Кровь моя

      Глазница ныла — не так, как обычно, просто тоненько и неприятно ныла от того, что Эймонд лежал, уткнувшись в постель именно этой частью лица, отчего камень неприятно упёрся в край.       От этой боли он и проснулся, выругался, обнаружив, что ко всему прочему ещё и ужасно замёрз, — ноги едва не заледенели, открытые всем ветрам, а одеяла, какого-то куцего и странного на ощупь, не хватало, чтобы их укрыть.       В Штормовом Пределе он, в конце-то концов, или в бедняцкой хижине?       Эймонд еле-еле разлепил глаз, первым делом видя над собой бледно-розовое рассветное небо — широкое, бескрайнее, взрезанное лишь тонкими сосновыми верхушками, с россыпью тускнеющих звёзд. Из окна такого не увидишь.       Вскочить не вышло — Эймонд нащупал под собой только мятую траву и сухую хвою, исколовшую кожу, а кровать такая “постель” заменяла слабо. Тело ломило так, будто он был столетним старцем или избитым мальчишкой из Блошиного Конца. Что вчера произошло и почему он спал на земле? Выпил он не так уж много.       Кожу зябко обдул ветер, стоило только ему сесть, и только после этого Эймонд осознал, что вдобавок ко всему он ещё и голый. Совсем — прикрыт он был только смутно знакомым красным плащом с ромбовидным узором. Даже привычной плотной повязки, надёжно удерживающий камень внутри, на лице не было, оттого и разнылась глазница.       Воспоминания возвращались так неохотно, будто вчера он пил не хуже Эйгона, хотя голова вроде бы не болела. Пьянка в Закатном Замке, пролившееся на платье вино, шелестящие сумерки в сосновом перелеске и спящая Вхагар, жаркое, жаркое, жаркое…       Проклятье!       Последние сонные мысли смыло нахлынувшими ужасом и гневом. Как он мог такое допустить? Как мог так пасть? Проклятье, проклятье…       От осознания перехватило дыхание, горло словно стиснуло чьей-то безжалостной рукой, и никак не получалось сделать вдох, только бессмысленно хватать ртом воздух.       Пошатываясь и силясь сделать хотя бы вдох, Эймонд заставил себя подняться, и пусть тело прострелило болью, она-то и помогла наконец задышать нормально. Уставшие, перенапряжённые бёдра, ноющая поясница, затёкшая шея — всё стоило одного-единственного глотка воздуха.       Колено предательски подогнулось, и Эймонд едва успел опереться о подвернувшийся чешуйчатый драконий бок. Белый.       Он огляделся в поисках всадника Арракса, и тот обнаружился у самых ног — крепко спящий, с нахмуренным лицом, обхвативший себя руками в тщётной попытке согреться. Ну да, свой плотный плащ он отдал ему, хоть на это хватило совести.       Пнуть его хотелось просто нестерпимо, не шутя и не играясь — так, что раздробить кости, выбить зубы, отбить ему все органы, которые только получится, и останавливало его только то, что без сапог проделать это было бы затруднительно, он скорее отбил бы себе пальцы. А до сапог ещё надо было дойти — вчера он сбросил их первыми, и сейчас они сиротливо валялись около непоправимо испорченного дублета и сброшенных штанов.       Один осторожный шаг, другой… Между ног, там, где Эймонд вчера, гореть ему в пекле, так славно развлёкся, как ни странно, почти не болело, немного тянуло, да и только. Куда хуже пришлось, казалось бы, тренированным ногам, но, наверное, винить в этом стоило сон на земле, укрытой лишь травой да хвоёй. Если немного размяться, должно пройти.       Одеться. Сперва одеться.       Штаны, пусть и немного испачканные, надеть он смог — не то чтобы он сам был сильно чище, хотя бельё пришлось брезгливо бросить в сторону. Между ягодиц было неприятно липко, кожу словно стянуло плёнкой, и за горячую ванну с мирийскими благовониями он был готов заплатить любую цену. Но пока что сошло бы и озеро.       И дублет, и рубаху тоже оставалось только выкинуть, а ещё лучше сжечь. Не нужно было присматриваться, чтобы понять, в чём они оказались изгвазданы.       За спиной, видимо, разбуженный его сборами, завозился Люцерис, и Эймонду пришлось выпрямиться и медленно прочитать про себя молитву Семерым. Во-первых, это просто успокаивало, во-вторых, мудрость и терпение ему сейчас не помешают. От одних только шорохов едкая ярость подкатывала к горлу, требуя выплеснуться ядовитыми словами, но пока что было не время. Пусть копится.       — Прости меня.       Голос у него был немного охрипший — ото сна ли или от вчерашних безумств? Эймонд ещё не раскрывал рта за это утро, но подозревал, что прозвучит ничуть не лучше. Потому промолчал, продолжая закреплять застёжки на штанах, выскальзывающие из одеревеневших от гнева пальцев.       — Я должен был вчера проявить большее благоразумие… и терпение, — слова звучали скорее заученными фразами, вбитыми в голову мейстерами, но в общем-то Эймонду было плевать, насколько бастард был искренен в своих извинениях. — Как я могу загладить свою вину перед тобой?       Вчера назаглаживал. Если бы сейчас перед ним возник маг, как в детских сказках, и предложил стереть память в обмен на оставшийся глаз, Эймонд согласился бы, не задумываясь. Но, увы, из магии были только драконы, а подобного они не умели.       Хуже всего было то, что бастарда даже не в чем было толком винить, разве что в том, что он вообще пошёл его искать, да и ещё и нашёл. Потому что всё остальное Эймонд у него вытребовал сам.       Утопиться бы. Нет, сперва утопить его, а потом себя. Прямо как в тех девичьих романах, которые читала мама иногда.       — Эймонд, — немного настойчивее произнёс Люцерис. — Мне правда жаль, что так вышло. У меня не было цели обойтись с тобой как-то недостойно.       Это и впрямь было смешно, можно подумать, что Эймонд — опороченная девица.       Но каков же сестрин щенок был двуличный! Вчера тявкал как уличная шавка и лизался как она же, а сегодня строил из себя рыцаря.       Мысли носились по кругу, наслаивались друг на друга, как металл при ковке, но разящего меча из них не получалось. Только сумбурная, невнятная ярость, которая ничем хорошим закончиться не могла. Она рвалась изнутри, заставляя дрожать руки от напряжения, обжигала язык сдерживаемыми словами, и будут Семеро свидетелями — Эймонд держался как мог.       — Я… буду готов взять на себя ответственность, — голос Люцериса зазвенел от напряжения. — Если так случится, что ты… что мы… если выяснится, что у этой ночи будут… последствия…       Последствия?       От одного-единственного слова ярость ненадолго отхлынула, обнажив кристально-чистый ужас.       — Что ты имеешь в виду?       Голос ожидаемо сел, но сейчас уже стало всё равно.       Люцерис смотрел на него с непониманием, комкая в руках поднятый плащ.       — Ну… Мы же вчера… Между нами была близость, — осторожно сказал он, медленно и стыдливо алея ушами.       — Я не удивлён, что твоя матушка не удосужилась объяснить тебе, как появляются на свет дети, — фыркнул Эймонд. — Она сама явно об этом знает немного, судя по вашему виду. Но уж Деймон тебе разве не говорил?       — Не говори так о моей матери. — В глазах Люцериса тлела угроза. — Она и твоя королева тоже.       — И сестра к тому же, хотя об этом мало кто помнит. Но если никто из твоей семьи так и не рассказал тебе — чтобы зачать дитя, нужно оставить в девке или… в общем, оставить внутри своё семя.       — Я не идиот, — огрызнулся он, слегка отступая назад и пряча взгляд. — Потому и попросил прощения за нехватку терпения. Но знаешь, ты тоже виноват!       — В чём это?       Его охватило нехорошее предчувствие. Но он не помнил вчера, чтобы Люцерис успел… Нет, абсолютно точно, когда он полез кусаться, всё ещё было в порядке.       — Я говорил тебе, что долго не продержусь, а ты только сказал заткнуться! И потом — я пытался выйти, но ты же мне не дал! Ты мне чуть ребра не переломал!       И жаль, что не переломал.       Люцерис сорвался на крик, но самому Эймонду хотелось заорать не меньше. Из просто ужасной ситуация стала откровенно кошмарной.       Он в несколько широких шагов добрался до племянника, который даже не попытался убежать — набычился и перехватил его руки, уже привычно тянувшиеся к шее.       — Одна вещь, от тебя требовалась лишь одна вещь, — Эймонд усилил нажим и отбросил его руки, в итоге хватая его за грудки. — И ты даже этого не смог!       Мальчишка, юркий, как морской гад, извернулся и выскользнул из его хватки, тяжело дыша и гневно сверкая глазами.       — Это было нелегко вообще-то! — прокричал он ему в лицо, яростно кривясь. — Хотя откуда мне знать — вдруг ты и сам об этом понятия не имеешь!       — Уж достаточно, чтобы понимать, что это возможно!       — Ну прости, у меня это было впервые! Я и так старался, но что я мог сделать, когда ты был такой к… — он осёкся и отвернулся.       Повисшая тишина на несколько секунд зазвенела так, что стало почти больно ушам, прежде чем её разбавил тихий шум прибоя.       — Какой?       — Ты понял уже, зачем спрашиваешь? — прошептал Люцерис, стоя полубоком и глядя куда-то в землю.       — Красивый? — оскалился Эймонд. — Думаешь, что такая жалкая лесть меня разжалобит?       Губы Люцериса горестно изогнулись, а взгляд угас, будто мальчишка враз растерял весь свой запал.       — Почему ты постоянно предполагаешь худшее? — он покачал головой. — Да, ты был очень красивый. И мне было очень хорошо. Это же тебя не оскорбляет.       — Меня оскорбляет то, что это вообще случилось. И то, что я оказался вынужден провести эту ночь с тобой. Ты ещё жив только потому, что моя мать расстроится, убей я тебя, так что помолись Семерым и поблагодари их за её милосердие.       Люцерис опустил голову, сверля взглядом собственные сапоги — хорошие, крепкие, в других на драконе просто не полетаешь толком. И молчал всё то время, пока Эймонд с руганью забирался на Вхагар, чтобы забрать из седельных сумок чистую одежду, только мял свой плащ в руках.       — Я схожу к озеру. — Эймонд брезгливо повёл плечами, спрыгнув на землю, — помыться хотелось нестерпимо. — А ты сходи и найди мейстера, чтобы не иметь дела с… последствиями.       Люцерис наконец ожил и перестал корчить из себя обиженное изваяние.        — Лунный чай?       Напряжение в его голосе даже заставило Эймонда вновь одарить его взглядом. Неужели эта мысль действительно его расстроила?       — Ты же не рассчитываешь, что я оставлю твоё отродье?       — Только хотел предложить сам, — он скривил губы в ядовитой усмешке. — Не хотел бы подарить тебе бастарда.       Не дожидаясь ответа, он развернулся и резкой походкой припустил в сторону замка, всей своей фигурой излучая обиду. Ну и пусть катится, лишь бы принёс. Эймонд поправил на голове запасную повязку — надевать вчерашнюю, всю ночь провалявшуюся на земле, он не рискнул.       Небо постепенно светлело, из бледно-розового на востоке становясь ослепительно-золотым — солнце уже дотянулось лучами до башен Закатного Замка, но долина ещё тонула в утренних тенях. От озера тянуло прохладой, а его густо-синие глубины казались бездонными провалами, в которых спали долгим, беспробудным сном морские чудовища.       Эймонд с остервенением стянул с себя грязную одежду, бросил её на траву — пляжа у озера почти не было, только узкая полоса светло-жёлтого песка в пару шагов шириной. Он вошёл в озеро, ёжась от холода, но не разрешил себе трястись на мелководье — всякий выросший у моря знает, что чем быстрее окунёшься, тем быстрее привыкнешь.       Ни мыла, ни скребков — зайдя в воду по пояс и окатив себя водой по самые плечи, пришлось мыться без ничего, как распоследнему крестьянину. Эймонд так яростно тёр липкие, испачканные бёдра с высохшими потёками смазки, что едва не расцарапал их в кровь. Он бы и остальные, более грязные места потёр бы так же, но кожа там была так чувствительна, что пришлось вымывать следы ночных безумств осторожно, с ненавистью осознавая, что мальчишка действительно не смог сдержаться.       Лучше бы он вывалялся в драконьем дерьме.       Он тёр и тёр себя, сетуя на отсутствие мыла, и пах уже разве что собой да озёрной водой, но ему до сих пор мерещился осевший на коже запах пота, смазки и семени — телесный запах, аромат греха и порока. Стереть память так же легко, как грязь, не получалось, и это злило, злило, злило так, что дрожали пальцы. От тянущей от воды прохлады только живее всплывал в мыслях ночной жар, и воспоминания расцветали всё ярче, из отрывистых картинок превращаясь в грандиозное полотно.       