло знатно. И теперь побледневший бакалавр сидел в татьяниной ванной раздетый по пояс, а она отработанным движением сшивала края раны. — Откуда у тебя револьвер? — спросила Татьяна и, обрезав нитку, сполоснула перепачканные кровью руки. — А это важно? — тихо отозвался Даниил. — Нет. — Она взяла бинты и принялась за перевязку. — Важно то, почему он был у тебя с собой. — Это спасло нам жизнь. Не всё ли равно? Быстро управившись с бинтами, Татьяна поднялась с колен и, прищурившись, взглянула на Данковского сверху вниз. — Знаю, после ранения голова работает плохо. Но ты же понимаешь, как подозрительно это выглядит? Много человек расхаживает по городу с оружием? Даниил тяжело вздохнул, не поднимая взгляда. — Это... Это для дела. Татьяна опустилась перед ним на край ванны и заглянула в глаза. — Даниил... Расскажи мне всё. Твои дела — мои дела, я ведь твой секретарь. На крайний случай я должна знать, чем ты занят и что тебе угрожает. Где тебя искать и чем помогать. Расскажи, зачем тебе оружие. Данковский ещё немного помедлил, но всё же решился: — Помнишь, когда мы только начинали, под окнами появлялся какой-то подозрительный тип, следил за нами? Как думаешь, почему он от нас отстал? А тот сарай, в котором мы проводили опыты — почему нас не трогали местные маргиналы? Откуда там в принципе взялся пустой сарай? — Так вот оно что... Ты им только угрожал? Или... — Конечно нет, как ты могла такое подумать? — живо возмутился Даниил, наконец оттаяв от ступора после ранения. — Сегодня я выстрелил из него впервые. — Но он был заряжен. — Да... Признаться, я готовился к разным ситуациям. Послушай, я понимаю, как это выглядит. Но у меня нет столько денег, чтобы от всех откупаться, а договориться миром получается не всегда. Я решал насущные проблемы. — Да, тыкая в людей пистолетом. — А что бы сделала ты на моём месте? — завёлся бакалавр. — Ах да, женское тело — веский аргумент в переговорах. Татьяна пронзила его страшным взглядом, и Даниил тут же замолк. — Прости, — буркнул он, сверля взглядом пол. — Я не хотел. — У кого что болит, тот о том и говорит, — стальным тоном ответила Татьяна, поднялась, вышла из ванной и бросила Данковскому его рубашку. — Оденься. Может и мысли поприличнее станут. Татьяна заваривала на кухне чай, всматриваясь в тьму за окном, когда Даниил показался в проёме с портфелем и в пальто. — Спасибо, что зашила. Пойду я, пожалуй. — Стой, — твёрдо сказала Татьяна. — Подойди. Данковский в непонимании нахмурился и, прихрамывая, подошёл ближе. Она кивнула в сторону окна. Взглянув на ночную улицу, он увидел пятерых подозрительных мужчин, один из которых поигрывал ножом. — Куда ты пойдёшь? К ним? — скупо осведомилась Татьяна и покачала головой. — Оставайся на ночь. И мне завтра утром будет не так тревожно идти в офис. Место есть, заночуешь в гостиной. — Что же это творится вокруг... — протянул Даниил, не отрывая взгляда от окна. — Война, кризис, беззаконие. Как мы до такого дошли... Тебе хватает денег? Татьяна снова одарила его красноречивым взглядом, но теперь Даниил легко его выдержал. — Я серьёзно. Цены подскочили в три раза, и это только начало. Тебе точно всего хватает? — Интересно... Что ты сделаешь, если я скажу "нет"? — У меня остались некоторые накопления. Я хотел раздать их нашим танатологам, хотя бы временно и ненамного увеличить оклад. Но если нужно, твоя доля может стать больше. — Занятно, — протянула Татьяна, скрыв удивление. — Сомневаюсь, что ты делаешь такие предложения каждому сотруднику. — Верно. — Что это, личное отношение? Кумовство? Вот уж чего не ожидала... — Ты заслуживаешь этих денег больше, чем остальные. Занимаешь более высокую должность и выполняешь больше работы, — возразил Даниил. Но по глазам Татьяна видела, что сейчас говорит вовсе не его хвалёное рацио. — Не надо, — серьёзно ответила она, но её черты значительно смягчились. — Я признательна, правда. Но решение твоё не обдумано как следует, я вижу. Завтра будешь жалеть о своих словах. Тебе бы отдохнуть... — Да... Ты права, как всегда. — Даниил прикрыл глаза