фантомный дракон

      Люцерис Веларион тактильщик, он любит дотрагиваться до людей. Он обнимает мать при встрече, всегда излишне крепко жмёт руку Деймону, хватает Джея за бока, треплет по голове Джоффри и просто обожает тискать кузенов, вопреки протестам Хелейны. Люк может долго чесать Арраксу брюхо, он трогает молодую траву весной, и снежинки, падающие с неба зимой. Он выставляет руку в сторону и часто на ходу проводит ладонью по стенам замка, чтобы ощутить шершавую прохладу камня.       Эймонд прикосновения ненавидит. Не воспринимает совсем. Он как-то раз занозил палец, во время полёта на Вхагар. Крохотный обломок от чешуйки вонзился под ноготь, когда наездник по своей неосмотрительности не стал надевать перчаток. Палец кровил, держать поводья оказалось неудобно и им пришлось срочно приземляться на крохотный каменный островок прямо посреди моря. Вхагар на этот островок едва уместилась, так что Арраксу пришлось ссадить с себя Люка и зависнуть в небе. Эймонд сидел на камне, широко расставив ноги, и пытался вынуть чешуйку из-под ногтя. Левой рукой не получалось подцепить, поэтому он принялся цеплять занозу передними зубами, смешно сморщив нос. Люк стоял рядом и наблюдал. Через десять минут ему наблюдать надоело, и он предложил: — Может, давай я вытащу? — Отвали, — угрюмо буркает Эймонд. — Слишком долго, Арракс уже нервничает, он не любит надолго зависать. — Ну так лети со своей ящерицей!       Люк вздыхает и подходит ближе. Кровь на пальце запеклась. Эймонд сплёвывает через зубы и с силой сдавливает палец в надежде, что чешуйка выскочит сама, но от надавливания только кровь снова начинает идти. — Ты так себе палец отгрызёшь, дядя, давай я попробую. — Палец мне отгрызть? Ну уж нет! Я конечно понимаю, что ты ещё в детстве свой палец любил сосать, — хмыкает Эймонд, — но на мой посягать не надо. — Странно, что ты это помнишь, дядя. — Эйгон любит рассказывать про тебя интересные истории, особенно мне нравится та, где ты упал лицом в грязный смрадный свинарник, а потом…       Люк выгадывает момент и хватает отвлёкшегося Эймонда за руку, от чего тот немедленно замолкает и пристально смотрит на наглеца. Он настолько не ожидал такого нахальства со стороны племянника, что даже руку не выдёргивает, просто замирает, совершенно выбитый из колеи. У него даже лицо становится каким-то растерянным, что ли. Единственный глаз в упор таращится на Люцериса, пока тот сосредоточенно изучает пораненный палец. Стронг слегка поворачивает корпус так, чтобы не загораживать солнечный свет и лучше видеть занозу. Эймонд теперь таращится на его профиль. Руки у него подрагивают, и та которую держит Люк и та, что лежит на колене. Дышит он редко, но глубоко, словно пытаясь таким образом контролировать сердцебиение. Люцерис этого не может не заметить, но он старается быть максимально сосредоточенным на занозе, чтобы не напрягать Эймонда ещё больше. Ему почему-то становится неловко из-за происходящего. Ладонь у дяди тёплая, шершавая, пальцы длинные и худые, покрытые мозолями от поводьев и рукояти меча. Люк никогда раньше до Эймонда не дотрагивался, всегда соблюдал дистанцию. И это ощущение кажется неловким. Чуть позже Люк понял, что всё дело было в напряжённости, которую буквально транслировал Эймонд, борясь с желанием вырвать ладонь и оттолкнуть племянника. — Ну вот и всё, — Люк аккуратно подцепляет чешуйку ногтями большого и указательного пальцев и под шипение пострадавшего, вынимает из-под ногтя. — Палец, к сожалению, отгрызать не пришлось. — Если тебе так непременно хочется чего-нибудь погрызть, я могу дать тебе свою пятку, Стронг. — Предпочитаю уши, в хрящах много полезных веществ… — Какая гадость.       Люк коротко смеётся, и только потом понимает, что всё ещё держит дядю за руку, и сжимает его ладонь. Эймонд это тоже замечает, и резко выдёргивает кисть, морщась от неприятных ощущений под ногтем. Люк хочет похлопать его по плечу, но Эймонд ловко уворачивается и молча идёт к Вхагар. Весь оставшийся полёт Люк чувствует приятное тепло на своей ладони, в тех местах, где кожа соприкасалась с рукой одноглазого принца.