Каждое сорвавшееся вчера “ещё” и “да” жгло теперь язык и рот. И такими же ожогами ощущались на теле места, где его касался Люцерис, — ягодицы, поясница, бёдра, живот, грудь…       Эймонд торопливо вскинул руку и потёр будто вспыхнувшую от одних воспоминаний грудь сердитым движением, не обратив внимания на налипший на ладонь песок, поднятый со дна его купанием. Сосок (вдавленный ноготь, вспышка боли — и удовольствия, такого острого, что он захотел, чтобы его сжали, оттянули, укусили!..) царапнуло, но он, не обращая внимания, провёл рукой ещё раз, и не сдержал вскрика, когда нежную кожу действительно кольнуло.       Ранка была маленькая и едва кровила, но эта боль была неприятной и тянущей.       Единственное желание, которая она вызывала, — прекратить её, заглушить и забыть.       Почему когда он пытался очиститься, тело встречало боль с нежеланием и отторжением, а когда он предавался греховным телесным порокам — отзывалось на неё удовольствием и радостью?       Кровь, капельками оставшаяся на пальцах, казалась совсем обычной — ни вкраплений черноты, как у драконов, ни огненных искр. Так почему она имела власть мучить его так сильно?       Эймонд нырнул с головой.       Под водой было темно, даже если оставить глаз открытым. Чёрный провал дна, начинавшийся всего в паре шагов, наверное, был непрогляден, даже когда солнечные лучи падали прямо на озеро, что уж говорить об утреннем свете.       Волосы взвились вокруг головы причудливыми серебряными водорослями, мешая и без того скудному обзору, и Эймонд проплыл вперёд, позволяя течению отбросить их назад.        При виде открывшейся под ногами бездны его на мгновение охватил страх. Сосущая темнота была почти той же, которая навсегда осталась запечатлена в его левом глазу, и видеть её правым было неправильно… и пугающе.       Он подплыл ближе — уж плавать он умел хорошо, как и всякий ребёнок, выросший в Королевской Гавани, — и замер прямо над провалом, у самого края. По спине пробежал холодок — не только от страха, древнего, как сама смерть, но и от ледяного холода, поднимавшегося от самого дна. Хорошая вышла бы сказка, пронеслось в голове, для Джейхейриса и Джейхейры. Про чудовище о ста щупальцах, сидящего в пучине и хватающего зазевавшихся пловцов, утягивающего их вниз, туда, где нет ничего, кроме темноты.       А может, эта бездна вела прямо к пучинам Неведомого? И он сам привёл Эймонда сюда, чтобы покарать за проявленную им этой ночью похоть?       Стоило ли ему пойти к нему навстречу и принять своё заслуженное наказание, опустившись во тьму?..       Ну уж нет. Эймонд тряхнул головой и поднял её вверх, туда, где солнечные лучи робко стелились по поверхности воды.       Его сестра нагрешила куда больше него, прижила троих детей вне брака — а всё ещё ходила по этой земле, и казалось, что никакие Семеро над ней не властны, так она вгрызлась в Железный Трон, что казалось, будто зубы у неё были даже в том месте, которым она на него уселась.       Так неужели он сам хуже неё? У него всё ещё есть сестра с племянниками, мама, и случившееся, конечно, требует покаяния, но никак не ухода в холодные преисподние Неведомого. Ему ещё есть что защищать.       Эймонд вынырнул, глотнул с удовольствием воздух, чистый, морской, будто наполненный утренней зарёй, и поплыл обратно к берегу. Мышцы неприятно ныли, но он заставил их работать, напрягаться, преодолевать свою слабость, и боль в них наконец стала правильной, приятной, как от всякого труда.       Выбравшись на песок, он не стал одеваться сразу — положить с собой полотенец он не подумал, поэтому сперва предстояло обсохнуть, благо, солнце наконец разошлось, и крохотный пляж загорелся жёлтым золотом. Эймонд скрутил мокрые волосы в небрежный узел и закрепил старой Хелейниной шпилькой, прихваченной из сумки, — совсем простой, серебряной, без камней и резьбы. Голову тяжело оттянуло, но по крайней мере холодные влажные пряди не липли к коже.       Издалека донеслась знакомая лёгкая, неровная поступь и клёкот Арракса. Надо же, Люцерису хватило часа. Интересно, что он наплёл замковым мейстерам?       Торопливо одеваться, будто застигнутая врасплох селянка, Эймонд не стал. Ничего нового он ему не покажет, сохнуть ему ещё долго, а пялиться на него щенок не посмеет.       — Выпей только половину, — Люцерис обошёл его со спины и, помявшись, присел рядом, протягивая ему заткнутую пробкой непрозрачную бутыль. — Мейстер спросил, крупная ли девица или не очень, я сказал, что не знаю.       Эймонд открыл бутылёк и заглянул внутрь — он был полон до самых краёв и грозил перелиться через них при первом же неосторожном движении.       — Мог бы и описать примерно. — Он с сомнением принюхался, но от настоя так разило мятой, что все остальные запахи за ней скрадывались.       — Таких высоких тут, кажется, нет, а я боялся промахнуться. — Люцерис загрёб в ладонь сухой золотистый песок и кинул в воду. — Поэтому сказал, что меня послал за чаем Эйгон, а саму девицу я не видел. Так что мейстер сказал, что если девушка ростом с меня и худая, то хватит и трети. А если ростом и толщиной с сира Лорека — ты его видел вчера, такой огромный с рыже-седой бородой, — то можно и всю.       Тянуть не имело смысла. Эймонд сделал первый осторожный глоток, и терпкая медовая сладость его обнадёжила, так что нужную половину он выпил легко. Питьё оставило горьковатое послевкусие, которое мёд уже не мог перебить, и опустилось внутрь. Вот и славно.       Он развернулся к солнцу спиной и перекинул волосы на плечо, остро жалея, что не дракон и у него нет внутреннего огня, которого бы хватило, что высушить кожу за считанные минуты. От озера по-прежнему тянуло холодком, так что он уже начал потихоньку дрожать, но упорно ждал, пока хоть немного подсохнет.       — Я тогда пойду, — Люцерис поднялся и отряхнулся от песка, будто нарочно сыпя его на Эймонда, и тот обжёг его возмущённым взглядом. — Сир Эйтан сказал, что мы можем особо не торопиться и вылететь к обеду — вороны с материка и от дедушки задерживаются, но он надеется, что они вот-вот прилетят, и мы успеем обновить наши маршруты… Всё в порядке?       Он спохватился вовремя, потому что этот же вопрос Эймонд задал себе мгновением раньше. Дрожь охватывала его всё сильнее, какая-то неправильная, нездоровая, лихорадочная, сдавила горькой судорогой горло, и прежде, чем Эймонд успел что-либо понять, лунный чай подкатил к самому горлу. Он едва успел ринуться вперёд и опереться на руки, как его вывернуло только что выпитым настоем, и Эймонд не сдержал надрывного кашля, пока его тело прогоняло из себя отраву до последней капли, после чего глотку напоследок сдавило особенно сильным спазмом, и приступ окончился так же внезапно, как и начался.       Несколько судорожных вдохов ушло на то, чтобы осознать, что его действительно перестало выворачивать, ещё несколько — на то, чтобы восстановить дыхание. На седьмом Эймонд осознал, что на его спине лежала рука Люцериса, а сам племянник разве что не заглядывал к нему в рот. Впрочем, поймав недружелюбный взгляд, он понятливо отодвинулся.       — Мне кажется, что не помогло.        Какой догадливый! Эймонд сплюнул горькую слюну и, поморщившись, достал вновь уже знакомый, но теперь внушавший куда большие опасения бутыль. От одного взгляда на него будто начало печь в груди.       — Значит, будем пробовать до тех пор, пока не получится.       — Может, не стоит? — Люцерис глядел на него с не меньшим сомнением. — Вернёмся в Штормовой Предел, мейстер Баратеонов должен быть более опытным…       — Я не знаю, когда мы туда вернёмся, и в этом ли вообще дело.       Больше мёд не перекрывал горечь трав лунного чая, а может, он просто теперь знал, что за ним скрывается. Сам напиток будто стал гуще, и ему пришлось прикладывать усилия для каждого глотка. На последнем горло опять начало сводить, но Эймонд из последних сил протолкнул, иначе не сказать, питьё, и отбросил пустой сосуд.       На этот раз дрожи и трясучки не было, напротив, жар в груди разгорелся так, что Эймонду на миг даже показалось, что у него изо рта идёт дым. Тошнота не возвращалась, к счастью, но где-то под кожей будто текла магма, как в вулканах Драконьего Камня. Странное было чувство, но совсем не болезненное. Сердце забилось быстрее и жар разгорелся совсем ярко.       — Теперь как? — Люцерис беспокойно оглядел его. — Не тошнит?       — Кажется, нет. — Эймонд озадаченно сглотнул.       Во рту по-прежнему было горько, но как-то иначе, будто он надышался дымом от костра, а во рту осел пепел. Он несколько раз кашлянул, прогоняя странное чувство внутри, и вроде бы стало полегче.       По крайней мере, лунный чай остался в нём, и Эймонд надеялся, что он поможет ему не допустить, чтобы эта ночь пустила в нём свои корни.       Возвращались они вдвоём, но молча. Эймонд распустил волосы, чтобы они высохли на лёгком ветерке, и шёл, не обращая внимания на плетущегося за ним племянника. Тот тоже не демонстрировал желания общаться, только косился временами и сжимал пальцами уже измятые края своего плаща.       В Закатном царили такие же вялые сборы. После вчерашней пьянки сонные и какие-то уставшие даже на вид мужики уныло натачивали оружие, снулыми мухами ходили по двору, будто не зная, куда себя деть. На их фоне Джекейрис казался вспышкой молнии, столько в нём было жизни, когда он выскочил им навстречу из дверей замка. В кулаке он держал смятое письмо, которое торжествующе выбросил вверх, едва завидев брата.       — Письмо из Королевской Гавани! — крикнул он, оборачивая на себя взгляды. — Люк, у нас с тобой родилась сестрёнка!       Что же, новость была неплоха. Если Рейнира разродилась нормально, то это означало, что она прекратит удерживать супруга подле себя, и это скучное патрулирование мирных вод подойдёт к концу.       — Мама и Деймон назвали её Висеньей! — Джекейрис подбежал, схватил брата за плечи и радостно засмеялся. — Мейстер Герардис пишет, что мама в порядке, просто очень устала, и девочка маленькая, но вроде здоровая.       Его сияющий взгляд настиг Эймонда, и он не успел понять, как Джекейрис приобнял за плечи и его, приговаривая что-то про “твоя племянница”, а потом побежал дальше. Не иначе как радовать и Эйгона, который и это сочтёт за повод отпраздновать добрым вином.       Люцерис, слегка ошарашенный, но весь будто засветившийся изнутри, разгладил смятое письмо, всученное ему Джекейрисом, и заскользил взглядом по строчкам.       — Мейстер Герардис говорит, что Деймон отправляется завтра, — наконец озвучил он самое важное. — За нами залетать не будет, чтобы не терять время, велел вылетать завтра с утра пораньше на Эстермонт, встретимся с ним там же.       — Хоть одна хорошая новость.       Во взгляде Люцериса читался укор.       — У тебя родилась племянница. Чем не славная новость?       — Вас и без того больше нужного, — Эймонд ухмыльнулся, глядя на нахмурившегося племянника, но тот не замедлил с ответом.       — Как бы не стало ещё больше твоими стараниями, дядя, — усмешка Люцериса казалась на его лице какой-то чужой, не иначе, как нахватался у Деймона.       Впрочем, ему ещё многого не доставало для того, чтобы позволить себе так же провоцировать людей. Вот и сейчас, стоило Эймонду затащить его в тёмный сарай и прижать к стене, как напускная бравада схлынула с него в мгновение ока, оставив только щенячью злость.       — Если хоть кто-то узнает, — Эймонд шептал совсем тихо, но знал, что Люцерис его услышит, — если ты хоть кому-то проболтаешься, я клянусь, детей у твоей матери снова станет пять. И я уж постараюсь сделать это так, чтобы ей осталось сетовать только на одну лишь жестокую судьбу.       — Мне нет интереса кому-то рассказывать, — выдохнул Люцерис. — Я уже дал слово, что никто об этом от меня не узнает.       — Я тебя предупредил. — Он отпустил его и шагнул назад, поправляя кинжал на поясе. — А теперь сделай весёлый вид и постарайся не попадаться мне на глаза до завтрашнего утра. Раз уж у нас день хороших новостей, не хочу портить себе настроение перед Ступенями.

