Кровь моя

      В последнее время Эймонду иногда казалось, что это не они с Вхагар летели над морем, а море само скользило под ними, словно атласное серовато-синее покрывало, особенно, если день выдавался безветренный. А сегодняшний был из таких.       — Левее, Вхагар.       Откровенно говоря, вряд ли вообще была разница, левее или правее. Залив Разбитых Кораблей будто насмехался над ним — Эймонд летал над его водами уже неделю, и за всё это время они с Вхагар не встретили даже самого маленького шторма, будто все они исчерпались в день их прилёта.       Шпионскими лодками или вражескими кораблями он их тоже не радовал. И это даже немного разочаровывало. Вчера это полушутя-полувсерьёз озвучил принц Джекейрис, и Эйтан Веларион, приходившийся Морскому Змею не то двоюродным, не то троюродным братом, только снисходительно на это улыбнулся.       — Мой принц, — сказал он, склонив седую голову. — В этом нередко и заключается коварство войн — выдержать ожидание, не растеряв ни силы, ни внимательность. Если мы отбросим корабли Триархии до самых Ступеней, думаю, даже ваша матушка-королева придёт к мысли о разумности вашего перемещения на Эстермонт, где будет погорячее. Но мы бы всё же хотели убедиться, что лорд Корлис сможет провести все корабли, и ему не помешают в пути. Я прошу вас и ваших уважаемых родичей подождать ещё немного.       Сир Эйтан, пожалуй, Эймонду даже понравился. Была в нём спокойная уверенность и при этом начисто отсутствовала заносчивость, так свойственная всем от крови Веларионов.       Но даже понимая обоснованность сказанного им, Эймонд не мог не думать о том, что настоящая битва шла на Ступенях, на Кровавом Камне, откуда вести и слухи приносили не вороны, а люди. О сгубленных за всего один день десяти кораблях, о кровавом прибое, о целых грудах тел, лежавших по побережью, — крабам уже не нужен был кормилец, еды для них хватало и так.       Но они не могли лететь туда до тех пор, пока Деймон сидел у ложа Рейниры, а та всё никак не могла разродиться. Обещанная ей мейстерами неделя уже прошла, но, судя по тому, что писала она Джекейрису и Люку, а те потом тихонько рассказывали остальным, она уже перехаживала свой срок, и ей предлагали ускорить роды специальными приёмами, которые знали в Цитадели.       Прежние беременности Рейниры Эймонд помнил плохо — детей от Деймона она рожала на Драконьем Камне, вдали от них, а Джекейриса и Люцериса — слишком давно, когда он ещё сам был несмышленым ребёнком. А когда она носила Джоффри, его больше заботило отсутствие у него дракона и злые шутки брата и племянников, совсем не далёкая старшая сестра и её беременность. Но вроде бы она всегда рожала легко, и в первый раз вокруг этого события ходило столько беспокойных шепотков.       Эймонду эти вести, если честно, не нравились тоже, но обоих сестриных сыновей они расстраивали куда сильнее, и после каждого письма они могли подолгу сидеть и тихо переговариваться о чём-то, мрачно поглядывая в пламя.       Как бы то ни было, лучше бы она действительно родила поскорее, потому что ещё одна неделя созерцания пустых безмятежных вод — и Эймонд умрёт исключительно от скуки. Даже Вхагар не могла разделить его грусти — она совсем не казалась недовольной, иногда скользила низко-низко, над самой поверхностью залива, ловко выхватывая рыбу, а по вечерам грела крылья на заходящем солнце. Разозлиться бы на неё, но как? И ему только и оставалось, что чесать ей морду.       — Выше.       Они поднялись под самые облака, тонкие, похожие на перья, так высоко, что левее Эймонд даже увидел слабые очертания Тарта. Они забрались так далеко?       — Правее.       Иногда казалось, что за весь день он только и говорил, что «левее», «правее», «выше» и «ниже». Всего один раз за это время им встретился корабль, но и он оказался дружеским — при виде дракона моряки разразились приветственными криками, а морской конёк на их знамени затрепетал ещё горделивее. Это, конечно, было приятно, но в общем-то бессмысленно.       Эймонд подставил лицо ветру, позволил ему скользить по щекам, отбрасывая волосы назад. Здесь, у самого Узкого моря, ветра всё же были теплее, и в хорошую погоду, когда Вхагар просто летела, не уклоняясь от порывов ветра и ловя воздушные потоки, можно было отпустить седло и даже раскинуть руки, представляя себя парящим в воздухе безо всякой помощи. Оставить на земле всё плохое, раздражающее, заставляющее злиться. Возможно, ему надо было поучиться этому у Вхагар — сражаться, когда приходит битва, и давать себе покой, когда она ещё была далеко? Эймонд запрокинул голову, и губы сами растянулись в улыбке, когда солнце ласково коснулось его лба, щёк, губ, окрасило тёплой краснотой темноту под прикрытым веком.       Было скучно, да, но и спокойно, как не было уже давно. Вхагар под ним тихо, довольно зарокотала и начала плавно извиваться, и Эймонд, опустившись ниже и растянувшись по седлу, почти почувствовал змеиные движения её тела, испытывая смутное желание повторить их.       — Что ты делаешь? — рассмеялся он и опустил руку, чтобы дотронуться до её сухой, каменной на ощупь чешуи.       Она, конечно, не ответила, но в её коротком рыке он услышал отзвуки своего смеха.       Время постепенно близилось к полудню, и скоро им пришлось поворачивать назад. Вхагар описала широкий нисходящий полукруг, от которого до сих пор ёкало внизу живота, и повернула обратно к Штормовому Пределу. Эймонд позволил ей лететь почти у самой воды, порой ныряя головой вниз, отчего даже до него долетали брызги.       Летевшего выше дракона он мог бы и не заметить, если бы солнечные лучи, отразившись о золотую чешую на его груди, не пробежали солнечными зайчиками по спине Вхагар.       Арракс, часто взмахивая крыльями, стремительно летел в сторону Тарта, и Эймонд всерьёз задумался о том, может ли он вспомнить хоть один раз, когда он летел неторопливо. Дракон бастарда вечно куда-то мчался, и степенности в нём не было ни капли, будто тот был щенком-переростком, а не потомком древних зверей.       — Вхагар, поднимись. Догоним их.       Она недовольно тряхнула головой, в который раз обдав всадника брызгами, и тяжело взмахнула крыльями, набирая высоту так резко, что держись Эймонд не так крепко, наученный горьким опытом, вылетел бы из седла прямо в море. И ей понадобилось всего ничего, чтобы нагнать мелкого сородича и накрыть его своей огромной тенью.       — Что случилось, племянник? — Люцерис Веларион вскинул голову, приметив их, но Эймонд с разочарованием понял, что страха в его лице не было, разве что небольшое замешательство.       Он что-то крикнул своему дракону на отрывистом и раскатистом валирийском, и тот, повинуясь его приказам, взмыл выше, и теперь они летели так близко, что Эймонд мог почувствовать, как его с силой обдувает ветер, вырывающийся из-под крыльев Арракса.       — Я видел когг, — крикнул Люцерис, когда дракон поймал воздушный поток и перестал суматошно взмахивать крыльями. Глаза у него горели от гордости за выполненное задание так ярко, что Эймонд невольно сощурился. — Не наш. У них знамя Веларионов, но я помню корабли дедушки, таких нет… — Он взялся было объяснять разницу в корабельных мачтах, и Эймонду пришлось его осадить.       — Ты летишь на Тарт, доложить сиру Эйтану? — он кивнул в сторону постепенно увеличивающегося острова. — И сколько человек на когге?       — На таком — от пятнадцати до двадцати, — ответил Люцерис, не задумываясь, и только потом распахнул глаза в возмущении. — Ты что, хочешь сам на него напасть? Но нам запретили! Дя… Эймонд!       