фантомный дракон

      Люку пора жениться. Так говорит его матушка каждый раз, когда они остаются наедине. Он давно уже помолвлен с Рейной и близится тот момент, когда им нужно будет узаконить союз и создать семью. Люк каждый раз соглашается, хотя не то чтобы он сильно хочет. Рейна его подруга детства, она красивая, умная и хорошо знает валирийский язык. Они — одной крови, они — драконы и им суждено передать древнюю магию своим потомкам.       Иногда Люк даже верит, что они будут счастливы вдвоём. Иногда Люк совершенно не чувствует себя драконом и ему кажется, что он не на своём месте, ему кажется, что Рейна совершенно чужая и непонятная, хотя вроде бы знакомая с детства.       Иногда Люк очень хочет спросить у Эймонда, надел ли он белый плащ по настоянию Алисенты, для того чтобы их семьи окончательно прекратили враждовать и сблизились, или он это сам придумал и таким хитрым способом просто ускользнул от женитьбы на одной из дочерей лорда Баратеона и обязанности обзавестись потомством. Люк Эймонду немножко завидует. Сам он не имел такого права и стать белым плащом не смог бы по двум причинам: он не входил в число лучших рыцарей всех семи королевств, и он был наследником Дрифтмарка, а, следовательно, был обязан продолжить род.       В книжках всё было по-другому. Там про продолжение рода и долг как-то не очень, там чаще всего принц влюблялся в принцессу, преодолевал трудности и жили они долго и счастливо в мире и согласии. Чем чаще звучали слова матери о свадьбе, тем чаще Люк задумывался, а любит ли он свою принцессу. Те женщины в блошином конце, к которым его когда-то водил Эйгон, были красивыми, и они много чему Люка научили. С некоторыми из них было даже приятней, чем с другими. Но на любовь это похоже не было. Люк однажды понял, что в принципе не знает, что же такое любовь и случалась ли она с ним хоть когда-нибудь. Ему важно знать. Джейс не задумывался об этом, по крайней мере так он ответил, когда Люк спросил. И Бейлу он кажется любил, во всяком случае ему нравилось проводить с ней ночи, в отличие от Эйгона, который предпочитал спать с кем угодно, кроме Хелейны. Люк ещё не был женат на Рейне и не проводил с ней ночи, и он не мог точно знать, нравится она ему или нет.

