Часть 4
22 ноября 2022 г., 13:10
На подлёте к Штормовому Пределу погода начала портиться. Эймонд много раз читал и ещё больше слышал, что ясные дни здесь были нечастыми гостями, особенно осенью и зимой, но видеть нависающие над заливом густо-синие тучи с проблесками молний было неуютно. Ветер, и без того прохладный, стал почти ледяным и неприятно влажным, усилился до такой степени, что Вермакса и Арракса начало ощутимо сносить.
Деймон что-то крикнул, и Джекейрис направил своего дракона ближе к нему, за левый бок, укрываясь от бившего ветра за Караксесом.
Охваченный внезапным подозрением, Эймонд повернул голову влево, привычно раздражаясь от необходимости вертеть головой из-за отсутствия глаза, и действительно увидел, что Люцерис последовал примеру брата и тоже облегчил себе полёт благодаря Вхагар, принимающей на себя шквал.
К сожалению, Караксес находился не так далеко для того, чтобы не успеть спасти наглого мальчишку. Повторяя себе это, Эймонд ухватился крепче за седло и приказал Вхагар лететь быстрее. Пусть этот маленький бастард поспевает за ним, раз оказался таким умным.
Утёс, на котором уже тысячи лет стоял Штормовой Предел, встретил их окончательно разразившейся грозой, и Эймонду уже не хотелось ни лететь наперегонки, ни представлять, как интересно было бы погонять племянника на его маленьком драконе среди узких скал, — только переодеться в сухое, сесть у камина и выпить вина с пряностями, которое иногда приносили дома по холодным вечерам. Вхагар испортившаяся погода тоже не нравилась, и она начала низко и коротко рычать.
— Ворчишь как старуха, — прошептал Эймонд. — Давай, нам осталось немного.
Двор Штормового Предела был до смешного мал, особенно, когда там приземлились Солнечный Огонь с Вермаксом и Арраксом. Эймонд нехотя направил Вхагар за стены старой крепости, куда уже опустился на землю Караксес. Встречаться с дядей в очередной раз у него не было ни малейшего желания, но приземляться где-нибудь дальше ему не хотелось — пришлось бы ещё дольше идти до ворот.
Во вспышках молний сидевший на чёрной земле Караксес казался воплощением их фамильного знамени, разве что без двух голов.
Насколько б невыносим был Деймон Таргариен, будь у него тоже три головы? Он и с одной умудрялся выводить из себя всех известных Эймонду людей, а с тремя бы, наверное, обрушил бы на мир Рок Валирии, Долгую Ночь и все остальные концы света, которые только могли обещать всевозможные пророки.
Впрочем, сейчас, мокрый с ног до головы, с прилипшими к голове волосами, дядя выглядел совсем не опасным, а скорее усталым и недовольным.
— Завтра к вечеру до вас доберётся ваше сопровождение, — волны били об утёсы с грохотом, не уступающим громовым раскатам, так что ему пришлось кричать. — И с утра прибудет человек от Морского Змея. Он скажет вам, что делать.
— Хорошо. — Эймонд кричать не захотел, но Деймон его понял и так.
— Если хоть кто-то из моих пасынков поранится, виноват будешь ты, — бросил он напоследок, когда Караксес уже готовился взять разбег. — Слова королевы.
За раскатами грома и шумом шторма его смеха не было слышно, но Эймонд был уверен, что без него не обошлось.
Стража пропустила его без лишних вопросов — одной Вхагар было более чем достаточно, чтобы подтвердить его личность. Двое даже пошли с ним, провожая до башни и, видимо, желая поглазеть на драконов, сидевших во дворе. Впрочем, смотреть там было особо не на что: Вермакс и Арракс прижались друг к другу, пытаясь спрятать головы, а Солнечный Огонь, понурый и съёжившийся, убрал голову под крыло.
— Милорд распорядился разломать перегородки в старых конюшнях, чтобы ваши драконы могли влезть, — один из стражников махнул рукой в сторону темневших в отдалении строений. — Но это только завтра, да и ваш зверь туда всё равно не поместится, огромный.
С этим Эймонд не мог не согласиться. Этой жалкой лачуги для неё бы не хватило.
Когда они наконец вошли в замок, любимых родственников, ждущих его у входа, конечно же, не нашлось. Не то чтобы он сильно на них рассчитывал, но почему-то стало немного обидно.
