фантомный дракон

      Эймонд нетерпеливый. Он не может долго ждать, не может сдерживать гнев или утаивать ревность.       Эймонд, как настоящий дракон. А у дракона на морде всё написано: всегда можно понять сожрут тебя через секунду или нет. Люцерис это давно заметил, он всегда умел понимать настроение Арракса по выражению его морды и всегда знал, устал его дракон, злится или обижен. И в какой-то момент для Люцериса стало открытием, что по выражению лица Эймонда он точно так же мог прочитать любую эмоцию. На это потребовалось много времени, так как с виду дядино лицо казалось всегда либо злобно-высокомерным, либо нейтрально-циничным. Изредка Эймонд мог саркастично улыбаться, особенно, если Люк попадал впросак. В общем набор эмоций, транслируемый Эймондом для окружающих был весьма скудным. Но со временем, присмотревшись к дяде повнимательней, Люк начал замечать. Идентифицировать начал. Иногда циничная улыбка Эймонда была слишком отъявленной и широкой и это обозначало, что на самом деле ему не всё равно, и он переживает. Иногда его надменность была несколько надломленной, а злость наигранной, и тогда становилось понятно, что Эймонду больно и неприятно, и он расстроен. Иногда саркастичность его улыбки была разбавлена дополнительными мимическими морщинками вокруг глаз и рта и тогда чувствовалось, что улыбка на его лице искренняя и сейчас ему хорошо.       Определять такое сложное чувство, как ревность по лицу своего дяди Люцерис не научился. Не было повода. До того самого дня, когда Эймонд подрался с сиром Редфортом. Вот тогда эта странная новая эмоция и отобразилась на его лице настолько отчётливо, что Люк, будучи даже смущённым и растерянным, сумел её разглядеть. И именно тогда он впервые, спустя два месяца молчаливых страданий из-за своих чувств к дяде, задумался. А что ощущает Эймонд Таргариен, глядя на Люка, и почему он вообще так близко подпустил к себе ненавистного племянника.

*** — Что ты думаешь об Эймонде Таргариене, матушка? — Я о нём вообще не думаю, — улыбнулась Рейнира, — а почему ты спросил? — Просто, — Люк пожал плечами, — мне было интересно узнать, как его воспринимают люди вокруг. — Не очень хорошо, думается мне, но твой дядя носит белый плащ, и я доверяю ему свою безопасность, а в будущем безопасность Джейкейриса. — Помнишь, он как-то раз хотел выколоть мне глаз в отместку за то, что я травмировал его в детстве? — Он был подростком, — Рейнира поджала губы, — к тому же глаз твой всё ещё на месте, в отличие от его. — Да, за меня тогда Эйгон заступился, как ни странно.       Люк замолчал и уставился в камин. Рейнира сидела в кресле рядом с ним, держа на коленях толстый фолиант. Когда сын пришёл к ней поговорить, чтение пришлось прервать и теперь королева с интересом наблюдала за тем, как Люцерис нервно разглаживает складки на штанинах, и лохматит свои кудрявые вечно запутанные волосы. — Мне казалось, что вы с Эймондом дружны. Вы много времени проводите вместе, — Рейнира прищурилась, от её глаз не укрылось то, как густо покраснел Люк. — Мы… тренируемся иногда, вместе. Тренировались. — Вы поссорились? Эймонд тебе угрожал? — Нет что ты, конечно нет! Он мне не угрожал. Просто… — Поссорились? — С чего ты взяла? — Ты ведь не просто так ко мне поговорить зашёл.       Люк ничего не ответил. Они какое-то время сидели молча, потом Люк потянулся к поленнице и докинул в камин дров. Языки пламени лениво перекинулись на свежую древесину, запахло сосной. Веларион и сам не знал, зачем он пришёл к матушке. Он однозначно не мог поделиться с ней бедой, в которую попал, он никому про это рассказать не мог. Он бы и не стал даже пытаться, если бы только не отчаянное и совершенно мучительное чувство, даже не чувство, а надежда на то, что Эймонд мог быть в этой ловушке точно так же. Люк бы молча страдал от своей влюблённости всю оставшуюся жизнь, если бы не эта подробная и отчётливая эмоция ревности на дядином лице в тот день. С той поры Люк перестал спать окончательно. Он весь извёлся и его так и подмывало подойти к дяде и спросить напрямую. Но он прекрасно понимал, что никогда в жизни на такое не решится, сама мысль о том, чтобы хотя бы просто обнять Эймонда вызывала в нём трепетный ужас. А мысль о том, что хоть кто-то может узнать его страшный секрет и вовсе сводила с ума. Мало того, что бастард, так ещё и мужеложец. Страшнее и придумать нельзя.       