фантомный дракон

      «Драконы возвращаются туда, где их что-то держит. Они всегда прилетают к всаднику, или в своё гнездо, где откладывают яйца, бывали случаи, когда драконы сбегали из Вестероса и потом их видели летающими над землями сожжённой Валирии — инстинкт вёл их на родину. Все живые существа нуждаются в том, чтобы им было куда вернуться».       Эймонд не любит много разговаривать и веселиться на различных торжествах, проходящих в Красном дворце. Ему больше нравится читать книги, уединившись в дальнем уголке королевской библиотеки, или наблюдать за морем, вдали от Вестероса. Служба не позволяла ему надолго покидать королевскую гавань, но иногда он седлал Вхагар и улетал куда-то далеко-далеко, приземлялся на какой-нибудь остров и подолгу сидел там, наедине с самим собой. Он вообще был склонен к бродяжничеству, в детстве ему всегда хотелось свободы, хотелось сесть на дракона и улететь куда-нибудь за Узкое море, чтобы больше никогда не возвращаться. Это у них, у Таргариенов, вообще семейное было. Мятежный дух дракона, кровь Валирии, рок и пламень. Неопределённость, жажда чего-то большего, тяга к свободе и простору и неспособность довольствоваться малым.       Эймонд не понимал, что вообще могло держать его в Вестеросе. Трон наследовала ветвь Рейниры и её старший сын должен был стать королём, Эйгон стал лордом Драконьего камня, Хелейна его женой, Люцерис наследовал Дрифтмарк. И только для Эймонда места не нашлось. У него был вариант жениться на дочери Борроса Баратеона и стать лордом Штормового предела, но он решил вместо этого надеть на себя белый плащ. Потому что он понимал, что долг службы — это единственное, что сможет удержать его от побега. Ни леди-жена, ни Штормовой предел не смогут подавить в нём мятежный дух.       Друзей у Эймонда нет, нет даже приятелей. Он в людях не нуждался никогда, по крайней мере дискомфорта от их отсутствия в своей жизни не испытывал. За исключением того случая, когда бастард не пришёл на тренировку, вывихнув плечо. Под бастардом, конечно, подразумевался Люцерис Веларион. Джейкейрис этого звания был лишён ещё давно, как и звания Стронг. Данная привилегия — носить обидные клички, и слышать их от Эймонда ежедневно, осталась за младшим щенком. И именно младший щенок сумел когда-то заставить Эймонда почувствовать себя одиноким. Тогда недоумение между ними разрешилось довольно быстро и через неделю тренировки возобновились, и этот случай вскорости забылся. Это, наверное, и являлось ошибкой — Эймонд не придал случившемуся должного значения, не проанализировал и не испугался. А стоило. Поработать над собой, искоренить опасную привязанность, прогнать бастарда из своей жизни и остаться свободным и независимым. Но, как это водится, наркоман не замечает симптомов до последнего, ему кажется, что всё хорошо, что он в любой момент сможет отказаться от пагубной привычки. Эймонду так тоже казалось. Он был настолько уверен в том, что Люк для него посторонний человек, что даже подумать не мог о том, что нуждался в обществе бастарда и был к нему привязан. Болезнь разрушала его незаметно. Укоренялась внутри, прорастала ядовитыми побегами в сосудах и костях.       Эймонд ничего не замечал.       Поэтому, когда Люцерис Веларион внезапно исчез из его жизни, он испытал сильное моральное потрясение.