***

      Первый день на Ступенях встретил их радостными возгласами солдат и разухабистой, несмотря на всё, гулянкой. Деймон, насмешливо щуривший глаза, пил мало, но с удовольствием выслушивал восхваления в свой адрес, в адрес своей венценосной супруги, принимал поздравления по случаю рождения дочери и казался помолодевшим лет на десять, не меньше. На его фоне племянники и пасынки, конечно, терялись, хотя Вхагар возвышалась зелёной громадой позади укрепления — добротно, хоть и просто выстроенного на возвышенности форта, окружённого к тому же земляным валом понизу. Остров был невелик, так что ещё и на ров места не хватило — всюду и так была вода.       Над ней-то они и летали весь второй и третий день, пока знакомились с местностью. Крупных островов было несколько, но архипелаг кишел островками поменьше, даже такими, на которых с трудом помещался Арракс. С высоты Деймон показал им Кровавый Камень, на котором красовалась деревянная крепость Раккалио Риндуна.       — Сейчас они боятся меньше, чем в прошлый раз, — сказал Деймон по возвращении, но огорчённым он не казался. — Из Тироша к ним прислали четыре укреплённых, сделанных под заказ, скорпиона, ещё три — из Мира. А из Лиса отправили корабль с соторийскими вивернами, на которых этот сброд учился стрелять.       — Они надеются убить из них дракона? — вскинул брови Джекейрис. — Даже Мераксес смогли убить, только попав ей в глаз, и это было чистой случайностью.       — Болты к этим скорпионам изготовлены под заказ, — Деймон стукнул рукой по столу и зашагал к выходу из комнаты, отмеряя расстояние. — Они длиннее обычных, сделаны из укреплённой стали. Чешую Вхагар они пробить не должны, но я не уверен насчёт Караксеса, что уж говорить об остальных драконах.       — Тогда почему бы мне и не заняться Кровавым Камнем? — Эймонд не смог удержаться от насмешливой улыбки.       Не зря он столько ждал Вхагар — лучшая, самая сильная, даже лучше свирепых Караксеса и Мелеис, пусть и медлительнее них.       — Потому что мы не знаем, сколько скорпионов из полученных ими сейчас в крепости. И потому что если их больше одного, а люди Риндуна наловчились стрелять из них по летающим тварям, то ты рискуешь оставить с одним глазом и своего дракона.       Эймонд скрипнул зубами, но Деймон уже развернулся и уставился на пасынков.       — Мы ещё подумаем, что с ними сделать. Пока что нужно отрезать Кровавый Камень от поставок из Вольных городов. Лорд Корлис и его флот неплохо с этим справляются, но дракон есть дракон.       — Опять искать корабли? — разочарованно вздохнул Люцерис.       — Если ты думал, что на поле боя только и делают, что дерутся, то я отправлю тебя домой, к Рейнире, — отрезал Деймон и бросил на стол карту. — Начнём отсюда…       На следующий день они разлетелись в разные стороны — и всего спустя несколько часов Эймонд встретил корабль с лисенийскими знамёнами. Быстрый, с раздувавшимися от ветра парусами, он будто не плыл — летел над водой, и вряд ли бы его догнал любой другой корабль. Но Вхагар была быстрее.       Ещё три они сожгли и отправили ко дну на следующий день. Самый большой улов выпал Джекейрису, который потопил тирошский галеон. Впрочем тот не успел сильно этому обрадоваться — в той битве Вермаксу пробили крыло, и хотя тот мог в целом летать, но недолго и аккуратно, так что их оставили отсиживаться на земле до заживления раны.       На шестой день Деймон впервые взял их — самого Эймонда, Эйгона и Люцериса — в настоящий бой. На одном из маленьких островков нашли лагерь людей Риндуна — они хитро прикрыли свои убежища плавником и редкими кривыми деревцами, в изобилии рассыпавшимися по Ступеням, и что с корабля, что с дракона заметить их было нелегко.       Там-то они и обнаружили первый из скорпионов. Огромный болт прошил небо, пронесясь в каком-то смешном расстоянии от головы Солнечного Огня, который от неожиданности вильнул в сторону, заставив брата так сильно качнуться в седле, что тот едва не вылетел, на одних ремнях и удержался.       Второго выстрела ждать не стали — Караксес первым опустился на землю и раздавил опасное приспособление своей когтистой лапой, пока Эймонд позволил Вхагар разжигать вымоченную древесину. Та занималась неохотно, пуская густой чёрный дым, но ничего не могла сделать с драконьим пламенем.       Во рту осела горечь, и Эймонд не мог сказать, от дыма ли она.       Следующие дни считать уже не получалось, лишь отмечать в голове рубежи — первый спуск с драконом на корабль, первый бой на земле. Первый зарубленный человек — не мог же он отсиживаться наверху, пока Деймон, оставив Караксеса крушить и разрушать, шёл в бой сам с Тёмной сестрой в руках. Валирийского клинка у Эймонда не было, но он справлялся и со своим мечом, выкованным лучшим кузнецом Староместа и подаренным к его двенадцатилетию.       В какой-то день у него на руках впервые умер человек. Далеко не первый у него на глазах, но всё же первый из тех, кто смотрел ему в глаза — сапфировый и живой, — пока душа оставляла его тело. Он только и успел сказать, что "мой принц", и умер, захлебнувшись кровавой слюной, не успев окончить.       Эймонд помнил, что в тот день пришёл спать к Эйгону. Тот уныло страдал без выпивки и даже не возражал, когда Эймонд лёг на его же походную кровать, только начал жаловаться на свои горести — вино обещали привезти не раньше, чем через пару дней, а местные шлюхи были даже на его не шибко взыскательный вкус больно потасканы. А иным образом Эйгон отдыхать не умел.       Брат жаловался куда-то в темноту, но Эймонд слышал в его болтовне то же самое, что в своём молчании, рассуждениях вынужденного пребывать на земле Джекейриса и неровных вздохах Люцериса.       Здесь было тяжело.       Убивать людей, сидя на драконе, было так легко, что это даже пугало. Сжигать, растаптывать, скармливать довольно ревевшей Вхагар. Когда он находился в седле, люди внизу казались маленькими и какими-то ненастоящими. Но с Вхагар нельзя было залезть в пещеру, спуститься в трюм или войти в палатку. Приходилось слезать, брать в руки меч и сталкиваться со врагом лицом к лицу, смотреть в его глаза — злые, испуганные, тревожные, смеющиеся, сердитые, грустные, — а потом видеть, как в них затухает жизнь.       Спасибо сиру Кристону — Эймонд как никогда остро понимал, что несмотря на свой возраст обучен он куда лучше пиратского сброда. Конечно, были и среди него хорошие бойцы, но встречались они нечасто.       