***

      С того дня Люцерис Веларион начинает пытаться трогать Эймонда Таргариена. Он протягивает ему руку для приветствия, пытается похлопать по спине или толкнуть в плечо. Эймонд уворачивается абсолютно всегда, скривив недовольную гримасу. Тогда Люк начинает замечать, что дядя в принципе не разрешает до себя дотрагиваться никому, кроме, пожалуй, своей матери. Он брезгливо отодвигается от детей сестры, когда они тянутся к нему, отодвигается от Эйгона, если он пытается повиснуть на нём, после очередной своей пьянки.       Каждый имеет право на личное пространство. Но Люцерису хочется. Он привык трогать всех, кого считает близкими, кого считает семьёй. И почему-то именно Эймонда ему хотелось потрогать сильнее всего, может быть после того дня, когда он впервые коснулся длинных бледных пальцев, может быть ещё задолго до этого, когда он чувствовал стену между ними и просто не решался вторгнуться в чужое пространство. Но ему почему-то теперь стало казаться это важным. Он был уверен, что если сможет ещё раз потрогать Эймонда, то установит между ними более прочную связь. Запретный плод сладок.       Как-то раз Люк вошёл в библиотеку, чтобы найти карту Вольных городов, и кое-что доказать Джейсу в споре. Эймонд сидел в кресле и что-то читал. И Люк тогда не удержался, подошёл и положил руки на его плечи, чтобы слегка напугать. Увлёкшийся чтением, Эймонд подпрыгнул и по-змеиному зашипел: — Я смотрю, ты стал совсем бесстрашным, щенок! — Я всего лишь поздороваться хотел! — Может быть хватит? — Эймонд вскакивает с кресла и кидает книгу на стол, поворачиваясь к Люку лицом так, чтобы контролировать его телодвижения. — Что хватит? — Трогать меня хватит! — Ты не юная леди, чтобы я жаждал тебя трогать, дядюшка! — Напоминай себе почаще о том, что я — не леди, и прекрати тянуть ко мне свои лапы! Хватит меня преследовать!       Голос у Эймонда психованный и напряжённый. Иногда Люк забывал, как с ним было трудно. Любое давление было способно вывести принца из себя, любое злоупотребление личным пространством, любая попытка залезть в душу. Что угодно могло вывести Эймонда из себя и заставить нервничать. Иногда Люк не понимает, как с такой нервной системой дядя вообще смог стать рыцарем. Иногда он наблюдает за тем, с каким хладнокровием он обезоруживает противников на поединках и командует Вхагар и не верит, что это один и тот же человек. — Хватит пытаться до меня дотронуться, — Эймонд немного успокаивается, но всё ещё кажется разозлённым. — Я не люблю, когда какой-нибудь глупый щенок протягивает мне свою лапу для рукопожатия, понял? Я не люблю, когда меня трогают. А ты с некоторых пор пытаешься это делать каждый раз. — Прикосновения бывают приятными, между прочим, — Люк немного краснеет оттого, что дядя каким-то образом его уличил и обо всём догадался. — Я давно уже заметил это. Ты боишься прикосновений.       Эймонд смотрит на него в упор, потом переводит взгляд на лежащую на столе книгу. — Я ничего не боюсь. — Только ослепнуть, — Люк хмыкает. — Я ничего не боюсь, — повторяет Эймонд по слогам, добавляя в голос металл.       Люк понимает, что лучше прекратить давление и уйти. Он чувствует, что дядя может сорваться и тогда хрупкий мост, выстроенный между ними за столько лет просто-напросто рухнет. Но ладонь жжёт от приятных воспоминаний, и Люк решается на риск, он вскидывает голову и говорит: — А вот и боишься. Ты боишься прикосновений, но это нормально, все чего-то боятся. Я вот боюсь морской качки, меня всегда тошнить начинает. — Я не боюсь.       