— Милорд, — тихонько проговорил тощий веснушчатый слуга, сжимаясь под взглядом Эймонда. — Позвольте сопроводить вас в ваши покои. Мы наберём горячую ванну, если милорд пожелает.
— Пожелаю, — Эймонд кинул ему дорожную сумку. — Веди.
Штормовой Предел был стар. Он чувствовал это в его толстых каменных стенах, в которых гуляло эхо разыгравшейся снаружи бури, в узких высоких окнах, в гулкой тишине его залов и коридоров, которую не мог до конца разогнать шум их шагов. Эймонд всю жизнь прожил в Красном Замке, бывал в Дрифтмарке, Драконьем Камне, Хайтауэре и ещё скольких-то замках, но никогда прежде — в настолько старых.
Он коснулся холодной стены, украшенной грубоватой резьбой со скачущими оленями, должно быть, ещё помнящей Штормовых королей, и провел ладонью, ощущая шершавость камня. Несложно было представить, что она была здесь тысячи лет.
Слуга терпеливо ждал его у поворота, и Эймонд, встряхнувшись, пошел за ним. У него хватало времени для исследования старого замка.
— Прошу, — слуга толкнул тяжёлую дверь, украшенную теми же коронованными оленями, и замер, пропуская гостя вперёд.
Не самые большие, но и не совсем малые покои Эймонду скорее понравились. Широкая кровать под тяжёлым балдахином, застеленная пыльно-зелёным покрывалом, ненавязчиво-тёмные узорчатые мирийские ковры на полу, уютные мягкие кресла и самое главное — разожжённый камин, от вида которого уже стало теплее.
— Милорд, мы сейчас же наберём для вас горячую ванну, прошу вас немного подождать, — прошелестел слуга, оставил его сумку на низком деревянном столике. — А вечером милорд Боррос устраивает ужин в честь вашего приезда с братьями и племянниками и сочтёт за честь, если вы будете там присутствовать.
Эймонд плохо помнил лорда Борроса, в последний раз они виделись больше десяти лет тому назад, когда скончался лорд Боремунд. Тогда он был суровым, уже взрослым мужчиной, с густой бородой и грозными синими глазами, высоким и статным. Старшая его дочка цеплялась за руку матери и скромно посматривала на Эйгона — он тоже был в трауре по случаю похорон, но мать надела на него новенький чёрный дублет с вышитым чёрным же драконом, а длинные светлые волосы перехватила узкой тёмной лентой, и для маленькой леди он, видимо, казался принцем из сказки.
Какое страшное разочарование её должно было ждать сегодня.
— Конечно. Для меня это честь не меньшая.
Пока слуги возились сзади, таская воду в огороженную ванную комнату, Эймонд с наслаждением встал у камина, впитывая исходящий от него сухой жар. Хорошо было, наверное, драконам — их огонь всегда был с ними, и какой бы холод или сырость их ни окружали, замёрзнуть по-настоящему они не могли. И сушить чешую явно было бы легче, чем вылезать сейчас из омерзительно мокрых и липнущих к телу тряпок.
— Ванна готова, милорд. Вам помочь с её принятием? — За спиной стоял всё тот же веснушчатый слуга с ещё тремя собратьями.
— Нет, оставьте всё. Я позову, когда понадобится.
Раньше Эймонд не возражал — это просто было удобнее. Но с пробуждением крови мысль о мужских прикосновениях вызывала… не страх, но опасения. Будто в каждом касании таился намёк на что-то большее, будто ладонь могла сжаться сильнее, скользнуть ниже, поцарапать или огладить.
Нет, проще было самому. Конечно, можно было пригласить и девушек, но он никогда не делал этого раньше и не планировал начинать сейчас.
В горячей воде Эймонд наконец согрелся полностью и блаженно выдохнул. От воды занимался пар, но её жар казался ему только приятным. "Ты — Таргариен, — говорила ему мать. — Огонь и жар для тебя ближе, чем для прочих людей, поэтому ты переносишь их легче".
Может быть. Конечно, Эймонд, бывало, обжигался, но только от драконьего огня. От всего прочего драконья же кровь его пока оберегала.
Кровь… Эймонд скользнул взглядом по венам, синеватыми линиями разбегавшимися по телу, и повторил его путь ладонями. Мышцы под ними напрягались на мгновение, чтобы снова податливо расслабиться, левая ладонь очертила старый шрам на бедре — забираться на Вхагар он научился не сразу, правая царапнула нежную кожу живота… Он остановился у паха, не решаясь опускаться ниже.