И всё же, в очередной раз вонзая меч в чужую глотку, чтобы потом торопливо извлечь его и отбить занесённый над головой удар, Эймонд внезапно понял — героического в том, чтобы рубить направо и налево, было как-то мало. Чувство удовлетворения, которое охватывало его после завершения схватки, было столь кратким, что порой его вообще можно было бы не заметить. А ложась спать, Эймонд будто продолжал слышать и лязг мечей, и людские крики. В бою он ничего кроме ярости и жажды сражения не чувствовал, но кто бы рассказал, что делать с тем, что приходило к нему после?       Чаще всего он виделся с Деймоном. Их драконы всегда возглавляли вылазки, и только они наравне участвовали в боях и с них, и с земли. Эйгон был не так уж плох с мечом, но Деймон забраковал его сразу, зато Солнечный Огонь был довольно быстр и мог без проблем держаться в воздухе хоть целый день, так что в разведках он был нужнее.       Джекейрис, пока крыло Вермакса заживало, дрался только с мечом. В какой-то стычке на него упала горящая палатка, но, видимо, рейнирина кровь всё-таки помогла — Джекейрис выбрался без единого ожога, однако волосы у него обгорели так, что проще было обкромсать их. И теперь наследник Железного Трона казался угрюмым, почти лысым наёмником в своём чёрном доспехе и с узким клинком.       Люцериса Эймонд видел реже всего, хотя Арракс почти всегда летал с ними. Но племянник почти сливался со спиной дракона, сменив седло на какое-то новое, облегающее и низкое, вжимался в его спину, и чем дальше, тем чаще казалось, что они на это время становились единым существом. Арракс, пользуясь своими невеликими размерами, мог втиснуться туда, куда Вхагар едва могла всунуть голову, и поливать огнём до тех пор, пока не оставалось ничего кроме пепла. Опускаясь на землю, он передвигался, так быстро перебирая лапами, что казался жемчужной ящерицей или змеёй. Давить людей он не мог, зато мог рвать и кусать их с такой скоростью, что прокладываемый им путь можно было проследить по тянувшимся за ним потокам крови.       Вечерами Люцерис мог долго отмывать от неё белую пасть Арракса, и глядя на это, Эймонд не мог не думать, что дракон похож на своего хозяина даже больше, чем казалось раньше. Невелик, да, и невинен на вид так, что тяжело было рассмотреть за этим кровожадность.       Дни казались одновременно бесконечно длинными и в то же время мчались так быстро, что в какой-то момент Эймонд с недоверием понял, что шла к окончанию всего лишь третья неделя их пребывания тут. И то, только услышав это от Деймона.       — Я не вижу больше смысла ждать. — Он опустил железную фигурку в виде дракона на карту — прямо там, где находился Кровавый Камень. — Мы перекрыли им поставки из Тироша и Лиса, а Морской Змей вчера должен был отрезать от них и Мир. Вестей пока не было, но я сомневаюсь, что у него не выйдет.       — Осаждать их бессмысленно, — добавил Джекейрис, рассеяно водя рукой по отрастающим волосам, топорщившимся иголочками. — Корабли Триархии рано или поздно прорвутся, нам не сдержать их больше нескольких недель.       — И ты прав, Джейс. Поэтому нам нужно нападать в ближайшее время.       — А как же скорпионы? — Эйгон постучал пальцем по обветренным губам. — Мы нашли и уничтожили только один.       Деймон раздражённо хмыкнул, и рукоять Тёмной Сестры блеснула на пламени свечи зловещим сиянием.       — От того, что мы будем сидеть и бояться, меньше их не станет. Мы уже и так почти уверены, что оставшиеся шесть находятся там, в крепости. Осталось только выяснить, где именно, чтобы уничтожить их одним ударом. Два я возьму на себя и по одному на вас. Джейс, Вермакс же уже может летать?       — Может, крыло почти зажило. На Кровавый Камень его сил хватит. Но как ты планируешь выяснять, где находятся скорпионы, дядя?       По правде говоря, Деймон приходился Джекейрису двоюродным дедушкой или отчимом, но ни тем, ни другим старшие сыновья Рейниры его не звали, сойдясь на нейтральном “дядя”.       “Дядя” тем временем разгладил собравшуюся по краям карту руками.       — Несколько дней назад мы запустили в их лагерь шпиона, — сообщил он. — Если у него всё получится, то к вечеру мы будем знать, что и где в крепости находится. Если же нет — придётся рискнуть. Мы с Караксесом сами нападём на них, и пока они будут пытаться нас сбить, кто-то из вас, кто окажется более зорким, будет наблюдать, откуда идёт стрельба.       У всех в комнате читалось сомнение во взгляде, и Эймонд озвучил его первым.       — Караксес безусловно свиреп, но уже немолод, — каждое слово казалось подливаемой в костёр горючей смесью, и судя по тому, как потемнели глаза Деймона, его пламя они разожгли тоже. — Не будет ли разумнее послать более быстрого дракона?       — Я согласен с принцем Эймондом, — неожиданно поддержал его Джекейрис, сам склонившийся над картой. — И Солнечный Огонь, и Арракс будут быстрее, к тому же они мельче. Им будет легче уклоняться.       — Ваши драконы не сталкивались прежде со скорпионами. — Деймон тяжёлым взглядом прошёлся по пасынку. — Вы видели, как Солнечный Огонь отреагировал на выстрел — он не уклонился, а начал вилять в воздухе, едва не сбросив всадника. От одного выстрела так спастись можно — но какой-то из следующих непременно попадёт куда надо. Караксес же уже имел с ними дело и не станет паниковать. Не стоит беспокоиться, — он зло усмехнулся, и пламя свечей в его глазах заплясало мрачно и недобро. — Я не собираюсь забрать всё себе, вам останется, на чём сделать себе имя.       Продолжать разговор он не захотел, так и оставил карту раскрытой на столе, ушёл, придерживая меч, к себе. Джекейрис тут же склонился над ней, сумрачно разглядывая россыпь островов.       — Можешь идти, Люк, не жди меня, — он махнул брату рукой. — Я ещё посижу и подумаю.       — Я тоже пойду, — Эйгон поднялся со стула и потянулся, взлохматил посеревшие волосы — он только вернулся после перелёта над оставленным ими пепелищем. — Что бы наш дядюшка не придумал, я надеюсь, что буду принимать в этом наименьшее участие.       Уходя, он, не церемонясь, начал стаскивать с себя пропылённую, с забившимся в швы пеплом стёганку. До Эймонда только донеслось, что он велел набрать ему ванну и с руганью скрылся за дверью своей комнаты.       Он и сам не стал задерживаться, чтобы не толкаться у входа вместе с Люцерисом. Но идти к себе не стал — во дворе стоял звон скрещивающихся клинков, а значит, там было с кем поразмяться после целого дня в седле.