Он успел прокричать это только вслед хвосту Вхагар — она умела закладывать крутые повороты, несмотря на свои размеры. А им стоило поспешить, пока корабль не уплыл далеко. Если мальчишка летел самым кратким путём, то им надо было отправиться в строго противоположном направлении, куда-то в сторону Мыса Гнева. Вхагар, чувствуя настроение своего всадника, ускорилась, и ленивая истома оставила её движения.       — Постой! Тебе нельзя!       Надоедливый бастард и впрямь любил испытывать судьбу. Его дракон действительно был быстр, раз так скоро нагнал его, но вместо того, чтобы лететь куда подальше, они привязались к нему.       — Беги к своей мамочке, мальчишка, если боишься и хочешь дальше сидеть, ничего не делая! С одним кораблём мы справимся с Вхагар и сами! Быстрее! — от ветра, ударившего в лицо, немного заслезился глаз, и Эймонд пригнулся, укрываясь за широкой шеей Вхагар.       Наконец-то что-то случилось! Бежать от одного-единственного корабля смешно, когда под тобой — самый старый и могущественный дракон в мире.       От перспектив оказаться в настоящем сражении внутри всё сладко запело и заныло, а тело наполнила лёгкость, какая приходила порой во время хорошего тренировочного боя. Откуда это было знать Люцерису?        Вспомнив о племяннике, он всё же оглянулся назад и почти не удивился, увидев упорно летевшего за ними Арракса. Его всадник, тоже вжавшийся в седло, теперь помалкивал. Пусть. До той поры, пока он не мешал и не путался под ногами, Эймонд, так и быть, готов был закрыть на него глаз.       Лететь оказалось неблизко, Эймонд даже осадил Вхагар, чтобы та не выдохлась слишком быстро. Она, безусловно, могла лететь и куда дальше и дольше, но прежде он не вступал с ней в бой и не хотел, чтобы она оказалась к тому моменту выдохшейся из-за его неосмотрительности.       — Нужно забрать правее! — Люцерис, воспользовавшись их замедлением, поравнялся с ним. — Они двигались в сторону Дождливого Дома.       Благодарить его Эймонд не стал, только обругал себя за несообразительность. Мог бы и подумать, что корабль не будет стоять на месте.       — Какой у тебя план? — никак не отвязывался Люцерис, старательно перекрикивая ветер.       «Выкинуть тебя в море», — едва не сорвалось с его языка, но это было бы совсем глупо и по-детски.       Конечно, план у него был. Проводить незаметно корабль до места его назначения, дождаться, пока команда спустится на землю, после чего сжечь корабль и людей, оставив в живых одного-двух, чтобы допросить. Слабые места в плане безусловно были, но лучшего он пока придумать не мог — на воде корабль было бы легко уничтожить, но как забрать хотя бы одного человека для допроса? Вхагар была слишком тяжела, чтобы сесть на когг, да и спуск и подъем на неё занимал слишком много времени, во время которого её всадник был абсолютно беззащитен. Впрочем…       Эймонд вновь оглянулся на Арракса с Люцерисом, заново оценивая их. Арракс был невелик, и мог без проблем ненадолго приземлиться на корабль, а Люцерис при некотором старании смог бы затащить человека на дракона.       Если этот неуклюжий бастард, конечно, сможет провернуть всё правильно и не погибнет, пока сам он с Вхагар будет уничтожать когг. Обрушить мачту, поджечь корабль с одного края и посередине, чтобы поймать в ловушку побольше людей. А Люцерис в это время залетит с другого края…       Эймонд сжал руки крепче на рукоятях седла. В мыслях всё казалось довольно логичным, осталось только озвучить план и заставить Люцериса сделать всё, как полагается. И потребовать того же от себя — всё же прежде убивать людей ему не приходилось, пусть эти и были врагами, к которым он ничего кроме презрения не испытывал. Но или они — или его семья и государство.       — Племянник! — от его окрика Люцерис встрепенулся и, как-то нелепо вздёргивая брови в недоумении, направил дракона ближе. — Я нападу на корабль. Пока будет гореть — спустишься и возьмёшь любого человека, потом допросим. Всё понял?       — А на нас не нападут? — он тревожно коснулся шеи своего дракона. — Чешуя Арракса ещё не так крепка, её могут пробить!       — Об этом я позабочусь, — заверил его Эймонд сквозь зубы. — Просто делай, что я тебе сказал!       — Я думал, ты не захочешь со мной чем-то заниматься, — не унимался тот.       Эймонд соизволил вновь перевести на него взгляд, но лучше картина перед ним не стала — это всё ещё был довольно худощавый мальчишка верхом на небольшом драконе.       Его отец — настоящий отец — всё же был довольно крупным мужчиной, так почему его сын никак не мог пойти в рост? Пошёл в мать? Рейнира не отличалась высоким ростом и крепким сложением. Старший сын, кажется, уже точно был в неё.       С другой стороны, спохватился Эймонд, он сам тоже пошёл в рост не так давно. Может, лет через пять Люцерис и впрямь станет вторым Харвином Стронгом?       — Обхожусь тем, что есть! — ответил он наконец. — Не заставь меня в этом разочароваться.       После этого Люцерис наконец умолк и не говорил всю дорогу вплоть до того момента, пока они не увидели когг Триархии. На него и впрямь нацепили морского конька Веларионов, но сейчас, зная, куда смотреть, Эймонд увидел и обтрёпанные края, и выгоревшую ткань, совсем не подходившую новенькому дереву корабля. Что же, затея была рискованной, но если б не драконы, у них могло бы и получиться.       Прежде, чем обрушить на корабль огонь и смерть, он ещё раз с сомнением оглядел Люцериса. Тот разом побледнел, отчего падавшие ему на лицо кудри будто потемнели ещё сильнее, стиснул пальцами рукояти, но, сжав челюсти, кивнул ему и направил Арракса дальше.       Теперь дело было за ним самим.       — Дракарис, Вхагар!       Он и прежде видел, как она охотится — выдыхает пламя, упругой струёй сбивавшее с ног и тут же воспламенявшее дичь. Порой что-то — трава, деревья — могло и загореться, но от резких взмахов её крыльев огонь скорее гас, а не раздувался.       Но здесь всё было иначе. Дичь никогда не пыталась отстреляться из луков и не кричала в ужасе перед тем, как на неё обрушивалось пламя.       Мачта под тяжестью Вхагар сломалась с таким оглушительным грохотом, что Эймонду уже померещилось, что он оглох, но уже через мгновение загоревшийся парус упал, покрыв собой едва ли не половину корабля, и крики заживо горевших моряков убедили Эймонда, что он всё ещё слышит.       Что же, они сами знали, на что идут, раз хотели напасть на земли Таргариенов, у которых был не один только Караксес — Гроза Ступеней.       Мачта, падая, пробила собой ют, и, судя по последовавшему треску, разрушения спустились и ниже, отчего мачта провалилась ещё глубже, уйдя когда-то верхним концом в воду, охваченная пламенем.       Удачное начало притянуло за собой другую удачу — уж кто бы ни додумался оставить на палубе бочку с горючим маслом, он должен был об этом сильно пожалеть. Когда она лопнула, разбросав вокруг себя горящие капли, пламя начало растекаться так стремительно, что даже те, кто не попал под горевший парус и ещё продолжал жалкие попытки остановить дракона стрелами, побросали луки и начали прыгать в воду, спасаясь от ужасной участи собратьев.       Это в планы Эймонда не входило, и он почти успел забеспокоиться, что Люцерис всё-таки струсил и улетел. Он поднял голову вверх, выискивая племянника, а охваченная огнём половина начала медленно проваливаться под воду, поднимая к небу уцелевший нос когга, окружённый густым серым дымом и почти тошнотворным запахом пылающего дерева и палёной плоти под сопровождение воплей горевших заживо моряков.       — Арракс!       Дракон белой тенью скользнул мимо, приземлившись на нос корабля с такой силой, что тот качнулся обратно, ненадолго обретя прежний баланс. В поднявшемся густом дыме и летящих искрах Эймонд не мог разглядеть ничего, кроме бледно-розовых крыльев Арракса и его нервно дёргавшегося хвоста. Беспокоил ли его творившийся вокруг хаос или, напротив, привёл его в радостное возбуждение, он сказать не мог, но движения его были куда взволнованнее, чем у Вхагар, которая, казалось, только едва распробовала вкус сражения заново и теперь степенно кружила над объятым пламенем и дымом кораблём, как дорнийский стервятник над издыхающей добычей.       Когг опять начал крениться — пламя добралось до низа корабля, и что бы ни везли с собой в бочках шпионы Триархии, перед водой оно сдавалось без особой охоты, хотя и не так упорно, как дикий огонь. Потёки жидкого пламени казались огненными трещинами на тёмной древесине корабля, которая расходилась под ними так податливо и легко, словно была мягкой, как растопленное масло. Кораблю оставались считанные минуты, и тех, кто не успел сгореть, ждала судьба утопленников.       Шипастая голова Арракса вздыбилась над дымом, и Эймонд вернул свой взгляд к нему. Дракон часто-часто замахал крыльями, разгоняя вокруг себя воздух, и Эймонд увидел на его спине и Люцериса, вроде бы целого, разве что в следах копоти, и затащенного им с собой мужчину, не то с окровавленной головой, не то с красной повязкой на оной.       Арракс наконец взлетел — не взмыл, — тяжело набирая высоту. Эймонд запоздало вспомнил, что драконы племянников были ещё довольно юны, и вряд ли могли унести на себе вес двоих людей. Пока что Арракс не казался измотанным, но последнее, чего Эймонд хотел, — выяснять, умеют ли драконы плавать, и ловить бесценного племянника из моря, оправдываясь потом перед венценосной сестрой и матерью, которые бы вряд ли поверили, что он этого не хотел.       — До Тарта мы не дотянем! — прокричал Люцерис, подлетая к ним. — Арракс пока не может нести сразу двоих!       Пленник, перекинутый через седло перед ним, вяло трепыхнулся, и ветер донёс до Эймонда его кашель. Видимо, тот наглотался дыма и потому не мог сопротивляться. Без разницы, лишь бы дожил до острова.       — Перекинь его мне!       — Как? — Люцерис растерянно окинул взглядом Вхагар.       — Не на лету же! До Мыса Гнева твой доходяга дотянет?       — Арракс не доходяга! — Люцерис почти лёг на пленника, наклонившись ближе к нему. — И мы справимся! Только вот летим не в ту сторону.       — Лети пока сам! Я догоню, как мы закончим.       Арракс, повинуясь командам всадника, заложил широкий поворот и взял направление южнее. Эймонд, проследив, куда они направились, перевёл взгляд на почти затонувший когг, вокруг дымящегося остова которого ещё барахтались семь или шесть человек.       Никто из них не должен был выжить, а Эймонду прежде не случалось проверить, как драконий огонь ведёт себя в воде.       — Дракарис, Вхагар!

***

      Этого рыцаря, с густой, наполовину седой уже бородой, наполовину ещё рыжей, Эймонд не знал, но от того, с какой силой он хлопнул его по плечу, едва устоял на ногах.       — Я всегда говорил — пока у наших королей есть драконы, Семи Королевствам можно спать спокойно! — прокричал он во всю свою лужёную глотку и вскинул кубок с вином, едва не расплескав его на Эймонда.       Его возглас поддержали остальные, и эхо от него раскатилось по двору Закатного замка приливной волной.       Люцерис, сидевший напротив, слегка поморщился от прилетевшего в его ухо вопля и устало откинул со лба упавшие пряди, тарабаня пальцами по грубым деревянным доскам, из которых был сколочен на скорую руку стол, чтобы вместить всех собравшихся во дворе людей.       Этот спонтанный пир шёл уже пятый час, и на остров уже опустились густо-синие сумерки. Если б кто спросил Эймонда, повод для него был довольно слабый, но, видимо, засидевшимся воинам сошёл бы любой. А тут — оба принца Таргариенов принесли шпиона, который, не проведя в пыточной и половины дня, выложил всё, что знал, пусть и немного. Добытые сведения сир Эйтан отправил Морскому Змею с вороном, после чего предложил немного отпраздновать удачный день, но с размахом грядущего пиршества, конечно, немного промахнулся.       Всех их — принцев — пригласили тоже, и Эймонду тоже пришлось сидеть здесь, в духоте, окружённым запахами разносортного вина и пьяными разговорами.       Из них четверых действительно радостным казался только Эйгон, и останавливать его Эймонд уже не имел ни малейшего желания. Благо, что дочерей у лорда Тарта не было, так что общество местных знатных дам ограничивалось только его супругой — женщиной далеко за пятьдесят — и её ровесницами-компаньонками. А если Эйгон и тискал кого из местных шлюх, то это было только его головной болью.       Принц Джекейрис ускользнул ещё в начале пира, или предвидя, во что он перерастёт, или просто поймав удачный шанс, сказав, что хочет обсудить с сиром Эйтаном, тоже удалившимся к себе, маршруты новых патрулей с учётом полученных сведений.       И сейчас Эймонд тоже тщательно искал повод покинуть затянувшуюся пьянку так, чтобы это не казалось бегством, досадуя, что в такой поздний час мейстер уже удалился спать, и нельзя отговориться тем, что он хотел бы написать матери.       Где-то за стеной замка раздался негромкий рокот — в небольшой двор, наполненный людьми, не влез бы даже Арракс, что уж говорить о Вхагар. Они с Люцерисом оставили драконов в лежавшей рядом долине у небольшого, но глубокого до сапфировой синевы озера. И Вхагар, раз уж она вздумала среди ночи бродить, стало или скучно, или голодно. Скорее первое — благоговеющий перед драконами лорд Тарт распорядился зарезать для них дюжину овец, и даже ей этого должно было хватить.       — Я навещу Вхагар, — сообщил Эймонд, поднимаясь с места. — Благодарю за этот пир, господа, но я должен о ней позаботится.       Эйгон не обратил на него ни малейшего внимания, продолжая о чём-то рассказывать какой-то разносчице в простом суконном платье с глубоким вырезом, то и дело проливая на неё вино. Девица, впрочем, не выглядела недовольной и завороженно глядела на брата, позволяя ему трогать её за всё, до чего дотягивались его руки.       Люцерис же, напротив, уставился на него с такой обидой, будто Эймонд обязался сидеть рядом с ним, деля тяготы внимания. Видимо, сбежать самому ему не давал избыток воспитания, а напрашиваться не позволяла гордость.       — Конечно, мой принц! — другой рыцарь, явно с Дрифтмарка, судя по тёмной коже, с готовностью отступил в сторону, уступая ему дорогу. — Такой дракон…       Эймонд уже не слышал, что он говорил, — распахнутые ворота манили тёмной и тихой прохладой за ними. Стоявшая у них стража с завистью поглядывала на гуляния, почти не обращая внимания на выходивших, так что объясняться лишний раз ему не пришлось.       Оказавшись за пределами стен, Эймонд расстегнул ворот дублета — от стоявшей во дворе духоты и выпитого вина тело окутал жар, и сумеречная прохлада соснового леса, начинавшегося сразу за вратами, приятно оседала на горячей коже. Голову слегка вело от выпитого, но спустя сотню шагов стало легче, и хотя трезвостью это ещё нельзя было назвать, но шаг его не сбивался и мир вокруг не качало как на волнах.       