С той самой ночи ласкать себя он не осмеливался. Если что-то происходило ночью само — пусть, но начинать самому было боязно. Что, если он почувствует, что теперь ему мало просто прикасаться к члену, что теперь ему всякий раз нужно уделять внимание и тому месту?
Должно быть, это было глупо, но даже сейчас, сидя здесь один, расслабленный и готовый к ласке, чувствуя знакомое тянущее ощущение — ещё не возбуждение, но его предвестник, Эймонд всё же оставил его без внимания.
В любом случае ему было пора готовиться к ужину. Слуги уже должны были приготовить его одежду, но некоторые вещи Эймонд должен был делать сам, и прекрасный, огранённый плавными линиями сапфир, ждавший на алой бархатной подложке, был одной из них.
***
— И эту чашу, — прогрохотал лорд Боррос, — эту полную чашу я хочу поднять за свою добрую супругу, которая носит моего сына — будущего наследника этих земель! Так выпьем же за то, чтобы к его рождению на них воцарился мир! Эймонд, конечно, поднял и свою чашу, но опорожнять её до дна, как сидевший по правую руку от него Эйгон, не стал. Он и без того выпил немало — лорд Боррос уже успел поднять чашу за здоровье королевы ("Хоть и женщина, но знает толк в том, на кого она может положиться!"), вдовствующей королевы ("Которая была опорой королю во всём и подарила ему троих сыновей-воинов!"), деда ("Он был верным Десницей, и народ, мы, помнит его добрые дела!"), Эйгона, Эймонда, Джекейриса, Люцериса, принцессы Рейнис, даже принца Деймона, флота, собственного гарнизона, всех своих четверых дочек и за старого короля Визериса. От вина он будто бы особо и не пьянел, только лицо его краснело всё сильнее, а смех становился громче. Если бы Эймонд осушал чашу каждый его тост, то он бы выглядел сейчас не лучше Эйгона точно — тот отдавал должное и правда славному янтарному вину и держался на стуле прямо только благодаря годам опыта. Но глаза у него уже блестели так стеклянно, что Эймонд не сомневался — уйти сам брат уже не сможет. Благо, что он успел перехватить его на полпути к соседним с баратеоновскими девицами стульям и усадить его по правую руку от себя, чтобы держать в поле зрения. С правой стороны от самого Эйгона, ближе к лорду Борросу, сел Джекейрис, и судя по его взглядам на Эйгона, от своей матери он получил те же наставления, что и Эймонд от Алисенты. Впрочем, Эйгон грустил по поводу отсутствия девиц недолго и принялся изводить старшего племянника очередной бессмысленной говорильней, но помогать ему с этим Эймонд уже не собирался. Ему хватало и проблемы по левую руку. — И хочу сказать, в чью честь я поднимаю эту чашу! — не унимался лорд Боррос, и Эймонд уже не понимал, почему он не может просто сидеть и пить молча. — Наша королева, как и всякая женщина, опять ждёт дитя! Так выпьем же за то, чтобы оно родилось здоровым, крепким и оседлало какого дракона покрепче! Принц Джекейрис, принц Люцерис, за вашего будущего брата или сестру! Джекейрис тут же перехватил свою чашу, едва успев увести её из-под кувшина разливающей вино чашницы, и, проговорив благодарности, выпил. Слева от Эймонда, куда он весь вечер старался не смотреть, чтобы не портить себе настроение, тоже донеслось что-то похожее, потом тихо звякнуло и утихло. Весь вечер Люцерис Стронг будто старался не издавать лишних звуков, и Эймонд действительно не понимал, зачем тогда он сел рядом с ним. В первую минуту он ещё хотел прогнать его, но лорд Боррос со своими призывами выпить за всё на этом свете не дал ему и шанса, а после момент ушёл. Только и оставалось, что вести себя так, будто слева от него никого не было. Правда, выпитое вино осторожно склоняло его к идее подразнить бастарда, чтобы тот разозлился как в тот последний ужин с отцом, подарив Эймонду повод приложить его об стол уже дважды пострадавшим носом, но пока что он себя контролировал. — Эймонд, — позвал его Эйгон, видимо, сочтя, что очень уж спокойно брат сидит. — Эймо-о-онд. — Что? — Если он сейчас снова заведёт речь о девицах, подло отобранных у него, то видят Семеро — ночевать Эйгон будет