***

      Сначала всё было хорошо, после того турнира, в котором Люк почему-то отказался участвовать. Ещё неделю они совершенно спокойно тренировались вместе и по невнимательности своей Эймонд не замечал напряжённости и отстранённости племянника. Ему казалось, что всё как обычно, всё как всегда. Пока однажды он не пришёл на оружейный двор и не увидел, что Стронг сражается с сиром Адрианом Редфортом. Это было настолько неожиданно, что Эймонд сперва никак не отреагировал, поскольку не понимал, что произошло. Он встал в пару с Колем, решив, что скоро они поменяются с Редфортом напарниками и снова встанут в пару с Люцерисом. Но этого не произошло. Все два часа бастард стоял в паре с Адрианом, после чего быстро кивнул дяде головой в знак прощания и ушёл.       Эймонд решил, что это просто какая-то ошибка. Может быть он опоздал к началу тренировки, и Люк решил не ждать, может быть Адриан попросил Люка составить компанию. Они же не должны всё время только вдвоём сражаться, друг против друга, менять противника тоже надо, чтобы привыкать к разным стилям боя.       На следующий день всё повторилось. И через день тоже.       Ещё через день Эймонд, перед началом поединка, первый подошёл к Люку, чтобы оттеснить от него Редфорта, хотя раньше щенок всегда сам к нему подходил, всегда сам здоровался и просил преподать пару уроков. Пребывая в шоке от всего происходящего, Эймонд даже про гордость забыл. Он даже поздоровался первый, натянув на лицо высокомерную ухмылку и сказав: — Готов размяться, милорд Стронг? — Я подожду сира Редфорта, дядя, — ответил Люк, отведя глаза в сторону. — Тебе надоело проигрывать, и ты решил выбрать противника слабее? — Я просто подумал, что мне нужен разный опыт, ты хороший учитель, дядя, но мне нужно тренироваться теперь с кем-то другим, чтобы я мог научиться другим тактикам ведения боя.       Голос у Люка виноватый и в глаза дяде он не смотрит, вместо этого сосредоточенно глядя себе под ноги. Эймонд замечает, насколько странно ведёт себя племянник только после того как бастард, завидев Адриана издалека, приветливо машет ему рукой и спешит навстречу.       Всё оставшееся время Люцерис своего дядю игнорирует, никак не отвечая на подколы.       Эймонд растерянно наблюдает за тем, как щенок парирует удары Адриана, и с внезапной отчётливостью понимает: Стронг не решил найти себе нового напарника, чтобы улучшить навыки боя. Стронг просто решил, что по каким-то своим личным причинам, он больше не хочет контактировать с Эймондом Таргариеном. Нигде. Ни на поле боя, ни при случайных встречах во дворце, и даже на драконах летать вдвоём больше не хочет. И мысль эта подтвердилась ещё через два дня, когда Эймонд как бы невзначай поинтересовался, не хочет ли Люцерис полетать наперегонки и получил отрицательный ответ. — Арракс что-то не в настроении в последнее время, дядя, — вздыхает Люк, снова глядя куда-то под ноги, — думаю, что в ближайшее время летать он не захочет. — Может быть и захочет, — отвечает ему Эймонд, — с сиром Редфортом.       Бастард испуганно вскидывает на него тёмные глаза, пятясь чуть назад. Потом краснеет. Эймонд чувствует злость, клокочущую внутри. Если бы Люк сейчас съязвил в ответ, злости бы не было. Его раздражало именно то, что в глазах Люка он увидел подтверждение своей догадке. И ещё больше его злило то, что Люк, похоже, боялся сказать это напрямую и решил поэтому молча прервать общение, чтобы не нарваться на «неадекватную реакцию своего сумасшедшего дядюшки». — У него нет дракона, дядя, о чём ты говоришь? — Дракона нет, сражаться не умеет, — язвительно хмыкает Эймонд, — какая вы хорошая пара, стоите друг друга.       Люк молчит, не зная, что ответить. Эймонд долго смотрит на него своим единственным глазом, а потом пожимает плечами и говорит: — Я пошутил, Стронг. Мне всё равно надоело тебя тренировать, ученик ты на редкость бездарный, а полетать я тебя только из-за Вхагар звал, она любит, когда есть за кем поохотиться.       Люк поджимает губы и кивает головой. Выглядит он подавленным и грустным. На секунду Эймонд начинает беспокоиться, а не случилось ли у бастарда что-то плохое в жизни, но чувство беспокойства быстро сменяет всё та же злость. Хочется сказать Люку что-нибудь по-настоящему обидное, но Эймонд понимает, что это ненормально, так реагировать и усилием воли берёт свои эмоции под контроль.