***

— Что значит любить?       Рейнира задумалась, поднеся перо к губам. — Представь, например, что человек тебе очень интересен. Ты хочешь знать о нём всё, ты хочешь знать его историю. Понимаешь? Ты любишь, когда история этого человека важна для тебя. Все мы — герои своей собственной истории, но когда мы впускаем в свою жизнь ещё одного героя, то наша с ним история становится общей. — Звучит сложно, — Люк улыбнулся, и откинулся в кресле, вспомнив, как любил сидеть здесь в детстве и наблюдать за тем, как мама пишет письма. В такие моменты ему всегда нравилось угадывать, кому именно их отнесёт почтовый ворон. — Ну хорошо, тогда представь кого-то, по кому ты скучаешь. Кого-то, о ком ты вспоминаешь и скучаешь, находясь на расстоянии. Представь, что есть кто-то, в ком полно недостатков, но тебе они кажутся вполне терпимыми, а этот человек тебе кажется уникальным и неповторимым, и ты боишься, что больше никогда не встретишь на своём пути такого же.       Люк напрягся и попытался вспомнить, как они играли с Рейной в прятки в детстве, но почему-то скучать по ней совсем не хотелось, а потом вместо этого ему и вовсе некстати вспомнился Эймонд. В тот день Люк спрятался в сундук от Рейны, а дядя, коварно наблюдающий за их детскими играми, подкрался и запер сундук на ключ. Люк проторчал там полдня, пока его не выпустил Джейс. И ведь Эймонд тогда за ними следил весь день, получается. Люк это отчётливо представил: дядя, на тот момент длинный и выглядящий достаточно взросло, по сравнению с племянниками, с коварной улыбочкой наблюдает за ними из-за угла, а потом крадётся на цыпочках и… От мыслей о крадущемся Эймонде Люк не выдержал и хихикнул. — Ты любила отца?       Рейнира отложила перо в сторону, взяла пергамент в руки, присыпала его песком и стряхнула на пол. Затем, она запечатала письмо воском и фамильным перстнем. И только уже потом ответила: — Больше всего на свете.       Люк перестал хихикать, почувствовав неясную тоску от слов матери. Харвин был давным-давно мёртв и вспоминать о нём было как-то непринято вслух, но почему-то сейчас Люк понял, что мать наверняка его вспоминала все эти годы. Наверняка не забыла. — А Лейнор? Почему тогда ты вышла замуж за Лейнора? — Этого требовал мой долг. — Он всё знал, ведь правда? — Конечно, — Рейнира вздохнула, — конечно он всё знал. Люк… я не хочу, чтобы ты думал, что я обманывала Лейнора. Мы были хорошими друзьями, понимаешь? Дружба, это тоже одно из проявлений любви. Мы уважали друг друга, понимали и принимали. — Но чем тогда твоя любовь с Лейнором отличалась от любви с отцом?       Рейнира отложила запечатанное письмо в сторону, встала и придвинула кресло чуть ближе, так, что они теперь сидели напротив. — В детстве ты был самым пытливым ребёнком из всех, — она ностальгически улыбнулась. — Ты задавал мне сотню вопросов на дню, спрашивал почему небо синее, почему драконы едят жареное мясо и откуда у коровы берётся молоко. Твой брат, между прочим, таких вопросов никогда не задавал. — Про жареное мясо мне до сих пор любопытно, — Люцерис тоже улыбнулся, поняв, вдруг, что давно вот так вот с матушкой не разговаривал. Хотя в детстве не отлипал от неё ни на шаг, и они часто проводили вечера перед камином, когда она рассказывала ему сказки. — Но ты не ответила на мой вопрос, матушка.       Королева задумалась. После того, как сын сегодня пришёл в её покои и стал расспрашивать про любовь, она, конечно, догадалась, что дело было связано с Рейной. А точнее с сомнениями её сына касаемо своих чувств в отношении невесты. Было странно наблюдать за своим повзрослевшим ребёнком и видеть в нём себя тридцатилетней давности. Когда-то и она сомневалась. Когда-то отец не сумел сказать ей правильных слов и поддержать. Теперь она должна была сказать правильные слова своему сыну. — Харвин заставлял меня улыбаться, Люк. Всегда, когда я смотрела на него, я испытывала чувство щемящей нежности внутри, и не могла сдержаться, чтобы не дотронуться до него. Любовь мужчины к женщине, а не к другу, отличается тем, что ты всегда хочешь до неё дотрагиваться. Ты всё время вспоминаешь о ней, с утра и перед сном. Тебе важно, что она чувствует и ты волнуешься и переживаешь за неё.       Люцерис снова представляет свою невесту, вспоминает, как была объявлена их помолвка ещё в детстве. Кажется, тогда Рейна застенчиво улыбалась и смотрела на сестру. Люк точно не мог вспомнить. Тот день был напрочь испорчен жареной свининой и обидным тостом от Эймонда. Люк отлично помнил, что дядя гаденько улыбался, когда Алисента принялась его ругать за сказанное вслух. Воспоминания о невесте опять не получилось. — А что если я люблю Рейну так, как ты Лейнора, мама? — Люцерис отводит взгляд в сторону. — Не так, как отца. — Слишком тяжелое бремя долга лежит на наших плечах, и мы не всегда можем выбирать, с кем нам быть. Но зато мы всегда можем договариваться друг с другом и уважать. — Рейнира грустно улыбнулась. — Ты не должен бояться, если ты будешь уважать Рейну, то это тоже будет любовью, пускай у вас и не будет общей истории. Но вы сможете стать хорошими друзьями и исполнить свой долг. — Уважать, значит быть честным, не так ли? — спросил Люк, впрочем, зная ответ заранее.

***

      Всю неделю он думал. Он пытался вспоминать. Рейна верхом на Утро. Рейна во время танцев на балу. Рейна на корабле, во время их совместного плавания по Дрифтмаркскому морю. Красивая, сильная и добрая. И всё. Больше никаких её качеств назвать не удавалось, а воспоминания казались смазанными и ненастоящими. И каждый раз в эти воспоминания вмешивался дядя. Чёртов Эймонд Таргариен коварно пролез в память Люка, поселился там и кажется сжёг все его воспоминания о других людях. Иначе объяснить причину, по которой он помнил, как они с дядей впервые встретились в Королевской гавани после долгих лет, а день, когда он поцеловал первый раз Рейну, он не помнил, Люк объяснить никак не мог.       Эймонд, а точнее воспоминания о нём, преследовали Люка всю неделю, как на зло. Раньше такого не было, но стоило ему только начать думать о Рейне, как Эймонд сразу же ревниво вылезал из закоулков разума и ехидно комментировал все мысли Люцериса.       И его качества назывались сами по себе, Люку даже не надо было произносить их вслух.       Эймонд мерзопакостный самовлюблённый индюк. Но невероятно волевой, сильный духом и проницательный. Эймонд злопамятный, беспощадный как к себе, так и к другим, но ещё и закомплексованный и ранимый. Эймонд умный, но грубый. И чуткости ему не достаёт, однако это лишь на первый взгляд, на самом деле он прекрасно знает и всё понимает, просто боится показаться слабым. Эймонд изящный и гибкий, но силы в нём поменьше, чем в Люке. Эймонд… Перечислять его качества можно было до бесконечности, Люк бы не устал, он поймал себя на мысли, что ему это даже нравится, это даже поднимает ему настроение. Наверное, тогда он впервые за всё время насторожился. Не запаниковал, но напрягся. Почувствовал себя не в своей тарелке. Снова попытался вспомнить Рейну, однако в этот самый момент, когда он почти смог воспроизвести её образ в нежном голубом платье, в голове некстати нарисовалось воспоминание о том, как дядя уснул во время массажа шеи, и как смешно он приоткрыл рот, сразу же сделавшись беспомощным и забавным.       Люк не выдержал и улыбнулся.       Запаниковал он чуть позже.