со своим драконом. — Мне надо отлить. — И зачем ты мне это говоришь? — брат иногда действительно ставил его в тупик. — Не дойду сам. Помоги. Эймонду пришлось напомнить себе, что мать всегда говорила ему помогать Эйгону, что они одна семья, и какие бы отношения у них ни были, прилюдно они всегда должны были подставлять друг другу плечо. Но вряд ли она имела в виду именно это. — Только при одном условии, — наконец сказал он, скрипнув зубами. — На сегодня наш ужин заканчивается, и ты уйдешь спать. Нам завтра лететь. Эйгон начал было ныть, что они не дошли даже до четвёртой раздачи блюд, и пришлось ему пригрозить, что иначе ему придётся отливать себе в штаны. После этого он даже смог выжать из себя силы попрощаться с лордами и милордами и, опираясь на плечо Эймонда и бросая тоскливые взгляды на снующих туда-сюда хорошеньких служанок в золотистых передниках, покинуть зал. — Держать будешь сам, — напутствовал Эймонд брата, втолкнув его в уборную. — Если справишь нужду на себя — ползти в комнату тебе тоже придется самому, я к тебе даже прикасаться не стану. — Я справлюсь, — вяло огрызнулся Эйгон и скрылся в глубине комнаты, держась за стену. В ожидании его возвращения Эймонд встал у окна, удачно выходившего во двор. Гроза будто утихала, даря надежду, что завтра выдастся более подходящая для полётов погода. Дождь по-прежнему заливал двор, но молнии сверкали только где-то вдалеке, и гром стих. Драконы — Солнечный Огонь всё-таки приник к драконам бастардов — свернулись в такой плотный клубок, что казались зверем о трёх головах. Самым верхним лежал сероватый в дождливом сумраке Арракс. Эймонд сощурился, рассматривая его внимательнее, когда он, словно почувствовав его взгляд, сам внезапно распахнул золотые глаза и посмотрел на него в ответ. Эймонд едва удержался от того, чтобы отшатнуться от окна, но заставил себя остаться. Арракс так и продолжил смотреть на него и даже немного приподнял голову, а потом, словно шкодливый пёс, слегка повернул её набок. Глаза его, казалось, светились в темноте, как болотные огоньки, и чем больше Эймонд смотрел в них, тем тяжелее было отвести взгляд. Видимо, вина сегодня и правда было выпито слишком много. — Я всё, — прохрипел Эйгон, распахивая дверь. — Пекло с тобой, пошли спать. Не стою уже. — Сейчас, — Эймонд напоследок оглянулся во двор, но Арракс уже прикрыл глаза и опустил голову, и только по тому, как осторожно он елозил по зелёной чешуе Вермакса, можно было догадаться, что он пытался лечь поудобнее после случайной побудки. Дракон у Люцериса Велариона был однозначно странный. Путь до их покоев показался куда более долгим, чем днём. Отчасти потому, что пир закатили в зале, находящемся подальше входа, отчасти потому, что висящий на плече Эйгон с заплетающимися ногами, пытающийся одновременно что-то рассказать не менее заплетающимся языком, скорости не добавлял. У Эймонда и самого немного плыли факелы перед глазами, но у Эйгона, судя по всему, они уже метались как огненные звёзды в небе. — …и она сама пришла, понимаешь? Я ж сроду не звал, ну, то есть звал, но редко, по-моему, год назад. Или больше? А тут я сидел, а она пришла — и юбку вверх… Рассказы Эйгона о его девках и шлюхах мало привлекали Эймонда и раньше, а сейчас и вовсе раздражали, потому что его пьяный бубнёж в ухо заставлял его думать о том, как славно было бы вывести брата на прогулку на самый пик башни, потом отвернуться и позволить ему познать радости полёта без дракона. Но мама бы расстроилась, поэтому пришлось тащить его до самых покоев мимо стоявшей в коридорах стражи. — Пришли. — Эймонд, не церемонясь, сбросил Эйгона за дверь в его комнату. — Иди спать. И если ты завтра не встанешь и не приведёшь себя в порядок, я попрошу деда забрать тебя помощником. — Пошёл ты вместе с ним… в драконью задницу… — простонал он, приземлившись, но дальше Эймонд слушать его не стал, только закрыл дверь и ещё немного покараулил, чтобы убедиться, что брат действительно ушёл спать, а не искать приключений. Когда из комнаты донёсся негромкий