и помассировал переносицу. — Устал я смертельно. У тебя ещё остался морфин? Заснуть бы без этой чёртовой боли... — Остался. Устраивайся в гостиной и... сними жилет с рубашкой. Не пойдёшь же завтра в лабораторию в таком виде. Постираю хоть, зашью. — Да. — Даниил поднял на неё благодарный взгляд и сквозь усталость впервые за долгое время тепло и искренне улыбнулся. — Спасибо. На фуршете было хорошее вино и странные бутерброды с оливками, почтенные профессора академии наук и молодые студенты. Бакалавра Данковского поздравляли, жали руку, говорили что-то о таланте и даже о гении. Он же улыбался, кивал и вежливо выслушивал повторяющиеся дифирамбы. Когда желающие поговорить, наконец, закончились, Даниил подошёл к стоявшей поодаль Татьяне и залпом выпил полбокала вина. — Ты как будто и не рад вовсе, — заметила она. — Почему же, я рад, очень рад... Был бы, если бы все они говорили это искренне. — Он устало потёр глаза, отвернувшись к стене, и вполголоса продолжил: — Ещё вчера они плевались в нас ядом. А как Власти признали, так пожалуйста — восторг, рукоплескания... Чёртовы лицемеры. — Честно, от этих людей я другого и не ждала. Но предлагаю отметить хотя бы тот факт, что они теперь на нашей стороне. Худое перемирие лучше доброй войны. Татьяна подняла бокал. Даниил тяжело вздохнул, без слов дав понять, где он видел всю эту политику. Но с Татьяной всё же чокнулся. Выпили. — Выйдем на балкон, — предложил Данковский. — Хочу проветриться от этой какофонии одеколонов... Свежий летний воздух приятно наполнил лёгкие. Гомон банкетного зала остался за стеклянной дверью. Даниил облокотился на перила и опустил взгляд в сад, что раскинулся под окнами. Здесь, в полумраке, он выглядел ужасно измождённым. Наверное, опять работал всю ночь. — Ты, помнится, курил, — подала голос Татьяна и наклонилась на перила спиной. — Бросил. Только идиот будет бороться со смертью, гробя при этом собственное здоровье. — Ты сейчас оскорбил почти всех своих танатологов, — усмехнулась Татьяна. — Это вопрос идеологии. Для них танатика — всего лишь работа или шанс внести вклад в науку. Для меня танатика — стиль жизни, её смысл. Я не могу требовать от своих подчинённых такой же вовлечённости. — Он отпил ещё вина и в тревожной задумчивости вгляделся в темноту на горизонте. Тяжёлые сомнения проложили складку между его бровей. — Иногда мне кажется, что я единственный, кто действительно верит в танатику. И знаешь… Это прозвучит смешно, но... Я до сих пор не могу поверить, что кто-то отнёсся к моим идеям всерьёз. Как будто все люди, которые меня поддержали, только притворяются — как взрослые подыгрывают ребёнку в его фантазиях. А потом, в один прекрасный момент, они все просто рассмеются мне в лицо и скажут: "Хороший розыгрыш, Данковский. Мы едва на это не повелись". А я буду единственным, кто взаправду повёлся. — Даниил распрямился и, опустошив свой бокал, поставил его на широкие перила. Он избегал смотреть на Татьяну, но она уловила в его глазах непривычную тень страха и неуверенности. — Если бы ты знала, как я боюсь остаться один, никем не понятый, никем не воспринятый всерьёз. Ведь когда это произойдёт, это будет означать лишь то, что я окончательно сошёл с ума... и мои идеи есть не что иное, как детская фантазия, до которой никому нет дела, кроме меня самого. Должно быть, я уже выгляжу как полный безумец. — Заметив в глазах Татьяны замешательство, Даниил с негодованием помотал головой. — Перебрал я, кажется... Зря об этом заговорил. Imperare sibi maximum imperium est [Величайшая сила есть власть над собой]. Забудь. Он виновато потупил взгляд и отошёл на другой край балкона. Татьяна долго и тщательно подбирала слова, прежде чем спросить: — Хочешь, я скажу тебе правду? — Даниил без энтузиазма обернулся. — Ты и есть безумец. Только безумцы и двигают мир вперёд. Безумец Да Винчи, безумец Эйнштейн, безумец Тесла. Гениальность всегда граничит с безумием, ты же знаешь. — А как же ошибка выжившего? — Он склонил голову набок. — Сколько в мире обычных сумасшедших, которые не несут