***

      Эймонд чувствует себя преданным. Это глупое иррациональное чувство, но он никак не может с ним справиться. Люцерис Веларион всего лишь его племянник, человек, с которым он иногда проводит время, совместно тренируясь и упражняясь в злословии. Люк никто. Он абсолютно не важен и не нужен Эймонду в жизни.       Эймонду не с кем летать на драконах, сражаться на мечах, охотиться. После того, как Люк отдалился, Таргариен внезапно осознал, что у него собственно и нет больше никого, с кем ему было бы приятно общаться. Бастард успел слишком глубоко проникнуть в его жизнь. Эймонд к нему привык, привязался, и за неимением других приятных людей в своей жизни, он теперь снова остался один. И раньше одиночество его вполне устраивало. До того момента, пока Люк не приучил его к ежедневной болтовне о разном, к неловким вопросам о личном, к завуалированным попыткам выразить восхищение. Эймонду теперь болезненно не хватало комплиментов и восторга во взглядах, направленных на него. Он невероятно чутко и остро улавливал любые положительные эмоции Люцериса по отношению к себе, наверное, потому что очень в этом нуждался. Даже за маской из подколов в их разговорах всегда прослеживались попытки Люцериса сказать дяде что-нибудь приятное. Эймонд питался этим, он пил это, как чахлый цветок, нуждающийся во влаге и оживающий, едва только капли воды попадали в почву.       Это глупость и слабость. Но с чувствами ничего сделать нельзя и Эймонд никак не может отделаться от ощущения, что его просто выкинули на свалку, как надоевшую игрушку. Проблема была не в новом напарнике по бою, не в нежелании летать на драконах, а в том, что Люцерис просто решил прекратить их общение полностью, на корню. Он молча дистанцировался, перестал здороваться и улыбаться при встрече, стал шарахаться от Эймонда, как от прокажённого, и избегать.       Он не сказал почему. Не сказал за что. Никак не озвучил это, не поговорил с Эймондом и не попытался объяснить.       И, наверное, именно поэтому Эймонду было так неприятно и больно. Он прекрасно понимал, что далеко не ангел по характеру, так что, наверное, спокойно бы воспринял, если бы Люк сказал честно, что устал от их дружбы. Но Люк не сказал. А Эймонд никак не мог вспомнить и понять, где же он так успел провиниться, что бастард решил прекратить общение навсегда.       Никогда ещё желание улететь из Вестероса не было для Эймонда таким непреодолимо сильным, как теперь. Все хотят возвращаться туда, где их что-то держит.