Вхагар, как оказалось, отошла не так уж далеко — немного поднялась от долины к возвышенности, на которой стоял Закатный Замок, и разлеглась среди тонких, молодых сосен, повалив крайние из них, и в воздухе повис горьковатый и свежий запах раздавленной хвои. Эймонд с наслаждением вдохнул его, будто очищаясь изнутри, и подошёл ближе к голове своего дракона.       — Чем тебе не понравилось озеро, Вхагар? — он ласково коснулся её около носа, где чешуя была тоньше и чувствительнее. — Или ты хотела лечь ко мне поближе?       Она, как и ожидалось, не ответила, только выдохнула струйки горячего дыма. Эймонд взмахнул рукой, отгоняя их, — и без того было жарко, — и лёг прямо на смятую траву.       Издали ещё доносился шум замковой пьянки, но наравне с ним слух ласкали монотонное звучание прибоя и лёгкий шелест и шорох трав с деревьями. Спать здесь было бы одним удовольствием… Но сна не было ни в одном глазу.       Эймонд раскрыл глаз. Над ним нависало звёздное небо, и можно было разглядеть созвездия — Фонарь Старицы завис почти ровно над ним.       Сбоку раздался шорох, будто к ним ломился медведь, и Эймонд привстал на локтях — рядом с Вхагар беспокоиться стоило только медведю. Но это оказался всего лишь Арракс, который, видимо, заскучал в одиночестве. Загадочно поглядывая на Эймонда золотистым взглядом, он прошёл мимо и свернулся клубком у бока Вхагар. Ту, судя по размеренному дыханию, это нисколько не обеспокоило.       Если так подумать, Эймонд не мог с уверенностью сказать, что их драконы каждую ночь спали раздельно. Не может ли оказаться так, что это не первая их совместная ночёвка? Бейла рассказывала на семейных ужинах, что Вхагар, когда ещё летала под леди Лейной, часто спала вместе с Караксесом, так что в целом она не должна была возражать против общества других драконов, но за все годы в Королевской Гавани она ни разу не легла рядом ни с Пламенной Мечтой, ни с Солнечным Огнём, ни с другими младшими драконами. А с Арраксом ей, выходит, было нормально.       — И как это понимать, Вхагар? — Эймонд слегка шлёпнул её по лапе. — Чем Солнечный Огонь хуже Арракса? А его ты от себя гоняла.       Но она продолжала дремать, не удостоив своего всадника даже слабым шевелением.       Травинки под спиной окончательно смялись, и земля стала ощущаться некомфортно твёрдой. Эймонд сел, придвинулся ближе к Вхагар, чтобы опереться о её лапу, но не выдержал и минуты — от неё, как всегда, исходил жар, особенно от пасти, а ему и без того было жарко, и даже лесная прохлада будто перестала помогать. Хвоя пахла так оглушительно сильно, что это стало почти неприятно.       Ниже блестело отражённым звёздным светом озеро, но Эймонд с сожалением отверг идею окунуться — оно действительно было глубоким, да ещё и с обрывистым дном, и лезть в него в темноте было бы довольно опасно.       Как же было душно! Он рванул застёжки дублета, нижней рубахи, обнажая грудь и живот, всё равно рядом никого не было. Холодный свежий ветер обдул пылающую кожу, но легче не стало, будто тело только раздразнили обещанием охладиться. Эймонд с раздражением сбросил дублет полностью и позволил рубахе скользнуть с плеч, оставив болтаться на руках.       На несколько вдохов будто стало легче, но потом жар осел гуще, тяжелее, медленной волной опускаясь от груди до низа живота, и от очередного дуновения ветра Эймонд задрожал вовсе не из-за холода.       Нет, нет, нет, слишком рано, с прошлой ночи прошло чуть больше двух недель. Эймонд торопливо пересчитал дни, но ошибки не было. Прежняя ночь пришла через обещанный месяц, так почему этой вздумалось наступить так рано?       Он торопливо накинул одежду обратно и вскочил на ноги, пошатнулся, хоть и устоял. В коленях знакомо ощущалась слабость, и взобраться на Вхагар и улететь он уже не мог, только и оставалось, что с отчаянием смотреть на такое далёкое и такое близкое седло.       Под рукой даже не было ничего, что могло бы помочь ему облегчить эту ночь, лишь собственные пальцы и робкая надежда, что никто не сунется к драконам. Просто дожить до утра, как можно тише удовлетворяя себя, спрятаться за Вхагар, и никто никогда не узнает…       Он из последних сил зашёл за её бок, благодаря Семерых, что она тоже слегка свернулась, прикрывая его хотя бы со стороны замка, и начал остервенело срывать с себя одежду. Какой был толк её оставлять? Обе прошлые ночи он пытался держать себя в руках, но всякий раз это заканчивалось одинаково. Может, если эта проклятая кровь быстрее получит желаемое, то и жажда утихнет быстрее?       За неимением лучшего пришлось с отвращением подстелить под себя разложенный дублет — уж сидеть голой задницей на траве Эймонд не собирался, хватит и того, что он был вынужден предаваться этому прямо под открытым небом. Но не возвращаться же теперь в замок…       От охватившего тело жара он весь взмок, и ветерок теперь дразнил влажную кожу ласковыми прикосновениями, и если прикрыть глаз, то можно было представить, что кто-то скользит по телу прохладными ладонями. От этой мысли Эймонд содрогнулся и с силой провел ногтями по груди, оставляя на коже красноватые следы. Касаний, дыхания, чужого присутствия хотелось до ломоты, и приходилось давить сильнее, едва не царапать, чтобы утолить этот телесный голод.       Второй рукой он пока легко, почти невесомо огладил член. Эта ласка не могла насытить его, в эти ночи она была не более чем дополнением. Но Эймонд всегда начинал с неё, потому что никак не набирался решимости сразу спуститься пальцами туда, где уже стало так влажно, что дублет прилипал к коже. Но пусть, чем более распалённым он будет, тем быстрее, возможно…       Запах речных трав ударил в нос едва ли не сильнее уже изрядно надоевшей хвои, и Эймонд рад был бы сказать, что даже возбуждение опало от такой неожиданности, но, увы, вместо этого, оно обожгло так сильно, что пальцы сами скользнули ниже и ткнулись в пока что сомкнутый, но податливый под ними вход.       Проклятье! Что мальчишка здесь забыл?       — Дядя? — неуверенный голос Люцериса посреди шелеста трав, заглушившего даже его тихую поступь, казался громовым раскатом, пугая не меньше.       Эймонд изо всех сил стиснул зубы. Почему из всех людей именно он?.. Неужели всем богам этого мира нужно как можно сильнее унизить его в глазах самого ненавистного из племянников?       Молчать, молчать и надеяться, что он уйдёт, не рискнёт будить Вхагар, решит, что Эймонд ушел к озеру, к берегу, к скалам — куда угодно, только не сюда, где он, накинув на пояс рубаху, дрожал, измученный желанием.       — Эймонд? Ты здесь? — Люцерис всё же начал обходить Вхагар, но всё ещё мог спуститься к озеру, и если он не станет оборачиваться назад, то и его не заметит. — С тобой всё в порядке? Мне показалось, что я почуял тебя.       Семеро, он же действительно чуял его точно так же, как его самого чуял Эймонд. И может выйти к нему как охотничья ищейка, выследить по запаху и заполучить свою добычу.       Имело смысл привести себя в порядок, но как? Дублет был безнадёжно испорчен, да и рубаха уже пропиталась и потом, и выступившей смазкой, как и отброшенные штаны. Только и осталось, что прикрыть всё ниже пояса да позволить волосам упасть на плечи.       — Эймонд? — оклик Люцериса прозвучал совсем рядом, видимо, он как раз дошёл до головы Вхагар.       — Не приближайся! — голос сорвался, дыхания не хватило на полноценный крик, и Эймонд жадно втянул аромат речной воды и драконьего дыма, который, несмотря на свою силу, с каждым вдохом казался только слаще и заставлял кровь, проклятую его кровь, быстрее бежать по телу.       Он наконец услышал торопливые шаги мальчишки, который, конечно же, даже не подумал прислушаться к нему. Сперва он его даже не заметил, уставившись на слабо белевшего в темноте Арракса, и только потом разглядел его в тени, щуря глаза.       — Я велел тебе не приближаться, — прорычал Эймонд, стискивая в руках тонкую ткань. — Беги отсюда, как только можешь, если хочешь встретить следующее утро.       Люцерис отшатнулся, и на какой-то миг Эймонд обрадовался, что мальчишка испугался, но тот только торопливо вскинул руки и прикрыл нос, часто вдыхая воздух ртом. Глаза его, широко распахнутые, влажно блестели на звёздном свете, и Эймонд мог разглядеть, что в них горело. И увиденное ему не понравилось.       — Ты… У тебя началось?.. — гнусаво проговорил Люцерис, не отрывая от него взгляд. — Но Эйгон говорил, что ты вернёшься домой…       — Ты можешь уже уйти?! — взорвался Эймонд — каждая секунда, во время которой он не касался себя, мучила его так, будто он горел заживо. — Прочь отсюда!       Но голос дрожал, и Эймонд и сам понимал, что силы в нём было мало. Плевать, на всё плевать, пусть только уйдёт, потому что его запах творил с ним что-то совершенно безумное, сильнее, чем в ту первую его ночь. Ему пришлось и самому закрыть лицо трясущейся ладонью, чтобы хоть немного спастись от него.       Люцерис продолжал топтаться на месте, и Эймонд, чувствуя на себе его беспокойный взгляд, подтянул ноги к животу. Член, качнувшись, коснулся живота, и он, не выдержав, коротко простонал, тут же прикусив губу.       — Я могу тебе чем-нибудь помочь? — спросил Люцерис так тихо, что Эймонд его едва расслышал за собственным сорванным дыханием.       — Только попробуй, — пригрозил он ему, вскинув голову. — Только попробуй, и я клянусь, что вырву тебе оба глаза и то, чем ты собрался помогать!       — Я не о… не об этом, — сердито сверкнул глазами тот. — Может, тебе что-то принести? Деймон в тот раз говорил про всякие… ну… — Он попытался что-то изобразить руками, хотя и так было понятно, о чём речь.       В другой день Эймонд бы с удовольствием посмотрел бы, как Люцерис ищет в незнакомом замке бордельные приблуды, краснея и позорясь перед всеми, но сейчас ему было бы достаточно, если б он просто ушёл.       — Можешь поискать, — с нарочитой покладистостью в голосе согласился он. — Было бы очень мило с твоей стороны, племянник.       Люцерис с облегчением закивал, развернулся, и Эймонд, не дожидаясь даже, пока он скроется за огромной мордой Вхагар, запустил руку ниже, потому что терпеть не хватало уже никаких сил. Вход стал настолько влажным и раскрытым, что даже усилия не пришлось прикладывать, чтобы скользнуть внутрь сразу двумя пальцами.       Стоявший в воздухе запах Люцериса делал удовольствие только насыщенней, и Эймонд сдался и вдохнул его полной грудью, пока проникал глубже. В такие ночи жар в теле разгорался от любых движений, и сложно было сказать, от чего сейчас его повело сильнее — от ощущения горячего, тесно сомкнутого вокруг пальцев входа или напротив — от присутствия внутри чего-то давящего, раздвигающего узкие стенки, будоражаще длинного.       Это, конечно, было ненадолго — Эймонд знал на личном опыте, как скоро ему станет этого мало, но позволил себе немного побалансировать на грани наслаждения, такого тонкого и острого, что можно было кончить только от него одного, если как следует сосредоточиться… Но Люцерис Веларион портил ему жизнь уже не первый год, и можно было ожидать, что он не упустит свой шанс и сегодня.       — Эймонд, — ещё тише прежнего проскулил он, вырвав его из пока что ещё чистого блаженства. — Я не могу…       «Это я не могу», — пронеслось в голове. — «Я не могу просто сесть и сделать себе хорошо, потому что ты околачиваешься тут и никак не можешь оставить меня в покое!»       Сил на то, чтобы сказать хоть что-то, не сорвавшись на постыдный скулёж, не осталось, поэтому он молча уставился на глядевшего на него с каким-то отчаянием в глазах Люцериса.       Он осторожно, неуверенно подошёл к нему ближе и опустился на колени, глубоко, почти судорожно втягивая воздух. Но не прикасался, не тянулся к нему, только сжал в руках тёмно-серую ткань своего плаща.       — Ты так пахнешь, — прошептал он дрожащим голосом. — Не могу отойти, голова кругом идёт. Я… Я могу держать себя в руках и не буду к тебе… Не стану ничего делать. Можно я просто сяду где-нибудь рядом?       — Если вырвешь себе глаза — да, — выдавил Эймонд, прекрасно понимая, что с такого положения Люцерис мог увидеть, где сейчас находятся его пальцы, опусти он взгляд ниже.       Благо, тот старательно не отпускал взгляд ниже его шеи, отчаянно краснея. Вот и сейчас, пролепетав извинения, он отвернулся от него и отполз в сторону, к своему дракону.       За это Эймонд был ему почти благодарен, но проблему того, что он мог всё слышать: и его стоны, сдерживать которые он скоро не сможет, и влажные звуки от двигающихся в выступившей смазке пальцев, — это не решало совсем.       Всё равно, гореть всему в пекле, хочет слушать — пусть слушает, пусть только держит руки при себе.       Сперва Эймонд хотел сорвать уже опостылевшую рубаху с пояса, но намокшая тонкая ткань облепила головку, и когда он попытался стянуть её, от грубоватого скольжения задрожали колени, а вход так тесно обхватил пальцы, что сдержать стон на выдохе не вышло, и ему ещё хватило стыда осознать, как развратно он прозвучал в негромких лесных шелестах.       Проклятье, о, проклятье, как же было хорошо, только бы не вспоминать о том, где он, кто он и почему всё это происходит.       Эймонд развёл ноги шире, сполз ниже и, уже не сдерживаясь, вновь провёл ладонью по груди, подцепив ногтём ставший невозможно чувствительным заострившийся сосок.       Снизу он, недолго думая, добавил ещё один палец к уже вдавленным по самые костяшки двум, и от того, как широко растянулся вход вокруг них, жарко стало даже в голове. Следующие движения вышли резче прежних, и звуки из просто влажных стали откровенно хлюпающими. Эймонд толкнулся тазом навстречу, приподнявшись на дрожащих ногах. Икры почти сводило от напряжения, но легче было умереть, чем остановиться — пальцы наконец достали куда нужно, и от удовольствия звёзды заплясали не только на небе, но и перед глазом. Стоны заглушить не получалось, и они глухо вырывались изо рта, несмотря на до сих пор закушенную губу. Сильнее, глубже — Эймонд слегка мазнул рукой по члену и опустил туда, где уже трудилась вторая, вталкивая в себя ещё два пальца. Всё — ясное небо сверху, чешуйчатый бок Вхагар, исколовшие лопатки травинки и сухой шелест хвои — ушло на второй план, оставив лишь забивший голову аромат и настойчиво трущиеся внутри пальцы. Ну же, ну же!..       От прошившего тело оргазма ноги всё-таки подкосились, и Эймонд завалился набок, выстанывая на одной прерывистой ноте нагнавшее его наслаждение, слепо потёрся о траву за неимением партнёра, к которому можно было бы прижаться и разделить отпускающий тело жар.       Впрочем, это было ненадолго. Пока что ни одна ночь не обходилась всего одним разом.       Пальцы несильно ныли, покинув совсем расслабленный, но пока хоть не откровенно растраханный вход, и Эймонд неспешно размял их, сгибая и разгибая. Они ему ещё сегодня пригодятся. Пока что стоило восстановить силы в короткой передышке — минут десять-пятнадцать, и всё начнётся заново.       