***

      Ночь на Ступенях пахла солёной морской водой, сталью и дымом от костров. Не всем хватало места в форте, так что вокруг него разросшимся городком стояли разноцветные палатки, хотя некрашенная ткань встречалась всё же чаще.       Эймонд шёл мимо людей — ругань, усталые разговоры, раскатистый смех и стоны боли — и чувствовал скользящие по себе взгляды. Не такие, как в Красном Замке или Штормовом Пределе, потому что именно здесь он впервые стал настоящим драконьим всадником, и люди вокруг были тому свидетелями. И смотрели на него не как на простого принца. Иногда казалось, что на него смотрели как на бога.       Сперва это даже нравилось, но позже стало мешать. В Эйгоне бога не видели точно — сложно считать им человека, который умудрился уснуть пьяным прямо посреди дорожки. Зато он без проблем мог завалиться в любую палатку, сесть и выпить вина с солдатами, слушать их военные байки и рассказывать свои, про дворцовую жизнь, столичных шлюх и драконов, порой переходя на высокий валирийский.       Не то чтобы Эймонд ему завидовал, но иногда тоже хотелось сесть в чьей-то компании у костра, слушать чужие истории и смотреть на пламя, не видя в нём горящих людей.       В форте было куда тише. Его грубые каменные стены поглощали любой звук, и даже эхо в нём было приглушённым и негромким. Эймонд прошагал мимо комнаты Эйгона, из которой доносилось посвистывающее сопение, мимо комнаты Деймона, источающей лишь тишину, и добрался до своей. Толкнул тяжёлую, дубовую дверь, и, отворившись, она обнажила перед ним раскрытое окно.       Эймонд почти не удивился, увидев на нём племянника. На их небольшом совете Люцерис подозрительно молчал, а это явно было не к добру, обычно он старался вставить словечко к месту и не к месту. И выходит, что-то он задумал.       — Прости, что беспокою тебя так поздно, д… Эймонд, — проговорил он негромко, слезая с подоконника. — Я хотел с тобой кое-что обсудить.       — Надеюсь, действительно важное, — Эймонд захлопнул за собой дверь, не спуская с Люцериса взгляда. — Иначе я не понимаю, что ты забыл в моих покоях ночью.       Люцерис знакомо помял в руках низ своей короткой стёганки, которая удивительным образом делала его старше на вид. Или он действительно повзрослел?       За последние дни Эймонду было не до разглядывания, да и сейчас их освещал только неяркий звёздный свет и отблески костров, но постоянные битвы и полёты будто немного согнали с его лица детскую пухлоту и заставили держаться как-то иначе. Не как залюбленного матерью принца.       Впрочем, глаза у него остались прежними — глубокими и бесстыже распахнутыми. И на один больше, чем он заслуживал, подумалось по привычке.       — Я думал над словами дяди Деймона сегодня, — наконец раскрыл он рот. — Гонцов к нему сегодня не было, значит, шпион не смог ничего выяснить и, скорее всего, умер. Раз так, то он захочет полететь сам.       — И ты за него боишься? — Эймонд присел на край своей кровати. — Не знал, что между вами такая любовь.       Люцерис поджал губы и на какой-то момент Эймонду показалось, что перед ним стоит старшая сестра.       — Люблю я его или нет, это неважно. Важно лишь то, что мы все понимаем, что Арракс справится лучше. Мы умеем летать достаточно низко, чтобы всё разглядеть, и быстро, чтобы успеть уклониться. И мы часто сталкивались с оружием, так что Арракс не испугается, если что-то будет лететь мимо.       — Так почему ты говоришь это мне, а не Деймону?       — Потому что он мне откажет, — жёстко ответил Люцерис. — Он хочет сам бросаться на передовую, а за меня слишком беспокоится. А тебе всё равно на то, пострадаю я или нет. И твой дракон способен справиться со скорпионами и сам.       То, что Люцерис предлагал, было опасно, не очень умно и продуманно, но… ужасно соблазнительно. Конечно, Деймон будет в ярости, но даже это не было лишено своей прелести. А его запомнят как того, кто почти в одиночку сокрушил Раккали Риндуна, совершил что-то значимое, а не оставят об этих днях лишь строки “отважно сражался”. Пожалуй, это стоило того, чтобы взяться за дело даже с бастардом.       — Мы не сможем отправиться днём, — сказал он вслух. — Мы нужны будем в другом месте, и не сможем улететь оттуда незамеченными. А ночью я не смогу разглядеть, откуда будут стрелять.       — Поэтому я предлагаю лететь ранним утром, — согласно кивнул Люцерис. — Вылетим по темноте, пока доберёмся до Кровавого Камня, как раз начнёт светать.       — Я на Вхагар могу спрятаться за пригорком, только надо будет сразу убрать оттуда дозорных. Если полетим над самой водой, то сможем застать их врасплох. Но обзор оттуда не особо хорош.       — Я дам тебе это. — Люк бережно опустил на кровать рядом с ним плотный футляр из выделанной кожи. — Это “мирийский глаз”, мне его подарил дедушка. Я видел похожие у пиратов, но они намного хуже моего. Только верни мне его потом.       Эймонд раскрыл футляр и извлёк из него “мирийский глаз”. Он видел их прежде, читал о них в книгах, но самому заглядывать в прозрачное стекло, позволяющее увидеть то, что вдали, как будто оно прямо перед тобой, не приходилось.       — Как им пользоваться? — он помнил, что “глаз” должен был как-то раскручиваться, но боялся повредить хрупкий инструмент, так что безропотно передал его Люцерису, внимательно наблюдая, как тот неторопливо потянул корпус вбок.       Из-под него медленно выкрутилась труба поуже, а из неё — ещё одна. Интересный механизм.       — Самому смотреть нужно сюда, с узкого конца. А вращая это стекло, — Люцерис постучал по украшенному резьбой металлическому кольцу, опоясывающему круглое стекло с широкой стороны, — можно управлять чёткостью и расстоянием, на которое хочешь заглянуть. Но этому за день не научишься, так что по прилёту я настрою его сам.       — Я хочу попробовать.       Люцерис передал ему “глаз”, слегка помедлив, но уж на это Эймонду было всё равно. Он подошёл к окну и наставил трубу на дальнюю часть острова, где спали драконы. Под звёздным светом он мог разглядеть только кровавые блики на чешуе Караксеса, так что прильнул глазом к стеклу.       — Лучше поставить её на какую-нибудь опору, — подсказал Люцерис. — С непривычки удерживать её ровно тяжело, и картинка будет скакать. Потом глаза болят так.       Эймонд, ответив на это недовольном вздохом, поставил на подоконник ногу и, согнувшись, опёрся на колено локтем. Так действительно было легче удерживать "глаз" и, слегка пометавшись по созвездиям у горизонта, Эймонд смог поймать в него драконов. Теперь было видно даже маленькие шипы под пастью Караксеса, а на Солнечном Огне он смог разглядеть пепельные полосы. "Мирийский глаз" и впрямь оказался удивительной вещью, и Эймонд не сомневался, что с ним он разглядит всё и на Кровавом Камне.       Он с сожалением оторвался от разглядывания и, вспоминая, как вертел трубу в руках Люцерис, даже смог скрутить её обратно. Тот в ответ протянул ему футляр.       — Встретимся с началом часа волка у драконов, — Эймонд убрал футляр в сумку. — Дозорным скажем, что Деймон послал нас на облёт.       — Хорошо.       Люцерис, слегка поклонившись, без лишних скрипов отворил дверь и скрылся за ней в темноте коридора.