храп, он с облегчением выдохнул и, предвкушая тёплую постель, отправился к своим покоям, которые ждали его прямо за углом, когда наткнулся на словно сидевшего в засаде Люцериса Велариона. — Племянник. — Вино пьяно плеснуло внутри, дождавшись своего часа и заставив губы изогнуться в привычной ухмылке. — И не страшно ли тебе ходить тут одному? Фраза получилась довольно скучной, но ничего другого в голову просто не пришло при виде его расширившихся карих глаз. Если честно, то реакция Люцериса на него даже немного льстила, в такой ужас он приходил, едва увидев его. Впрочем, как всегда ненадолго. Вот и сейчас он, услышав его слова, свёл брови и перестал изображать из себя осиновый листок, дрожащий на ветру. — Добрый вечер, дядя, — сказал он подчёркнуто вежливо и даже слегка склонил голову. — Я просто шёл в свои покои. Он как-то неловко проскользнул мимо, и Эймонд даже думал спустить ему это сегодня — долгий полёт и застолье его вымотали, — но вдруг замялся сзади, вздохнул и вернулся обратно, перехватив его почти у самых дверей. — Я всё никак не мог подобрать нужный момент, но я хотел… — начал он почти торжественно, однако голос у него дрогнул, и ему пришлось кашлянуть, прежде чем продолжить. — Я хотел извиниться. О. От этих слов с Эймонда будто смыло всю усталость. Он развернулся к Люцерису полностью, пытаясь разглядеть, с чего вдруг Рейнирин щенок прибежал просить прощения. — Я, должно быть, вас не расслышал, милорд. — Люцерис поджал губы, видимо, ожидая неизменного “Стронг”, но Эймонд не собирался заканчивать эту игру так быстро. — Не могли бы вы повторить? — Я сказал, что хочу извиниться, — повторил он громче и вновь уставился на него. Эймонд только сейчас заметил, что глаза у него нехорошо блестели, а запах вина исходил не только от него самого. Так племянник, оказавшись без материнского надзора, и сам налакался вина и его потянуло на откровения? — И за что же ты извиняешься? — спросил он, подойдя ближе. Люцерис с лёгкой паникой оглянулся по сторонам, и, видят Семеро, чувствовать его страх было упоительно. Эймонд в очередной раз поблагодарил их за то, что вырос таким высоким и мог теперь нависать над племянником до такой степени, что ему явно становилось неудобно. — За то, что произошло тогда в Дрифтмарке, — наконец сказал он, когда Эймонд уже подумывал слегка тряхнуть его для большей разговорчивости. — За то, что случилось с твоим глазом по моей вине. И вот он это сказал. Попросил прощения. Спустя шесть с небольшим лет, когда шрам зарубцевался, глазница зажила и напоминала о пережитом лишь иногда, навязчивым нытьём и тупой болью. Эймонд прислушался к себе — шевельнулось ли что-то внутри? Успокоилось ли то пламя, которое яростно пылало в нём все эти годы, услышав то, что он хотел услышать тогда, сидя в кресле, пока мать держала его за руку, а старый мейстер Веларионов зашивал его глазницу, перед этим вытащив оттуда те ошмётки, что остались от глаза? Стало ли ему легче смотреть на оба глаза Люцериса Велариона? Нет. — Нет, — повторил он вслух. — Нет, племянник. Ты же знаешь, какое извинение я хочу от тебя принять. Люцерис отшатнулся от него и почти успел метнуться в сторону, но Эймонд схватил его за руку и притянул к себе. — Отпусти меня! — крикнул тот, и Эймонду пришлось прижать мальчишку к стене и заткнуть рот, пока на его крики не сбежался весь Штормовой Предел. — Куда вы растеряли всю свою отвагу, милорд Стронг? — спросил Эймонд, пока Люцерис пытался вырваться из его хватки, и сильнее сжал руку на его шее. Плохо было только то, что никто из них не взял на пир ни кинжала, ни меча. Теперь, чтобы забрать у Люцериса свой кровавый долг, им бы пришлось сперва каким-то образом переместиться в покои Эймонда, где его ждал отличный клинок из валирийской стали. Но Люцерис, прижатый за шею к стене, изворачивался не хуже любимых Хелейниных гусениц и пинался по ногам так отчаянно, что следующее утро Эймонд рисковал встретить с синяками до самого пояса. — Успокойся. — Он, не выдержав, тряхнул его сильнее, отчего мальчишка