ничего, кроме бреда? Где гарантии, что я не один из них? — Скажи мне, чего ты хочешь больше — изменить мир или не остаться в одиночестве? — Это сродни вопросу "ты хочешь выиграть или не проиграть?". — Даниил задумался. — Трудно сказать... Первое — вопрос амбиций, второе — выживания. — Тогда слушай. Никто не даст тебе гарантий того, что танатика сможет перевернуть мир, и что твои идеи — не бред сумасшедшего. Но я могу тебе гарантировать, что ты не останешься один. Я всегда считала и буду считать, что танатика — до безумия гениальная идея, за которую однозначно стоит бороться. Поверь мне, если бы я так не думала, я бы не пахала вместе с тобой как проклятая уже третий год, не радела бы за танатику, как за родное дитя. И даже если все до единого будут против неё, я всегда буду стоять на твоей стороне и прикрывать тебе спину до последнего, ведь я точно знаю — за танатикой будущее. На Данииле не было лица. Казалось, что его скупая мимика просто не способна выражать обуявшие его эмоции. Поэтому он, немного помедлив, сделал шаг навстречу и крепко, по-братски её обнял. Татьяна улыбнулась. Пускай завтра он будет неловко отводить глаза и сторониться её, считая, что позволил себе лишнее, но зато теперь он будет знать правду. И, возможно, не так сильно бояться одиночества. — Это просто издевательство. Почему мы должны чувствовать себя как преступники просто за то, что занимались наукой? Нет, это невыносимо... Весь этот суд — сплошное унижение. Даниил раздражённо мерил шагами коридор перед залом суда. Скоро начнётся заседание. — Могло быть хуже, — нервно пожала плечами Татьяна. — Скажи спасибо, что этот суд официальный. Могли бы линчевать в подворотне. — Я не буду никому говорить спасибо, — процедил Данковский и остановил на ней пылающий взгляд. — Официальное разбирательство опустит нашу репутацию ниже плинтуса. Даже если мы победим, газеты успеют смешать нас с грязью, пока идёт суд. — Он глянул на наручные часы и поджал губы. — Где этот чёртов адвокат... Мы истратили на него все наши деньги, чтобы он опаздывал? — Ещё десять минут до начала, он придёт. — Татьяна глубоко вдохнула, пытаясь успокоиться. — Ничего, прорвёмся. Коперника тоже ненавидели за его феноменальные открытия. — Я не хочу гореть на костре. — А придётся. — Даниил вскинул бровь, молча требуя объясниться. — Нас никогда не признают, ты же понимаешь. Нам не избежать гонений, да и не этим мы должны заниматься. Мы должны успеть сделать как можно больше, прежде чем нас окончательно раздавят. Данковский в задумчивости закивал: — Тем невыносимее находиться тут и тратить драгоценное время на этот... цирк. Но ты права. Смерть победить возможно. Человеческую глупость — нет. — Спасибо, что не линчевали в подворотне, говоришь? — хмыкнул Даниил. — Ну-ну. Стоило суду завершиться их победой, как по дороге домой их взяли под руки патрульные и без объяснения причин посадили в карцер ближайшего отделения полиции. — Технически нас не линчевали, — удручённо заметила Татьяна. — Хорошая новость в том, что мы живы. — Да ты оптимистка. Хотел бы я мыслить также… — Это отчаянный оптимизм, — кисло вздохнула она. — Проговаривая это вслух, я пытаюсь убедить в этом саму себя. Хоть кто-то из нас должен сохранять присутствие духа. — Намекаешь на то, что я тряпка? — вскинул бровь Данковский. — Намекаю на то, что я здесь тряпка вдвойне. Потому что нуждаюсь в нелепых подбадриваниях от самой же себя. Тебе лучше не знать, в какие мрачные глубины порой уходят мои мысли. — Не надо так. — Даниил, наконец, прекратил расхаживать взад-вперёд и опустился на лавку рядом с Татьяной. — Ты всегда меня поддерживала в трудной ситуации, а это дорогого стоит. Не думай, что я пропускаю это мимо ушей. Но всё же иногда это доходит до абсурда. Ответь наконец, зачем ты назвалась им своим именем? Меня-то они знают в лицо, а тебя могли бы и не схватить. — При женщине они пока не осмеливаются творить беспредел. Кто знает, что бы с тобой сделали, если бы ты попал сюда один. — Об этом я как-то не подумал... Но теперь ведь мы оба здесь. Что