Эймонд сжимает зубы от злости и Люк невольно вспоминает, как в детстве они с Джейкейрисом и Эйгоном любили доводить Эймонда и заставлять его совершать опасные и глупые вещи, поддразнивая трусишкой и боякой. Когда Рейнира узнала, что Эймонд едва не утонул, решившись на спор переплыть реку в лесу, она запретила им месяц ходить к своим драконам. Наказание казалось им тогда очень суровым, хотя Эйгону Алисента разбила губу. Сейчас ситуация была похожей, за исключением, пожалуй, того, что никаким опасностям подвергать дядю Люк не собирался. — Что ж, раз ты не боишься, то дай до себя дотронуться, докажи.       Тонкая нить «дружбы» между ними может лопнуть в любой момент, заподозри Эймонд хоть на секунду о чём сейчас вспоминает его племянник и пойми он, как сильно сейчас похож на себя из детства. Люк рискует, но никак не может остановиться. — Ты правда думаешь, что я буду тебе чего-то доказывать? — ледяным тоном спрашивает Эймонд, щурит глаз и качает головой. — Проваливай из библиотеки сию же секунду, пока я не вышвырнул тебя с позором и не рассказал твоей матери, какие непотребства творит её сосунок. — Пожми мне руку, это совсем не страшно. — Я сказал проваливай! — Со страхами нужно бороться! Ты сам так говорил!       Эймонд осматривается по сторонам в поисках чего-нибудь тяжёленького, и наконец берёт со стола недочитанную книгу. Какой-то увесистый философский трактат. Люк срочно ретируется из библиотеки, и книжка прилетает в захлопнувшуюся за ним дверь.

***

      Эймонд был совершенно неприручаем, по крайней мере так казалось с первого взгляда. На самом же деле Люк достаточно неплохо изучил своего дядю, чтобы понять: слова о страхах и борьбе с ними упали в благодатную почву. Нужно было лишь время, чтобы они проросли сквозь толщу сомнений Эймонда. Он просто не мог позволить себе чего-то бояться, и если уж был уличён в слабости то обязательно начинал с ней бороться. Поэтому через какое-то время Люк стал замечать, что дядя сам протягивает ему ладонь для рукопожатия, правда он каждый раз был до того напряжён и нервирован, что Люк через некоторое время перестал пожимать ему руку, ограничиваясь лишь устным приветствием. Понять столь сильную нелюбовь к прикосновениям было трудно, но и причинять дяде дискомфорт каждый раз не хотелось.       Настоящий триумф Люк испытал чуть позже, когда вся эта тема с прикосновениями уже успела забыться. Эймонд как-то раз защемил шею. То ли голову как-то резко повернул, то ли продуло ветром во время полётов на Вхагар, однако шея у него болела и он ходил чуть наклонив голову на бок, точно какая-нибудь тощая длинная птица. И продолжалось это несколько дней, прежде, чем набравшись наглости, Люк не предложил: — Я как-то раз тоже так повредился. Мне мейстер тогда массаж сделал, какой-то особенный, дорнийский. Они вроде бы у себя на родине практикуют, там много разных способов. Шея болеть перестала.       Эймонд предусмотрительно промолчал, ничего ему не ответив. Он снова сидел в библиотеке и читал. Он вообще много читал, если не тренировался бою на мечах и не летал на драконе. Библиотека была вторым местом во дворце, где его можно было обнаружить с наибольшей вероятностью. — Ты мог бы сходить к нему, чтобы облегчить боль, глядишь и всё пройдёт, дядя. — Люк глядит на напрягшиеся плечи Эймонда и улыбается. — Я знаю, ты конечно не любишь, когда тебя трогают, но…       Слова про борьбу со страхами прорастают, наконец-то. Спустя долгое время. Эймонд, видимо, давно