стукнулся головой об стену, застонал и даже немного притих, только сверкал на него глазами из-под растрёпанных лохм и пыхтел в ладонь. Возможно, если стукнуть его ещё раз, он потеряет сознание, и тащить его в комнату будет куда сподручнее. И не будет верещать, пока Эймонд будет забирать его глаз. О нет, Эймонд не собирался быть таким же жестоким, он не оставит племяннику такого же уродливого шрама, всего лишь аккуратно вытянет глаз остриём… Люцерис что-то промычал под его ладонью и даже совсем перестал отбиваться, только стискивал руки на удерживающей его за шею руке. Не увидя реакции, промычал ещё раз, громче, и Эймонду пришлось в очередной раз отложить мечты о том, как он дарит матери его испуганный карий глаз. — Что? — он слегка приоткрыл Люцерису рот, готовясь заткнуть его снова, если он примется звать на помощь. — Даю тебе последний шанс что-то сказать, так что не расходуй слова понапрасну. Люцерис немного отдышался, нервно сглотнул, а потом начал говорить с плохо скрываемой яростью: — Просто хочу узнать у тебя, дядя, действительно ли ты успокоишься, получив мой глаз? — А почему бы и нет? — Эймонд всё же отнял руку от рта Люцериса, вместо этого слегка надавив на его левое веко, будто собираясь вырвать глаз голой рукой. — Получишь ты мой глаз — и что дальше? — Он только распахнул глаза пошире и даже слегка развернул лицо, чтобы глазное яблоко легло под пальцы ещё удобнее. — Отдашь его своей матери? То-то же она обрадуется — как и моя мать тоже. Или оставишь себе на память? Вставишь вместо своего потерянного? — его горячий, слегка осипший шёпот оседал на губах. — Мой глаз не вернёт тебе твоего, дядя. Поэтому я и спрашиваю — что ты будешь делать после того, как его получишь? Он и правда начинал наглеть, едва почувствовав слабину, скалился от ярости как плохо воспитанный уличный пёс, даром что был таким же лохматым и неспособным оценить, с кем собрался тягаться. — У меня много идей на этот счёт, — Эймонд стиснул руку на его шее, отчего тот раскрыл рот, силясь вдохнуть побольше воздуха. — Может, например, стоит сделать игрушку для твоей будущей сестрички или братика? — Если хочешь — сделай, — просипел Люцерис, и Эймонд слегка ослабил нажим, чтобы не придушить племянника ненароком. — Я ни слова даже не скажу. Но только если ты пообещаешь, что после этого действительно посчитаешь долг выплаченным и больше никогда и ни в чём не будешь вести себя так, будто я и моя семья в чём-либо перед тобой виноваты. Люцерис умолк, только сам опустил руку на его пальцы и заставил надавить сильнее, так, что Эймонд почувствовал, как трепещут ресницы и подрагивает глазное яблоко. Смешное это было слово. Эймонд помнил то, что вытащил мейстер из его глазницы в ту ночь, и на яблоко оно походило не очень сильно. Скорее уж на какого-то морского гада или сгнивший земляной плод — с толстым корнем, опутанным мелкими отростками. Глаз лежал в той чаше и казался каким-то чужим, и представить, что он ещё недавно находился в его теле, было сложно. Если он выколет Люцерису глаз, вытащит его таким же уродливым, кровавым ошмётком, что он будет с ним делать? Тёпло-карий, со скопившимися у края слезинками, влажно блестящий, всё ещё плотно сидевший в глазнице, он был красив. Эймонд почти нежно провёл большим пальцем у нижнего века и оттянул его вниз, обнажая нежную розовую внутреннюю часть. Шею Люцериса он всё же отпустил, но тот не пытался убежать — сжал челюсти и с вызовом и страхом одновременно смотрел прямо ему в глаза… В глаз. Если он вырвет Люцерису глаз, то может забрать его с собой. Высушить. Подарить матери, показав, что её слова наконец были услышаны… Но мать бы сейчас действительно вряд ли этому обрадовалась — потому что сестра-королева не обрадовалась бы точно, а с некоторых пор маму её мнение волновало… Можно было бы оставить себе и… Смотреть? Вспоминать об исполненной мести? Перед мысленным взором встал Люцерис в такой же повязке, как у него самого, под тёмными кудрями. Как он залезает на своего жемчужного дракона и со смехом взлетает в