***

      Он пытается общаться с другими рыцарями и мейстерами, впервые за долгое время выбирается в блошиный конец в компании с прилетевшим погостить Эйгоном, и даже иногда начинает играть в шахматы с Деймоном по вечерам. Но найти себе нового друга на замену Люку не получается, потому что Эймонда раздражают буквально все, а терпеть его поведение никто не хочет. И он становится ещё злее и холоднее, чем раньше. Он каждое утро прожигает взглядом тренирующихся Люка и сира Редфорта и постепенно ему начинает казаться, что во всём этом на самом деле виноват Адриан.       Если бы он не стал напарником бастарда, то Люк бы никуда не делся. О том, что в таком случае Люк мог бы тренироваться с любым другим рыцарем, Эймонд не думал. Чувство покинутости и злости в нём ещё дополнялось чувством ревности, когда он видел, как Стронг благодарит сира Редфорта за проведённый бой. Ясно мыслить у Эймонда не получалось и он, не найдя за собой никаких серьёзных провинностей в отношении Люка, во всём обвинил Адриана. — У вас отличная реакция, лорд Веларион, — говорит Редфорт, пряча меч в ножны. — Благодарю, сир, — Люк польщённо улыбается, — я много тренировался. — Гораздо больше, чем сир Редфорт, разумеется, — хмыкает Эймонд откуда-то из-за спины. — Судя по вашему поединку, это ты учишь сира Адриана, племянник, а не наоборот.       Люк хмурится, но молчит. В последние дни дядя был особенно невыносим. И по лицу Редфорта было видно, что ещё немного и он вызовет Эймонда на дуэль, наплевав на его королевское происхождение и военное мастерство. — Впрочем, если сир Редфорт продолжит так же бездарно обучать тебя защите, то ты очень скоро опустишься до его уровня. — Сир Редфорт отлично защищается, дядя, — Люк не выдерживает, и всё-таки отвечает, впервые за долгое время.       Эймонд насмешливо вскидывает брови, а потом вынимает меч из ножен и остриём указывает на Адриана. — Проверим?       Редфорт пожимает плечами и принимает вызов. И сначала всё идёт нормально, Эймонд только слегка издевается над соперником, дразня его и едко комментируя каждый шаг. В какой-то момент Редфорт не выдерживает наглости принца, и удачным выпадом сбивает его с ног. И в этот момент всё начинает идти не так. Эймонд вскакивает, хватает с земли меч и с остервенением кидается на Адриана. Он лупит с такой скоростью и силой, что рыцарь просто не выдерживает натиска, сбитый с толку таким напором. В какой-то момент, обезоружив врага, Эймонд издаёт звук, напоминающий драконье рычание, валит Редфорта на землю, и они катаются, сцепившись как два уличных кота. Потом принцу удаётся сесть сверху, прижав противника к земле, и начать лупить его кулаками по лицу. Оттаскивают его довольно быстро. Люк и ещё два рыцаря. Повязка с головы Эймонда слетела, он весь растрёпанный, из носа бежит кровь. Смотрит на поверженного Адриана, и, судя по выражению лица, хочет убить. — Вы увлеклись, принц! — кричит ему на ухо Коль, крепко держа за плечи. — Безумец! — орёт, лёжа на земле Адриан, вытирая кровь с лица.       Эймонд смотрит на Люцериса и, сплёвывая кровь на землю, спрашивает: — А ты чего молчишь, племянник? Всё ещё хорошо поставлена защита у сира Редфорта по-твоему? — Ты снова сжульничал, по-моему, — отвечает Люк, разглядывая сверкающий в глазнице сапфир. — А ты трус, — зло выплёвывает Эймонд. — Что?       Эймонд высвобождается из хватки Кристона и отходит чуть в сторону. Взгляд у него непроницаемый, злой и отчуждённый. Впервые, после прекращения их дружбы, Люк смотрит дяде в глаза. И понимает, что видит того самого Эймонда, которого видел в самом начале, когда они только встретились, став взрослыми. Тогда Эймонд был для Люка страшной бабайкой, желающей выколоть ему глаза, Эймонд тогда был чужим и опасным, как дикий дракон. Тогда ещё они были врагами. И Люку понадобилось полтора года терпения и искренности чтобы этого дракона приручить.       Полтора года, кажется, обернулись вспять. — Ты трус, — спокойно, уже без злости констатирует дядя. — Если бы ты не был трусливым ничтожеством, племянник, ты бы сказал мне правду. Но ты решил просто перестать со мной даже здороваться. — У меня есть на то свои причины, — Люк чувствует, как снова начинает краснеть. Его руки мелко дрожат, когда прячет их за спину.       От вида злого и чужого Эймонда из прошлого, Люка внутри сковывает страх, что назад теперь уже ничего не вернуть. Все эти два месяца он успокаивал себя только тем, что сумеет разобраться в себе, избавиться от неправильных чувств к дяде, и продолжить с ним дружить. Но Эймонд, похоже, его поведение воспринял слишком болезненно, хотя Люк был почти уверен, что дядя и не заметит особого отдаления, ведь Люк до последнего считал, что он для Эймонда не важен и не нужен. Но Эймонд заметил. И всё принял на свой счёт. И в другое время это бы Люка чрезвычайно обрадовало, но не теперь, когда мост между ними, с таким трудом выстраиваемый Люком, рухнул. — Мне всё равно, — отвечает Эймонд, — всё равно на твои причины. — Дядя, я правда… — Я же сказал, мне всё равно.       Кристон с недоумением слушает их диалог. Люцерис косится на него и вздыхает, понимая, что при свидетелях сказать дяде он ничего не может. Должен, но не может. А потом просто уже шанса не будет — дикие драконы не позволяют погладить себя дважды. — Мне жаль, — говорит Люк.       Эймонд пожимает плечами: — А мне нет.       Он уходит, а Люк остаётся стоять посреди поля. Сир Редфорт встаёт с земли, Кристон сочувственно хлопает его по плечу, а Люк всё стоит. Повязка, свалившаяся с головы Эймонда во время драки, сиротливо валяется в пыли, грязная и рваная кое-где. Люк поднимает её, и долго разглядывает вышитые на ремешке инициалы. Он хочет пойти следом за дядей, извиниться и всё вернуть, как раньше, но тугой ком в горле не позволяет этого сделать. Люк чувствует, что ему страшно, что это конец. Всё. Больше Эймонд его к себе не подпустит. Но одновременно с этим, когда страх ослабевает, приходит тонкое щекотливое чувство радости.       Это настолько странно, что Люку хочется смеяться и грустить одновременно. Ведь он не был Эймонду чужим. Он был ему нужен и важен, потому что иначе дядя бы так себя не вёл. Жаль только, что не настолько важен, как Эймонд для Люка. Не теми позорными и стыдными чувствами важен. Просто как друг. Как товарищ.       Люк грустно улыбается, поглаживает инициалы указательным пальцем, и вдруг у себя спрашивает:       «Ведь как друг же?»