Люк молчал бы всю жизнь. Он похоронил бы этот секрет вместе с собой. Если бы только не надежда на взаимность, терзающая его несчастное сердце. Друзья ведь не могут так ревновать, у Эймонда ведь нет друзей. И он разрешал Люку до себя дотрагиваться. И даже извинялся пару раз, правда очень завуалированно. Влюблённый человек везде ищет намёки на взаимность. И Люк, прочитав лишь одну эмоцию, теперь подробно анализировал их с дядей взаимоотношения и находил в них всё больше возможных намёков. И ему настолько тяжело было молчать, что он пришёл к матери. Даже не за советом. Просто поговорить. Ему очень хотелось обсудить Эймонда хоть с кем-то, поговорить о нём, услышать о нём что-нибудь и может быть даже узнать. — Я просто хотел спросить, считаешь ли ты, что Эймонду можно доверять. — Он похож на свою мать, — Рейнира улыбнулась. — Что-то я не замечал, чтобы дядюшка был похож на леди Алисенту, — Люк фыркнул, — он грубый, циничный и совершенно не рыжий.       Рейнира засмеялась, протянула руку и ласково потрепала Люка по волосам. Они снова замолчали. Потом Люк не выдержал собственной нервозности, встал и собрался уходить. Тогда Рейнира попросила его остаться ещё на минутку и сказала: — Эймонд похож на дракона. Такое у Таргариенов часто случается. Тебе было интересно, почему я доверила ему быть членом королевской гвардии. Драконы существа грозные, Люк, ты должен это знать. Но они поддаются приручению. — О, так значит Эймонд — твой ручной дракон? — Люк вопросительно вскинул брови. — Не мой, — Рейнира немного презрительно фыркнула. — Твой. Вы ведь друзья, все про это знают. Ты его друг. И он тебя не обидит, я думаю, что могу доверять человеку, который считает другом моего сына, пусть даже когда-то он лишил его глаза. Не каждый сможет простить, а потом ещё и дружить с тем, кто травмировал его в детстве. Для этого требуются определённые моральные качества. — Ты думаешь, что дядя считает меня своим другом?       Слова Рейниры прозвучали слишком громко в пустой комнате. Люк почувствовал, как его уши снова начинают краснеть.

***

— Я её починил.       Эймонд оторвался от чтения, бросил на Люка быстрый недовольный взгляд и демонстративно перелистнул следующую страницу книги. — Ты бросил её зачем-то… там, во дворе, после драки. А я починил.       Эймонд продолжил молча читать, но Люк быстро понял, что это только для виду, поскольку единственный глаз дяди не «бегал по строкам», а просто смотрел в одну точку. Такая реакция, наверное, была лучше, чем равнодушие, по напряженности Эймонда было понятно, что ему не наплевать и что он действительно обижен и зол на племянника за двухмесячное беспричинное игнорирование. Это был хороший знак и Люк испытывал слабую надежду на то, что он всё сумеет исправить. — Возьмёшь? — Люк протянул повязку, продолжая неловко рассматривать угловатое худое лицо, так усиленно пытающееся оставаться невозмутимым.       Эймонд снова промолчал, давая таким образом понять, что вступать в разговор он не намерен. Однако наглый племянник никуда не уходил и стоял, как столб, с протянутой рукой, в которой он держал повязку. Стоял долго, Эймонд успел несколько раз прочитать первый абзац, понять, что он не в состоянии сейчас воспринимать информацию, раздражённо захлопнуть книгу и положить её на стол. — Она мне не нужна, можешь выкинуть. — Тут вышиты твои инициалы, — Люк робко улыбнулся, когда дядя наконец-то с ним заговорил. — Мне показалось, что она тебе нравилась, ты всегда её носишь. — Мне мой глаз нравился, — хмыкнул Эймонд, — а повязок у меня много и все они одинаковые, я не ношу одну и ту же, бастард. — Тогда