небо, не думая, что он уплатил за это кровавую цену. Как его впервые видит без глаза Деймон, Джекейрис, Джоффри, Морской Змей, да хоть покойные Харвин Стронг и Лейнор Веларион. И как у них у всех в глазах загорается сочувствие, а руки тянутся приласкать искалеченного родича. Рана Эймонда волновала только маму. Отец, узнав, что жизни его ничего не угрожает, вёл себя так, будто ничего не изменилось. И Эймонд даже мог бы увидеть в этом желание показать сыну, что для отца он остался прежним, но он знал его слишком хорошо. Ему просто было это не так уж важно. Эйгон только обрёл новую тему для шуток, которая, впрочем, долго не продержалась. Хелейна… Хелейна только посмотрела на него так, будто давно знала, что всё так и будет, кивнула и продолжила вышивать дальше. Она была такой не со зла, Эймонд знал, просто она была такой со всеми. Отстранённой. Не умеющей сказать то, что от неё хотели бы услышать. Дейрон был слишком далеко. И только мама, мама могла сидеть с ним всю ночь и держать за руку, пока он не мог уснуть от боли, а давать ему маковое молоко мейстер уже запретил. Мама единственная знала, как ему было больно, единственная видела, как он плакал после того, как шрам хоть немного зарос и позволил наконец увидеть, как сильно изуродовали его лицо. А теперь и она не хотела ругаться с Рейнирой, что бы там ни говорила при детях, и получи она бастардов глаз, то лишь ужаснулась бы. Для Люцериса Велариона не изменилось бы почти ничего, он был бы так же обожаем своей семьёй, невесту в нём больше интересовал Дрифтмарк и жизнь с роднёй по матери — не внешность жениха… А у его обидчика бы появился только выколотый карий глаз и ненависть большей части его семьи и непонимание меньшей. Эймонд оттянул пальцами и верхнее веко, и Люцерис задышал совсем загнанно, выгнулся, задрав голову, но продолжил стоять, вцепившись в его воротник. Почему именно ему досталась такая семья? В которой старший брат был готов костьми за него лечь? В которой один отец называл своим, искал для него драконье яйцо, хотя знал, что он был сыном другого мужчины, который не побоялся, защищая его, напасть на рыцаря Королевской Гвардии? А третий пусть и не называл себя отцом, но тоже готов был его защищать от мстительного дяди, учить драться на мечах и рассказывать ему о землях их предков? Почему, почему всё досталось именно ему, такому же второму сыну, но для которого даже потеря глаза никогда не станет тем же, чем и для самого Эймонда? — Ты это заслужил. — Эймонд слегка надавил на глаз, и стоявшие в нём слёзы всё-таки побежали вниз, по покрасневшей щеке. — Ты и сам это знаешь. И это ничего не изменит. Он прикрыл собственный, единственный оставшийся у него глаз, пытаясь запечатлеть в памяти навсегда этот момент, это чувство трепещущего под рукой, словно испуганная бабочка, чужого глаза. И отшвырнул Люцериса в сторону, нисколько не заботясь о том, как и в каком состоянии он приземлится. — Твой долг не отдан, племянник, — сказал он, глядя на неловко пошатывающегося на четвереньках Люцериса. А потом, не в силах больше терпеть, отвернулся и приспустил повязку. От воспоминаний будто вернулась и старая боль, как всегда начинающая расцветать где-то позади вставленного камня, чтобы потом тонкой паутиной раскинуться вокруг него и растечься вдоль шрама, вынуждая левую щеку неприятно содрогаться. Мейстеры говорили, что ему надо делать в таких случаях, а спустя столько дней он знал и сам, — извлечь камень, аккуратно промыть чистой водой, а лучше — мирийским огнём, потом успокоить травяными настоями. Всё это было выжжено в памяти словно драконьим огнём вместе со всеми остальными правилами. Не носить камень без перерывов, но и не ходить подолгу без него. Не извлекать и не вставлять его грязными руками. Но сперва успокоиться, не позволить пульсирующей боли расползтись по лицу. Эймонд осторожно помял пальцами около верхнего угла шрама, над бровью, прикрыв глаз. Сейчас он не помнил, кто ему это посоветовал — мейстер ли Меллос или мать сама интуитивно нашла, как его успокаивать, но