будет, если нас не выпустят? Кто возглавит "Танатику"? — негодовал Данковский. — Ты была лучшей кандидатурой мне на замену. — Лучшей? — Она вцепилась в него удивлённым взглядом. — Да. Стоило сказать об этом раньше. — Даниил безрадостно разглядывал бетонный пол. — Хотя я почему-то думал, что это очевидно… — Я не умею читать мысли. Татьяна опустила голову, едва сдерживая глупую счастливую улыбку. Впервые за пять лет работы её важность признали вслух, её огромный вклад в танатику окупился. Пускай сказано это было в грязном карцере и только с глазу на глаз, но теперь она чувствовала себя не просто секретаршей, а замом главы научной группы, первым ассистентом. Когда Данковский сообщил о неком бессмертном человеке, который проживает в далёком Городе-на-Горхоне, глаза Татьяны впервые за долгое время загорелись энтузиазмом. Как будто сама судьба преподнесла им подарок именно сейчас, когда дела шли из рук вон плохо. Сотрудники увольнялись, денег не хватало даже на зарплаты оставшимся, Власти нещадно прессовали, поддержки ждать было неоткуда. И вот случайное письмо от давнего друга Даниила дарит шанс на спасение. Да ещё какой! Бессмертный долгожитель — это ведь венец всех их изысканий. Татьяна уже начала собирать вещи, как Данковский поспешил её огорчить — к чудесному Симону он едет один, и это не обсуждается. — Прости, не могу, — отвечал он на её уговоры. — Танатике нужна твёрдая рука, ты же знаешь. Если мы оба уедем, здесь всё остановится и заржавеет. Кто будет следить за порядком и координировать работу? Алексей? Игорь? Нет, только у тебя достаточно ответственности, чтобы их всех не распустить. Расслабляться нам сейчас нельзя, иначе мы просто пойдём ко дну. — Ладно, — негодующе буркнула Татьяна. — Прослежу, чтобы этого не произошло. Придётся оставить мечту повидать бессмертного человека. Чего не сделаешь ради танатики... Ради Даниила. — Спасибо, — с облегчением выдохнул он. — Только на тебя здесь и можно положиться. — Исследуй этого Симона вдоль и поперёк. Жду от тебя подробного отчёта, — с шутливой строгостью наказала Татьяна и сунула Даниилу заранее заготовленное интервью к долгожителю. — Без ответов на мои вопросы можешь даже не возвращаться. И он не вернулся. Спустя четыре дня после отъезда от него пришло тревожное письмо. "Уважаемая Татьяна, Всё пошло наперекосяк. Симон умер прямо в ночь моего приезда от странной инфекции, которая теперь захватывает весь город. Я связан обещанием помочь с людьми, которые мне доверились. Уехать я не могу — объявлен жёсткий карантин. Я обязан изучить болезнь и найти от неё лекарство, ведь я единственный в городе дипломированный врач. Есть и хорошие новости. На одном бессмертном человеке чудеса города не закончились. Моим вниманием безраздельно завладел т.н. Многогранник — строение, нарушающее законы физики (см. рисунок). Это очень схоже с тем, что делаем мы — превосходство над естественными процессами, их подчинение разуму. Я слышал, что якобы в этом Многограннике заперто некое чудо, и что дети внутри видят что-то наподобие осязаемых грёз или контролируемых снов. Башня, увы, закрыта для взрослых, но я всё равно рано или поздно изучу этот феномен. Если честно, в жизни не видел ничего прекраснее. Он светится ночью, я вижу его из окна моего дома. Чувствую, что это будет сенсация, научный прорыв. Нужно только немного потерпеть и справиться с этой песчаной язвой, поразившей город. Как там наши танатологи? Работа по деменции готова? Презентация уже на следующей неделе. И напиши, пожалуйста, сколько шло моё письмо. Я специально поставил дату и время отправки, это важно. Д. Д." Хлопнула входная дверь избы, развеивая воспоминания. Тётя Маша вернулась и, судя по отсутствию у неё таниного письма, с успехом. Татьяна разведала, где находится подпольный пункт почты, который не подчиняется Властям, не вскрывает писем и в узких кругах пользуется большим доверием. Значит, письмо Даниилу с её адресом и более подробным разъяснением дел отправлено. Остаётся лишь ждать ответа и надеяться, что ответ ещё есть кому написать.