сам выкинешь, раз не нужна. — Зачем ты сюда пришёл, милорд Стронг? — Эймонд прищурился и откинулся в кресле. Разговаривал он натянуто и было заметно, что он сдерживается, чтобы не наорать на Люка или не врезать ему хорошенько. — Я пришёл мириться. — А мы ссорились? — Между нами возникло недопонимание, дядя. — Между нами нет недопонимания и ссоры, племянник, хотя бы потому, что мы не друзья, чтобы ссориться. Ты никто и мне совершенно всё равно. — Ты обиделся на меня за то, что я сторонился тебя два месяца. — Я не обиделся. — Обиделся. — Нет. — Я бы тоже обиделся. — Убирайся отсюда. — Нет! — Два месяца ты меня игнорировал, можешь продолжить и сейчас? — А говоришь, не обиделся…       Эймонд скрипнул зубами так отчётливо, что Люк даже испугался. Было заметно, что дядя лишь притворяется спокойным, ему титанических усилий стоило удерживать себя от того, чтобы не закатить Люку истерику прямо здесь. Такое поведение было недостойно рыцаря королевской гвардии, кроме того любые эмоции могли показать, что Люк Эймонду действительно не безразличен, и поведение племянника ранило его. Эмоции выдавали слабость. Эймонд просто не мог показаться слабым. Если он признался себе, что ему действительно обидно от поведения Люка, то признаваться в этом кому-то ещё он не был намерен даже под страхом смерти. — Не здороваться с человеком два месяца и избегать его — это не обида, Стронг. Это простое неуважение. Понял? Я не обиделся на тебя, но я не люблю людей, которые меня не уважают. Я учил тебя полтора года оружейному делу, а в благодарность получил то, что получил. — Почему ты простил меня, дядя? — Я тебя не прощал, я ещё раз говорю, что не обижен, поэтому… — За глаз. Почему ты простил меня за глаз?       Эймонд вскинул брови, услышав вопрос, а потом как-то странно дёрнулся и застыл. Это было удивительно. Эймонд был удивительным, Люк в очередной раз им восхитился. Столько экспрессии, что голова кружиться начинала. Казалось бы, простой вопрос, но язык тела его дяди был настолько ярким, что по одним лишь желвакам на скулах Люк смог понять совершенно всё, что сейчас испытывал Эймонд.       Он испугался и разозлился из-за того, что Люк догадался о прощении. Он даже забыл про свою обиду на Люка за два месяца игнорирования, настолько сильно его обескуражил вопрос. Ведь никто и ни одна живая душа не должна догадываться о том, что Эймонд Таргариен умеет прощать. Никто не должен догадываться о том, что сердце, закованное в металл, внутри горячее и мягкое. Тем более об этом не должен был догадываться Люцерис Веларион.       Эймонд застыл пугающе. Как изваяние. Как дракон в небе перед тем, как начать пикировать. Он два раза облизнул губы, но так и не пошевелился. Только слегка покашлял, а потом глухо спросил: — А с чего ты решил, что я тебя простил?       Люк не нашёлся, что ответить. Любой его аргумент был бы сейчас яростно опровергнут, поэтому он подошёл к Эймонду вплотную и совершенно неожиданно уселся перед ним на пол, подогнув под себя одну ногу так, что теперь он смотрел на дядю снизу-вверх. — Я это почувствовал, — просто ответил Люк. — Твои чувства тебя обманули.       На секунду Велариону кажется, что он видит в глазах дяди страх. Не помогает даже уязвимая поза Люка, усевшегося возле ног, призванная немного успокоить Эймонда и вселить в него уверенность от возможности смотреть на племянника свысока. — Прости. У меня в жизни был очень трудный период, и я боялся, что стану для тебя обузой, поэтому я и отдалился. Я не думал, что тебя это заденет, я очень благодарен тебе за то, что ты научил меня владеть мечом.       