***

— Ты должен двигаться быстрее, улитка! Ну кто так парирует?! Что я говорил тебе про стратегию?! — Я прекрасно парировал, дядя, просто ты опять сжульничал! — В бою ты тоже так врагу скажешь, кретин?! Что значит сжульничал?! Я всего лишь произвёл тактическую разведку и ввёл тебя в заблуждение касаемо своих намерений! — Звучит так, будто ты оправдываешься перед обесчещенной леди, — Люк отражает удар щитом и отступает назад. — О, так ты у нас леди Стронг? Так бы сразу и сказал, я бы пригласил тебя на танец вместо поединка, а на тренировку позвал бы Хелейну, ведь даже она владеет мечом лучше тебя!       День был ничем не выдающимся. Они снова тренировались, снова перекидывались дежурными подколками, за исключением, пожалуй, того, что завтра должен был состояться турнир и Люк должен был закончить тренировку раньше, чтобы не загонять себя перед предстоящим торжеством. Эймонд в турнирах не участвовал, к радости остальных рыцарей. А Люк впервые хотел попробовать, и быть может посвятить свою победу Рейне, чтобы приблизиться на несколько уровней к книжному образу его любимых героев-рыцарей. — Ну и какие тебе турниры, бастард? Ты с позором проиграешь! — И всем расскажу, что это ты меня тренировал, дядя, — хмыкнул Люк. — Туше, наглец малолетний, — Эймонд покачал головой, это, наверное, был тот редкий случай, когда он действительно оценил шутку племянника. — Я всего на пять лет тебя младше, о, старче!       Они опускают мечи и наконец завершают бой. В этот раз ничья. Продолжать смысла нет, Люк уже чувствует усталость, а дядя похоже, испытывает раздражение оттого, что племянник решил поучаствовать в турнире. Правда понять причину, по которой Эймонд был этим так недоволен Люк никак не мог. — Почему ты так ненавидишь турниры, дядя? — Люк стирает пот со лба ладонью и приваливается к стене. — Потому что это фарс, все наряжаются, скачут, а потом напиваются вусмерть. Я от тебя такого не ожидал, племянник. Ты ещё жёлтые кружевные панталоны надень, чтобы быть таким же шутом, как остальные. — Турниры мало чем отличаются от тренировочных поединков. — Тогда в чём их смысл? — В том, чтобы посвятить свою победу леди, разумеется, ты что, не читал сказок? — Я предпочитаю философию. — Эймонд Таргариен родился с учёным трактатом в руках и первое его слово было не «мама», а «рациональность», — Люк тихо смеётся, а потом неожиданно спрашивает: — ты никогда не хотел посвятить свою победу какой-нибудь леди? — Намекаешь на себя? — фыркнул Эймонд. — И не надейся, ты, конечно, дерёшься, как девчонка, но для леди ты слишком уродлив. — Ты никогда не влюблялся? — Какое тебе дело, бастард?       Эймонд опасно щурится, моментально переключаясь из более-менее дружелюбного тона, на тон холодный и отстранённый. Личные вопросы он не любил, ну или Люк просто пока что не настолько хорошо втёрся к нему в доверие, чтоб такие вопросы позволялось задавать. Он, впрочем, и не стремился, хотя всегда было интересно. Джейс был с Бейлой, Эйгон со всеми шлюхами Вестероса и совсем немного с Хелейной, младшие братья и сёстры ещё не женились, но были помолвлены. Только Эймонд был ни с кем. Белый плащ подразумевал отказ от женитьбы, но Люк не слышал даже, чтобы дядя ходил в блошиный конец или имел какую-то любовницу. А ведь она наверняка существовала. Эймонд был очень скрытным, что, конечно, не могло не будоражить в Люцерисе любопытство, особенно разгоревшееся теперь, когда он сам начал размышлять о своих чувствах к Рейне. — Извини, я просто хотел спросить у тебя совета, как у старшего и более опытного.       Люк идёт на попятную, впрочем, умышленно вставляя в своё извинение слова «старший» и «опытный». Эймонд, конечно не дурак, но на такую невинную лесть ведётся. Племянник не пытается влезть в его личную жизнь, просто дурачок нуждается в совете. Кто, если не умный и умудрённый аж целыми пятью годами старшинства, Эймонд, научит его уму-разуму? — Что именно ты хотел спросить? — Что значит любовь? Как ты понял, что влюбился?       