уже размышляющий на тему своих слабостей, молча кладёт книгу на стол, собирает волосы в пучок и опускает ворот камзола, расстегнув несколько верхних пуговиц. Люк, ожидавший упорного сопротивления, замолкает, невольно проникнувшись к дяде уважением: так бороться с собой не каждый сможет. По чести, стоило бы, наверное, его не провоцировать и не трогать, раз уж ему это было так неприятно. Но Люк хочет доказать Эймонду, что всё не так уж плохо. Люку почему-то чертовски важно, чтобы дядя понял: тактильные контакты — это здорово. Поэтому он подходит к Эймонду чуть ближе и как в прошлый раз, кладёт руки ему на плечи. — Я вообще-то не мейстер, дядя, — Люк вздыхает, — но я постараюсь вспомнить.       Эймонд молча сопит, словно любое слово, сказанное в ответ, может лишить его уверенности и заставить отступить. Плечи и шея у него каменные, до того напряжённые, что начать разминать эти мышцы кажется невозможно без причинения болевых ощущений. Люк максимально осторожен, он почти уверен, что если сейчас что-то пойдёт не так, то второго шанса доказать Эймонду свою точку зрения у него уже не будет. Поэтому он долго растирает и разогревает кожу его шеи прежде, чем начать осторожно разминать мышцы круговыми движениями больших пальцев. — Дорнийцы чудной народ, я читал что они ещё иглами пользуются. Представляешь? Втыкают их в тело и каким-то образом это лечит всяческие недуги… — Тыкать иглами я в себя уж точно не позволю, — фыркает Эймонд, и чуть наклоняет голову вперёд, когда пальцы племянника принимаются разминать косточки позвоночника. — Я знаю, что ты бы конечно меня с удовольствием затыкал, желательно до смерти, но я бы хотел менее нелепой смерти, чем от иголок и руки бастарда.       Надо же, говорить начал. Люк улыбается и снова начинает рассказывать про дорнийские традиции. Он болтает так много, чтобы отвлечь Эймонда и немного развеять неловкость, которая вокруг них сейчас казалась настолько густой, что её можно было бы черпать ложкой. Он разминает мышцы, растирает кожу и руки постепенно с шеи переходят на плечи, и понемногу Эймонд расслабляется и через какое-то время Люку даже начинает казаться, что дядя получает от массажа удовольствие. Он осторожно заглядывает в его профиль сбоку и замечает, что единственный глаз Эймонд прикрыл и что губы его растянуты в полуулыбке. Ещё через десять минут Люцерис неожиданно понимает, что дядя уснул.       Прикосновения бывают приятными. Люк наконец-то удовлетворяет свою жажду тактильного контакта, а Эймонд, похоже, получает некоторое облегчение, так как его шея теперь вполне себе нормально сгибается, и он наконец-то перестаёт ходить с наклонённой головой на бок. Правда, когда на следующий день Люк спрашивает, перестала ли шея болеть, Эймонд неопределённо мотает головой и говорит, что нет. Не перестала. — Наверное нужно будет ещё раз повторить, — Люк делает расстроенное лицо. — Странно, мне помогло с одного раза. Может тебе со второго поможет.       Эймонд снова неопределённо пожимает плечами, впрочем, не говоря чёткого «нет». Люк отворачивается, чтобы дядя не видел широкой улыбки на его лице и не понял, что Люк догадался о его маленькой хитрости.       Драконы существа грозные и норовистые, но они тоже любят, когда их чешут или хлопают по шее. Все любят. Кошечки, собачки, птички и лошадки, и даже Эймонды Таргариены. Ведь тут главное начать. Люцерис Веларион теперь точно знает, что мост между ними стал прочнее, ведь он сам его укрепил, лично, каждым прикосновением.