это почему-то помогало хотя бы на время. — Что с тобой? — хрипло спросил Люцерис и осторожно зашёл спереди. Каким же он был настырным. Странно, что он ещё не засунул голову в пасть какому-нибудь дракону — было бы неудивительно, племянник явно не понимал, когда стоит уйти от опасности. Семеро и так были без меры к нему благосклонны, раз вложили в его уста слова, впервые заставившие Эймонда усомниться в его мести, но он всё продолжал испытывать судьбу. — Ничего такого, где мне б нужно было твоё внимание, — ответил он как можно более едко, мечтая уже вернуться к себе. — У тебя болит глаз? — Глаза у меня там твоими стараниями уже нет. Люцерис, судя по звукам, потоптался рядом, а потом Эймонд почувствовал, как расслабленный ремешок на повязке ослаб окончательно, и она скользнула вниз. — Зачем ты лезешь? — открыв глаз, он почти не удивился, увидев повязку в руках Люцериса. Вечно он тянется руками куда не надо. — Разве не должен он отдыхать? — спросил тот неуверенно, вертя повязку в руках. — Мейстеры говорят, что после заживления рану не следует держать под тканями — она должна получать воздух… Эймонд, несмотря на боль, усмехнулся. — Знаешь, — наверное, получилось как-то очень уж зло, но сил сдерживаться уже не осталось. — Люди как-то пугаются. — Он отнял руку от лица, позволив Люцерису увидеть в переменчивом пламени факелов сапфир, сидевший в разорванной глазнице промеж красных, будто до сих пор воспалённых краёв. Тот молчал, только смотрел внимательно, будто пытался разглядеть в камне давно выколотый им глаз. Эймонд ожидал заметить в нём вину, возможно, затаённое злорадство или даже горькое сожаление, поэтому несколько растерялся, увидев, что Люцерис теперь смотрел на камень с искренним восхищением. — Это же… Это же сапфир, да? — голос его стал чуть выше, и он, не обращая внимания на выставленную руку, подошёл ближе, пытаясь разглядеть получше. — Как у Симеона Звездоглазого! Чего стоило ожидать от него — сказки о рыцарях. Но… Но Эймонд действительно выбрал сапфир именно поэтому. Дед привозил из Староместа разные камни — густо-фиолетовый аметист, какой-то нежно-лиловый прозрачный камень, по цвету почти совпадавший с цветом оставшегося глаза, привезённый с Соториоса, другой — больше похожий на ляпис-лазурь, только фиалкового цвета, в причудливых разводах. Но какой мальчишка в детстве не читал про Симеона Звездоглазого и не представлял себе его — с посохом и звёздчатыми сапфирами вместо глаз? Эймонд тоже хотел такой, но как назло, ни один из нашедшихся не подходил по размерам — слишком узкие, слишком хрупкие, с некрасивой, сползшей вбок звездой. И тогда он остановил выбор на этом камне — сверкающем внутри как звёздное небо. Чтобы хоть что-то в этой ране было не таким уродливым и напоминало не о боли и крови, а о сказочном герое. — Тебе-то что с того? — Он попытался отмахнуться от Люцериса, но тот, будто не замечая, обежал его с другой стороны. — Просто я раньше не видел. Можно… Можно посмотреть? Зачем бы ему? Эймонд устало посмотрел на Люцериса, который замер перед ним, переминаясь с ноги на ногу. Глазница ныла всё требовательнее, и ему просто хотелось вернуться к себе побыстрее. — Нет, — и, увидев, что Люцерис пытался сказать что-то ещё, он просто оттолкнул его в сторону. — Ты уже насмотрелся. Иди спать, племянник, и молись, чтобы меня не оставило моё милосердие завтра или потом. Двери закрылись за спиной, и Люцерис наконец ушёл — боль пульсировала словно в такт его затихающим шагам. Эймонд выпустил скопившееся раздражение одним долгим тягучим выдохом и откинулся на запертую дверь, глухо стукнувшись об неё затылком. В памяти снова всплыл восхищённый взгляд Люцериса, и Эймонд почти видел в нём отсветы своего сапфира. “Как Симеон Звездоглазый”. Смешно сказать, но первым это заметил именно тот, кто и лишил его глаза. Интересно, как лишился своего глаза сир Симеон? Что он сделал с этим человеком, как забрал свой кровавый долг? Эймонд сполз по двери вниз, устало роняя лицо в ладони, пахнущие драконом и речными травами.