Эймонд удивляется, бровь, что находится под повязкой, кокетливо выглядывает из-под неё, щербатая от шрама, вторая бровь ровная и аккуратная, так же взлетает вверх. Люк завороженно наблюдает за дядиными бровями, пока тот не возвращает лицу привычное надменное выражение. — Я чужд таких слабостей, племянник. Хотя, моя сестра мне как-то сказала, — он задумывается, выуживая из памяти слова Хелейны. — Она сказала, что ты любишь того, воспоминания о ком заставляют тебя улыбаться. В общем, если ты сомневаешься в чувствах, то вспомни эту леди и, если ты улыбнулся, значит всё-таки любишь. А если нет… бред, как по мне. Но Хелейна в это верит. Она странная, сам знаешь. Но она умная, просто не от мира сего.       Люк снова напрягает память, даже глаза закрывает, чтобы его ничего не отвлекало. И начинает мысленно рисовать, самыми яркими красками. Нежные пухлые губы, кровавой розой расцветающие на смуглой коже. Серебристые кудри, и лиловые глаза. Рейна стремительно кружится в танце, среди пылающих костров, а потом к ней зачем-то подскакивает Эймонд, с забранными в хвост длинными белыми волосами, хватает за талию и начинает кружиться вместе с ней. Он высокий, выточенный из углов и прямых линий, строгий силуэт в чёрном камзоле, двигающийся легко и быстро. Отблески пламени играют вокруг, подсвечивая танцующие силуэты. На губы Люцериса наползает улыбка. — Значит любишь, если верить словам сестры, — хмыкает дядя, где-то на задворках сознания.       Люк морщится и возвращается в реальность, открывая глаза. Эймонд стоит перед ним и с интересом разглядывает. — Не мешай думать, дядя! Ты меня отвлёк! — Боюсь спросить, что ты там такого интересного представил в своей дурной голове… — Эймонд улыбается с некоторым презрением, однако замолкает.       Люк снова закрывает глаза. Он должен представить Рейну в одиночестве, или хотя бы с самим собой, а не с Эймондом, который предсказуемо вылез из его памяти и начал всё портить. Поэтому Люцерис снова начинает рисовать, но краски тускнеют, в них нет бархатистой меди и багряного, краски эти белые, холодно-розоватые и чёрные в основном. Мысли снова рисуют Эймонда. И как бы Люк не пытался, Рейну нарисовать не удаётся. Дядя сидит где-то на утёсе и смотрит в небо, на звёзды. Ветер порывисто дует ему в спину, и он беспечно болтает свешенными вниз ногами, и задумчиво улыбается. И Люк улыбается вместе с ним.       Веларион возвращается в реальность и испуганно глядит на стоящего напротив человека. — Ну что? Прошла твоя леди испытание? — Нет, не прошла, — отвечает Люк севшим голосом. — Жаль, — Эймонд качает головой, — хотя я то же сестре тогда ответил. Сказал, что это всё бред, и что такого быть не может. Нельзя по одной только улыбке понять такое сложное явление, как влюблённость. Философы всего мира не могут его объяснить, между прочим. — Да, — голос у Люка начинает подрагивать, — раз философы не могут, то куда уж нам, простым смертным. — Вот и я об этом.       Эймонд, кажется, утрачивает к нему интерес. Он разворачивается и уходит, в этот раз даже не прощаясь. Люцерис долго смотрит ему в спину и чувствует, как его сердце в ужасе замирает в груди. Простое совпадение. Хелейна странная и ей нельзя верить. И Люк не верит. Но он не идёт на турнир на следующий день, и не посвящает свою победу Рейне. А Эймонда с той поры начинает избегать. И каждую ночь он пробует. Снова и снова. Глядя в потолок или в окно.       Эймонд на драконе. Эймонд смеётся и злится. Пьёт вино из кубка. Что-то читает. Засыпает во время массажа. Выпутывает застрявшую в волосах веточку во время охоты. И пристально смотрит на него, когда Люк вынимает занозу из-под ногтя.       И каждую ночь предательская улыбка наползает на губы и держится на них так долго, что щёки начинают болеть. Люцерис накрывается с головой покрывалом и говорит себе: «Хелейна ошиблась, ей нельзя верить, это не правда.» «А я ей верю, Люк, она ведь умная, моя сестра», — отвечает ему Эймонд, сидящий в голове.