Дыхание наконец улеглось, и Эймонд вновь обрёл способность воспринимать мир вокруг, и первым же делом наткнулся взглядом на елозившего в тенях Люцериса. Тот тихо шуршал одеждой, свернувшись едва ли не в клубок подобно своему дракону, и, прислушавшись, Эймонд едва не взревел от возмущения.       Этот маленький бастард ласкал себя, слушая его!       На глаза попалась маленькая шишка, дотянуться до которой не составило труда, а уж с десяти шагов он не промахнётся даже сейчас.       Люцерис только ойкнул, когда шишка прилетела ему прямо в голову, и обратил на него укоризненный взор. Эймонд действительно не понимал, как он умудрялся выглядеть воплощением невинности, когда ему это было выгодно, но он каким-то образом сделал это и сейчас, несмотря на то, что только что вытащил руку из штанов.       — Ты сказал, что ничего не будешь делать, племянник, — голос, слава Семерым, перестал срываться, хоть и немного охрип. — Как это понимать? Так надоело жить и ты просто решил найти безотказный способ свести счёты с жизнью?       Люцерис сердито поджал губы, прямо как Рейнира, когда дед начинал убеждать её в том, что она поступает неправильно.       — Я ничего тебе и не сделал, — твёрдо сказал он, сводя ноги плотнее. — Но я не могу ничего не делать с собой. Ты же не один так… У меня тоже бывают ночи жажды, пусть и не такой сильной, как у тебя.       Эймонд перевернулся на живот и аккуратно подобрал под себя ноги, чтобы сесть на колени, придерживаясь за тёплый бок Вхагар. Тело ещё мелко подрагивало, так что двигаться надо было осторожно, не торопясь.       — И что, она так удачно совпала с моей?       Смотреть в сторону Люцериса не хотелось — накатывало совершенно неуместное смущение. Одного взгляда на его тёмную макушку хватало, чтобы накатили мысли о том, сколько он успел наслушаться.       В волосы забились травинки и осыпавшаяся хвоя, коловшая плечи. Пришлось выбирать иголки из прядей, пока они окончательно там не запутались.       — Если честно… — начал Люцерис как-то скованно. — То мне кажется, что вышло наоборот.       — То есть?       — Это твоя как-то удачно совпала с моей. Она как раз должна была начаться на днях.       Эймонд опустил руки, враз потеряв интерес к волосам. Он хотел намекнуть?..       — И ты планировал переждать её здесь?       — Не совсем, я же думал, что мы будем в Штормовом Пределе. И у меня она обычно всё-таки происходит полегче. Конечно, мне хочется… — он нервно вздохнул. — Но не так, что даже голова кружится, как сейчас.       Если так подумать… Они с Люцерисом пролетали вместе полдня, а потом весь вечер просидели недалеко друг от друга. Месяц назад… Подсчитать было сложно — Люцерис и Джекейрис со дня воцарения Рейниры то и дело летали то на Драконий Камень, то на Дрифтмарк, и какая-то из ночей племянника действительно могла выпасть на день его отъезда. Да и они не так уж много времени проводили вместе в Красном Замке.       Если это именно из-за Люцериса порядок его ночей жажды сбился, то меньшего, чего этот бастард заслуживал…       Кинжал Эймонд всегда носил на поясе, снимая его лишь тогда, когда оставлять его было бы нарушением приличий. Сегодняшняя пьянка была не из таких, и сейчас он заманчиво поблескивал сапфиром в рукояти, лёжа прямо на штанах, и хватило бы всего рывка…       …но Люцерис тоже оказался внимательным, а вдобавок не был скован разнеженным удовольствием телом, и они столкнулись лбами прямо над кинжалом. Совсем не фигурально — от удара голова болезненно заныла, обещая порадовать наутро шишкой. Но это была меньшая из проблем — Люцерис всё же оказался расторопней и отбросил пояс ниже, по склону, и тот, глухо бренча, покатился к озеру.       Что же, его всегда можно было бы и придушить.       — Не надо! — прохрипел Люцерис, стоило ему стиснуть ладони на его шее. — Клянусь, я не знал, что такое возможно! Я только предположил.       — Почему ты вечно портишь мне жизнь? — прошипел Эймонд, понимая, что тот, скорее всего, говорит правду, — в Рейнириной книге ничего подобного не упоминалось.       Если так подумать, то это действительно было странно — во времена Валирии таких, как они с Люцерисом, было больше, и так или иначе каждую ночь кто-то да должен был переживать свою жажду. Если б любой перзис тянул за собой в постельное безумие любого аногар, то такие б ночи не заканчивались вовсе. Должна была быть какая-то зависимость.       — Прости! Если бы я знал, то…       — То что? — рявкнул Эймонд. — Не ошивался бы рядом?       Шею всё-таки пришлось отпустить — Люцерис, извернувшись, всё же сумел пнуть его по коленной чашечке и вырваться из хватки.       — Мне правда жаль! — едва отдышавшись, завел он снова. — Но я не специально, и ты это знаешь. Прекрати винить меня во всех своих проблемах!       — Жаль!.. — Эймонд, сморщившись, погладил колено, не пытаясь вскочить за племянником. — Ты только и умеешь, что говорить о сожалениях, но не отвечать за свои проступки.       Под пальцами будто до сих пор ощущалась шея Люцериса, бьющаяся под ними жилка, заключённое внутри дыхание. Хотелось вновь вернуть руки на неё, но не сдавить, а огладить, зайти дальше, лаская затылок и разбирая на пряди вьющиеся волосы, почувствовать вес запрокинутой головы… Эймонд вцепился пальцами в смятую траву, пережидая миг, когда возбуждение, такое быстрое и жаркое, вновь окатило тело. Он вновь сел полностью, слегка раздвинув ноги, — всё, что Люцерис мог увидеть, он уже увидел, одежда, которой Эймонд прикрывался до этого, свалилась во время их короткой стычки за кинжал.       — А что мне сейчас-то сделать? — Люцерис опустился на колени, заглядывая ему в глаз. — Я предлагаю — ты не берёшь. Что мне, пойти утопиться, чтобы очиститься в твоих глазах? С тем, что ты сейчас испытываешь, я ничем не могу помочь. Ты же и сам не говоришь.       Эймонд выслушал его тираду, не в силах сдержать горькую ухмылку. Слова оседали в полупустой от возбуждения голове, с трудом обретая смысл. Мальчишка хотел помочь? Что же, он мог придумать, как.       — А если скажу — сделаешь? — спросил он вкрадчиво. — И не будешь спорить?       Во взгляде Люцериса читалось подозрение, но желание ли отвязаться или действительно чувство вины склонило его голову в неуверенном кивке.       Ну и прекрасно.       Эймонд протянул руку, неторопливо, давая время увернуться, ласково коснулся его щеки, позволив себе насладиться его гладкой кожей, пока что даже не колющейся, провёл большим пальцем под нервно заморгавшим глазом. Но сейчас он его не интересовал. Ладонь двинулась дальше, скользнув за краснеющее ухо, всё же зарывшись пальцами в густые пряди. И правда, было приятно касаться так кого-то. Люцерису, видимо, тоже это понравилось — он слегка прикрыл глаза, не отрывая, впрочем от него внимательного взгляда, и сам приластился к его ладони.       В следующее мгновение Эймонд резко потянул его вперёд, заставив ткнуться лицом в свой живот.       — Ну так помогай, — прошипел Эймонд, пока мальчишка барахтался, запутавшись в собственном плаще. — До твоего гнилого отростка мне дела нет, но у тебя ведь есть ещё и рот. Мне нужно объяснить тебе, как сделать им мужчине приятно?       — Ты!.. — Люцерис всё же сбросил с себя его руку и поднял на него гневный взгляд, не поднимаясь с четверенек. — Ты просто!..       — Что — я? Я всего лишь делаю то, о чём ты сам просил — говорю, как ты можешь искупить свою вину. Ты же сдержишь своё слово, милорд Стронг?       