Люк решает перевести тему с детских травм на их недавнюю ссору, чтобы не спугнуть Эймонда и не вывести на агрессию. Он сам боялся. Он был напуган и был совершенно уверен в том, что его надежды беспочвенны. Друг и не больше. Эймонд не мог испытывать к нему что-то большее, ведь в мире не бывает таких совпадений. Это просто невозможно, чтобы в семействе Таргариенов родилось сразу же два «неправильных» человека, и это невозможно, чтобы они были вместе. Но надежду никуда не денешь, а влюблённость затуманивает разум. Даже простая близость Эймонда сейчас заставляла Люка покрываться мурашками с ног до головы. Они сидели так близко, что Люк мог бы обнять его за ногу, или положить голову на колено. На мгновение Люцерис даже улыбнулся, представив выражение лица дяди, если бастард вдруг внезапно примется обнимать его ногу. Захотелось даже попробовать и рискнуть, но это могло всё испортить. — Я бы твоё нытьё уж точно слушать не стал, — чеканит Эймонд ледяным голосом. — Тут ты прав. Мне обуза не нужна. — А мне нужен мастер, который снова начал бы меня учить, кто-то покруче сира Редфорта. — Лестью ты не заставишь меня снова взяться за твоё обучение, бастард, ты безнадёжно туп и бездарен. — А ты вредный. — Я тебе не слуга, чтобы прибегать к тебе по первому зову, один раз проявил неуважение и теперь думаешь, что можешь вот так просто всё исправить?       У Эймонда на лице всё написано. Люк совершенно не понимает, как этого не замечают другие. Он ведь такой понятный и близкий. Конечно же он хочет и будет снова учить Люка, просто вредность не позволяет ему так быстро простить, Люку ещё придётся побегать и поуговаривать. Это непременно. По-видимому, обида была более сильной, чем Люк предполагал. Загадкой оставалось лишь то, как воспринимал Эймонд Люцериса, считал ли он его своим другом, и чем конкретно была продиктована его ревность. На эти вопросы Люку предстояло найти ответы. И быть может он сумеет прочитать эти ответы на лице Эймонда, как только тот сам себе на них ответит. Потому что Люк понял неожиданно, что дядя, вероятнее всего и сам не знал причин своего поведения. Ему ведь непривычно подпускать к себе кого-то. И ревновать непривычно. — Что мне сделать, чтобы ты меня простил? — Я не раздаю вторых шансов, бастард. Можешь даже не валяться у меня в ногах, хотя мне безусловно приятно.       Эймонд легонько ткнул Люка носком сапога в плечо. Веларион вздохнул и всё-таки решился. Воспользовавшись своим силовым преимуществом, а также тактикой неожиданности, он обхватил Эймонда за икры своими лапищами, и положил подбородок к нему на колени, как собака. Тогда Эймонд окаменел во второй раз. Такого поведения он не ожидал, а Люк как назло ещё и глаза закрыл, лишив таким образом дядю возможности проявить агрессию, как способ защиты. Не будешь же пинать человека, который закрыл глаза и подставил тебе лицо. Да и не хотелось почему-то. Люк был большой и тёплый. А ноги у Эймонда мёрзли периодически, так что он пинаться не стал. Только удивлённо уставился на племянника, и покрепче сжал подлокотники кресла. Ему всё равно было тяжело допускать кого-то в своё личное пространство, даже несмотря на то что он провёл над собой большую работу по искоренению этой досадной слабости.       Так они молча просидели минут пять. В полной тишине. Было слышно, как на улице живёт мир. Было слышно, как гудят голоса людей, как ржут кони и ревут драконы, был слышен далёкий шум моря и шелест деревьев. Эймонд задумчиво смотрел на Люка и пытался понять, что происходит. Он заметил, что бастард слегка улыбается и что ресницы у него длинные, густые и дрожат. Отремонтированная повязка лежала на столе. На секунду Эймонд представил, как Люк ремонтирует её своими неловкими ручищами. Проклятое наваждение не отпускало, вязкость мира вокруг пугала и становилось не по себе от непонятных и странных ощущений внутри. Надо было что-то делать, чтобы срочно разорвать тишину, поэтому Эймонд собрал в кулак всю свою силу духа, собрал по закромам всю свою желчность и вредность и ехидно поинтересовался: — Удобно? — Костлявые у тебя колени, дядя, — Люк открыл один глаз. — Жестковатые. — Странно что ты это заметил, с твоими двумя подбородками тебе должно быть очень мягко, — Эймонд шевельнул коленями, — вон какую харю отъел. — Так ты всё-таки согласен меня учить снова? — Убери своё грязное рыло с моих коленей! — Так согласен? — Я подумаю.