Люцерис, как всегда, когда слышал своё самое нелюбимое прозвище, сердито задышал, и его сорванные вдохи оседали на коже живота, заставляя член подниматься ещё выше, едва не утыкаясь в его шею. Хотелось вскинуть бёдра и всё-таки сделать это, но Эймонд терпел, с выжидающей насмешливостью глядя на племянника.       Сбежит или останется?       Он ещё несколько секунд свербил его гневным взглядом, потом опустил его ниже — по шее, груди, животу… уже с куда большим сомнением уставился вниз, и его язык на мгновение мелькнул между сухих обветренных от долгих полётов губ.       — Я не делал этого прежде, — наконец признался он негромко. — И… И мне тоже не делали.       Надо же. Не то чтобы Эймонд удивился, что мальчишка ещё оставался невинен — на Драконьем Камне с борделями было туго, но он, кажется, и правда был готов приступить к делу.       — Не высокий валирийский и не искусство счёта, — только и ответил он. — Освоишься.       Люцерис недоверчиво свёл брови, изучая член Эймонда так, будто у него самого пониже пояса всё было иначе. Набрал в грудь воздух и тяжело выдохнул, тут же виновато поджав губы при виде прокатившейся по телу дрожи, и всё же приблизился, осторожно касаясь губами головки.       Они у него и правда были совсем обветренные, и нежную чувствительную кожу даже слегка царапали, но не успел Эймонд сделать замечание, как он набрался смелости и опустился на него ртом. Совсем неглубоко, даже почти не касаясь языком, но Эймонду хватило и ощущения нежного обволакивающего жара, чтобы откинуться на руки назад, запрокинув голову от удовольствия.       — Не так уж плохо, — сообщил он Люцерису. — Продолжай в том же духе, баста!..       Закончить фразу он не смог, захлебнувшись стоном, — или племянника так оскорбило привычное уже обращение, или он был так воодушевлён похвалой, но от того, как юрко он проник кончиком языка в устье, нежно подразнивая и без того чувствительное после пережитого оргазма отверстие, одновременно соскальзывая ниже, пальцы на ногах поджались до судорожной боли.       Слюна и смазка стекала по члену вниз, несмотря на плотно сомкнутые вокруг губы, и Люцерис попытался сглотнуть, судя по дрогнувшей глотке, но поперхнулся и тут же выпустил член изо рта, кашляя и вытирая рот.       Схватить бы его за волосы и вернуть обратно, но руки и так дрожали, грозя подломиться.       Он всё же откашлялся и, бросив очередной сердитый взгляд, аккуратно лизнул раз, другой, прежде чем повторить удачное движение, на этот раз расслабив рот сильнее и опустившись так глубоко, что слегка задел зубами, после чего вернулся к самому верху.       Эймонд сдался и опустился на локоть, всё же протягивая руку к голове Люцериса, зарываясь в густые тёмные кудри пальцами. Тот настороженно замер, но, чувствуя несильное нажатие, послушно насадился обратно, приподнялся, опять насадился… Больше помогать ему не требовалось, и Эймонд позволил себе расслабиться, пока племянник старательно осваивал искусство ублажения ртом.       И он был весьма неплох, хотя до девок из борделей ему ещё, конечно, было далеко. Но губы его, уже влажные от слюны и смазки, покрасневшие и растянутые, плотно обхватывали ствол, неглубоко проезжаясь вниз-вверх, язык легко-легко прижимался и скользил вдоль. Люцерис осторожно положил ладонь ему на бедро, придерживая движения, опустив вторую на втянувшийся от щекотки живот, сверкнул глазами и внезапно втянул член так плотно, что Эймонд почувствовал, как ствол обтянули щёки, лаская его нежной внутренней частью.       — А ты хорош, — простонал Эймонд, продолжая держаться за его голову, просто не в силах разжать пальцы. — Видимо, и впрямь сын своего отца!       Люцерис зарычал, стискивая пальцы на бедре так сильно, что должны были остаться синяки, и от вибрации внизу живота тонко задрожало в ответ. Его рука мешала вскинуться, толкнуться сильнее, но он задвигал головой сам, и от одного лишь вида его ритмично поднимающейся и опускающейся тёмной макушки стон, громкий, долгий, несдержанный, сорвался с губ сам.       Стало уже всё равно на всё: на себя, на то, кем был Люцерис, на лежащих рядом драконов, на завтрашние полёты. Эймонд отпустил голову племянника, наконец поймавшего нужный ритм, и дрожащими пальцами толкнулся внутрь себя, добирая ощущений. Пусть только не останавливается, и, может, этого даже хватит!..       При очередном движении Люцерис задел подбородком его руку и тут же остановился. Наслаждение слишком туманило взгляд, и Эймонд мог только почувствовать, как тот втянул воздух, а потом его дыхание спустилось ниже, ниже, пока не коснулось уже подрагивающей от напряжения кисти.       Неловкое, мягкое прикосновение языка к откровенно мокрым складкам входа окончательно смыло последние заслоны сдержанности, но дыхания хватило только на сорванное «Ещё!», после которого Люцерис, обхватив руками его бёдра, вжался ртом в заласканный вход, тесня языком пальцы, ныряя между ними в набирающих смелость движениях.       Семеро, Семеро, почему же среди вас нет того, кто покровительствует блуду? Среди богов Старой Валирии такие должны были быть, но сейчас Эймонд с трудом помнил своё имя, что уж говорить о чужих? Но если такой бог существовал, то сейчас он был готов молиться ему, чтобы Люцерис не прекращал, это было лучше тех штучек, которые приносили ему в прошлую ночь, потому что ни одна из них не умела так настойчиво и сладко толкаться внутрь.       Удовольствие нарастало и сделалось таким острым, что уже становилось мукой, и стоны, которыми он награждал своего случайного любовника, тоже были исполнены ею. Эймонд слышал себя будто со стороны, но заставить молчать не смог, даже когда разобрал в них имя.       Ещё бы немного!.. Толще и твёрже, но он и так всунул в себя уже четыре пальца.       Эймонд с трудом сфокусировал взгляд на трудящемся у него между ног Люцерисе. Глаз наполнился слезами, и его фигура никак не могла сложиться, позволяя увидеть только отдельные вспышки. Чёрные кудри. Закрытые веки со слипшимися, влажными ресницами. Соскользнувшая с его бедра рука, которая тут же нырнула под пояс штанов.       И правда, пронеслось в голове туманной вереницей. Он же сам сказал, что эта ночь и для него была наполнена телесным голодом. Пусть Люцерис был младше, но он был мужчиной.       На секунду в голове вспыхнули собственные слова о том, что он собирался сделать с Люцерисом, пусти он в ход что-то помимо рта и рук, но жар в теле никак не мог раскрыться полностью, только распалял всё сильнее, и как бы старательно племянник не вылизывал его, как бы глубоко и сильно не двигал пальцами он сам, этого было мало, так мало, что даже мысли о гордости, о каких-то крохах чести, которые он ещё не успел растоптать этой ночью, были сожжены в его пламени.       Люцерис тем временем ласкал себя всё яростнее, начал постанывать сам, и от того, как он вжимался между ягодиц языком, ртом, упирался носом, совершенно не стесняясь издаваемых хлюпающих звуков, собственнически сжимал пальцы на бедре, уже расцвеченном небольшими синяками, решение пришло само.       Собрав силы для последнего на сегодня рывка, Эймонд упёрся Люцерису в плечо, заставив отпрянуть. Он поднял лицо, растерянно приподняв брови, и потёрся щекой о бедро, не отрывая внимательного взгляда.       Бастард! Все бастарды рождены от похоти и греха, только этим и можно было объяснить то, что Эймонд на него польстился.       Он толкнул его сильнее, и Люцерис с обиженным возгласом упал на спину.       — Что тебе опять не нравится? — он вытер мокрый рот рукой, той самой, которой цеплялся за его ногу. — Я и так делаю всё, чего ты хочешь!       — И будешь делать дальше.       Мальчишка вздрогнул, с непониманием уставившись на его дрожащие руки, опустившиеся на пояс его штанов и торопливо расслабляющие завязки, и осознание настигло его только тогда, как Эймонд выпростал из них его собственный член.       — Ты не говорил, что мне нельзя себя трогать! — он попытался прикрыться ладонями, но Эймонд отбросил эту смехотворную преграду и одним, ладным движением перетёк на его колени, рассматривая то, что могло уже наконец насытить его проклятую кровь, — не слишком велико, не слишком мало, в самый раз. — Эймонд… Эймонд!       Он казался испуганным, его карие глаза раскрылись так широко, что Эймонд на какой-то момент даже усомнился в том, что это он сейчас так сладострастно вылизывал его, не испытывая ни капли стеснения, и только потом вспомнил, что обещал оторвать племяннику его мужское достоинство вместе с глазами, если тот рискнёт пустить его в ход.       — Утихни, — на него и самого накатило какое-то странное спокойствие, будто разум уже понимал, к чему всё идёт, и не видел смысла вновь окунаться в тревоги и самоедство. — Замолчи.       Щенок послушно — всегда бы так! — утих, с каким-то непонятным выражением лица наблюдая, как Эймонд придвинулся ближе. Сладко вздохнул, когда он взял его член в руку и вдумчиво огладил рукой, распробывая его нежную шелковистую кожу. Опустил руки на его бёдра, когда наконец понял, чего Эймонд хотел, в попытках оттолкнуть.       — Ты же!.. Ты же не хотел! — простонал он. — Ты меня завтра за это убьёшь, Эймонд!       — Сможешь держать себя в руках — не убью, — наверное, наверное. — Просто держи этой ночью своё семя при себе, бастард, и язык за зубами — после.       Сопротивлялся он недолго, стоило только члену упереться в уже растянутый, открытый вход, как руки Люцериса, прежде старавшиеся его оттолкнуть, сжались сильнее, и он сам несдержанно толкнулся навстречу.       От ощущения горячего, почти обжигающего, раздвигающего вход члена, силы окончательно оставили Эймонда, колени подогнулись, и он едва успел опереться о землю руками. Изогнулся в пояснице, чтобы пропустить его глубже, пока не понял, что уже ощущает ягодицами грубые швы на так и не спущенных ниже штанах.       — Эймонд, — сдавленно прошептал Люцерис. — Ты такой… — он не закончил, закусил губы, но стона не сдержал.       Всё ощущалось правильно. Как впервые оседлать Вхагар и почувствовать бьющий в лицо ветер.       Эймонд приподнялся, немного, но и этого хватило, чтобы задрожать от невыносимого чувства скольжения. Люцерис вторил его тяжёлому дыханию, беспокойно водил ладонями по его ногам, но не сбивался сам на торопливые толчки, уловив навязываемый ему ритм.       Неспешно, медленно, с каждым разом выпуская всё больше, чтобы потом опуститься сильнее и глубже.       — Эймонд…       Эймонд покачал головой, отказываясь что-либо говорить. Было хорошо, так невыносимо хорошо, что даже начнись сейчас второй Рок, он бы этого даже не заметил.       — Пожалуйста… Пожалуйста!..       От матери ли он нахватался, переходя на валирийский в постели? Эймонд слабо рассмеялся и откинулся назад, позволяя звёздам омыть его тело своим светом, сорвал и без того сбившуюся повязку с лица. Волосы распустились уже давно, и без хоть как-то сдерживающей их повязки, свободно рассыпались по плечам. Люцерис под ним простонал совсем потерянно, заизвивался, как Вхагар днём.       — Прекрати так делать! — почти прокричал он. — Я так не выдержу!       — Я сказал тебе заткнуться, — завязать бы ему рот, чтобы не отвлекал.       Чем болтать, лучше бы помогал. Эймонд схватил его руку, едва разжав сведённые пальцы, и положил на свою грудь. Провёл по ней, положив свою ладонь сверху. Рука Люцериса слегка подрагивала, не рискуя надавить как следует, но Эймонду хватило и ощущений его шероховатой кожи, загрубевшей от рукоятей седла и меча. В кои-то веки к нему прикасался кто-то ещё.       Люцерис задел большим пальцем сосок и вздрогнул от этого едва ли не сильнее его самого. Неуверенно очертил его, слегка надавил, вжался ногтём, почти причиняя боль. Но от этого возбуждение будто стрельнуло от живота к груди молнией.       — Сожми.       Вместо этого Люцерис только подкинул его выше на бёдрах, чудом не выбив его из равновесия, и проникая так глубоко, что крик вырвался и у Эймонда.       Семеро! Он судорожно перевёл дыхание, не находя в дрожащих ногах сил приподняться для очередного движения, и завалился вперёд, опускаясь на локти. Лицо Люцериса оказалось совсем близко, и его частое дыхание, сбивавшееся на поскуливающие стоны, осело на его губах.       — Толкайся сам, — прошептал Эймонд, как только отдышался.       — Я не смогу…       — Заткнись и делай, — ну почему он постоянно пререкался?       Мокрые ресницы, слипшиеся стрелочками, часто-часто затрепыхали — Эймонд почувствовал, как Люцерис, упрямо сжав губы, согнул ноги в коленях, упираясь в землю, и осторожно толкнулся. Не под тем углом, и пришлось подстраиваться самому, изгибаясь до тех пор, пока член не ткнулся именно туда, куда нужно.       — Вот так, так, да!.. — Эймонд вцепился пальцами в траву, выдирая её с корнем.       Новая поза, когда Люцерис всё же начал отрывать задницу от земли и двигаться как следует, оказалась даже удачнее прежней. Толчки вышли не столь размашистыми, но более глубокими, наполняющими тело дрожью. Членом Эймонд тёрся об обнажившийся живот Люцериса, и всё это заставляло сорвано стонать прямо ему в ухо, особенно, когда тот накрыл ладонями его ягодицы, раскрывая его сильнее.       — Продолжай!..       — Я стараюсь!.. Но не… Долго не… — Люцерис задыхался и сам, тыкался губами ему куда-то в щёку, грея дыханием разорванную глазницу. — Пожалуйста, Эймонд, я правда!..       Как же много он болтал! Эймонд зарылся лицом в его растрёпанные волосы, судорожно втягивая его запах. Люцерис начал вталкиваться особенно яростно, теряя ритм, но это уже не имело значения, потому что ни ритма, ни мыслей не осталось у него самого. Почти, почти!..       — Эймонд! — почти прорыдал Люцерис и внезапно попытался скинуть его с себя, упёршись руками в живот и пытаясь завалиться набок.       Но Эймонд был тяжелее, и попытки племянника сбросить его не увенчались успехом, он только сжал его сильнее. И после следующего норовистого толчка отчаявшийся Люцерис просто укусил его за щёку. Почти у самой глазницы.       Эймонд понимал, что кричит, кричит ненавистное годами имя, но не мог заставить себя замолчать. Мир почти перевернулся, потому что вместо травы и волос он видел звёздное небо, смутно осознавая, что у него всего лишь закатился глаз. Между ног, в животе, в груди — тлевший всю ночь жар раскрылся нестерпимым пламенем, и ему только и оставалось, что гореть в нём, пока тело ломало в иссушающем оргазме.       Люцерис что-то стонал, тоже кричал, но слова не складывались, и он только почувствовал, как тот напряжённо замер, всё же вцепившись в него дрожащими пальцами, после чего устало опустился на землю.       Ночь жажды подходила к концу, безумная больше прочих. И когда последние её искры оставили Эймонда, сил хватило только на то, чтобы завалиться вбок, позволив выскользнуть опавшему члену. Сон и усталость навалились тяжёлой пеленой, и если что-то вокруг и происходило, этого Эймонд уже не видел.