***

      Эймонд увидел его, только подойдя почти вплотную — племянник лёг рядом со своим драконом, вжавшись в его чешуйчатый бок, и дремал, положив голову на сложенные руки. Услышав совсем рядом его шаги, он вздохнул и поднял голову, моргая сонными глазами.       — Не усни, пока будем лететь, — Эймонд с сомнением оглядел его, но тот, не обращая на него внимания, сразу полез на Арракса.       Под плащом у него оказался светлый доспех, вроде тех, которые носили Веларионы, но с более тёплым, почти молочным отливом. Он надевал его и раньше, но не очень охотно. Эймонд мог понять почему — на его фоне черные кудри, карие глаза и светлая кожа бросались в глаза ещё сильнее. Но доспех был хорош, крепок, и, видимо, всё-таки для него это было важнее.       Сам Эймонд начал своё восхождение на Вхагар — одно из немногих неудобств бытия её всадником. С годами это, конечно, стало легче, но всё ещё занимало до обидного много времени.       Белой вспышкой пронёсся рядом Арракс, и Вхагар, не дожидаясь команды, лишь чувствуя его желание, тоже расправила крылья. На острове было не так уж легко разбежаться, так что взлетела она тяжеловато, но уже спустя несколько взмахов набрала высоту и взяла направление на Кровавый Камень, куда уже летел Арракс.       — Мы не торопимся, Вхагар, — негромко сказал ей Эймонд. — Лети ниже и как можно тише.       Она приглушённо зарокотала, но снизилась к волнам, так сильно, что, кажется, даже опустила в них задние лапы — Эймонд оглянулся и увидел за ними расходящуюся рябь, словно за проплывшим кораблём, разрываемую только опущенным хвостом. Арракс, летевший спереди, замедлился, и Вхагар догнала его за какие-то полминуты. Люцерис что-то скомандовал своему дракону, и тот тоже начал загребать воду лапами.       Отсюда они со всадником казались такими небольшими. Весь Арракс, наверное, был размером с одну голову Вхагар. Когда она в очередной раз взмахнула крыльями, едва не задев их, Люцерис с опаской оглянулся, и Эймонд не сдержал довольного смеха. Племянник обжёг его сердитым взглядом, но большего сделать не мог.       На путь до острова Риндуна у них ушло с половину часа. Пришлось сделать небольшой круг — чтобы залететь со стороны пригорка, оставшись незамеченными для дозорных. Новолуние и по-осеннему затянутое тонкими облаками небо им в этом помогли, и когда Вхагар с поразительной бесшумностью для такого огромного существа вышла из воды, спрятав свою тяжёлую поступь в шуме прибоя, они её даже не заметили. А уже в следующий миг она сомкнула на них зубы, одним укусом расправившись сразу с тремя. Краем глаза Эймонд заметил, как Арракс спикировал на второй пост и проломил собой дощатый потолок, погребя под ним ещё двоих.       Хотя бы первая часть их плана прошла удачно. Эймонд спустился с Вхагар, оставив её на крутом склоне, и сразу направился к вершине пригорка. Футляр с “мирийским глазом” был надёжно прикреплён к поясу и, едва добравшись до места, он извлёк его оттуда и начал раскручивать. Сзади, шурша усыпанной росой травой, приблизился Люцерис и требовательно протянул руку.       — Дай мне. Нужно её настроить. И подставь плечо, так будет удобнее.       Его указания Эймонд был готов терпеть только ради общего дела, и только это и объясняло почему он, ограничившись только тяжёлым взглядом, присел, позволив опустить трубу на своё плечо. Тёплое дыхание Люцериса шевелило волосы на затылке, оседало на коже, и это раздражало так, что он едва мог держаться неподвижно. Сам Люцерис вращал переднее кольцо.       — Кажется, всё. — Он поднял трубу с плеча и внезапно потянулся вперёд, почти обнимая Эймонда за шею, и придвинул “мирийский глаз” к его лицу. — Теперь сам обопри её об колено, должно быть нормально.       — Справлюсь. — Эймонд стряхнул его со своей спины, чувствуя, как ухо горит от его дыхания. — Держи руки при себе.       — Я не… Хорошо. Тогда я пошёл.       Эймонд кивнул и прильнул глазом к стеклу. Они залетели с западной стороны, и теперь, когда с востока начала заниматься бледно-розовая заря, крепость оказалась как на ладони. Его взор сразу упал на широкий двор, видимо, перед входом в главную башню — не очень высокую, но широкую.       Тем временем Люцерис за его спиной не торопился уходить, было слышно, как он поправлял на себе одежду, переминался с ноги на ногу.       — Эймонд, — наконец подал он голос.       — Что? — из дверей башни вышло несколько мужчин, но никто из них не попадал под описание Риндуна.       — Можешь обернуться на минутку и снять повязку?       От такой просьбы Эймонд действительно растерялся и опустил "мирийский глаз". Зачем ему это нужно?       Он обернулся к Люцерису — тот твёрдо смотрел на него, разве что немного побледнел.       — Хочу помнить, что должен тебе. И за что… должен.       Так всё-таки щенок трусил? Или?..       Эймонд аккуратно опустил трубу на траву, проследив, чтобы она не укатилась, и взялся за застёжки. Люцерис наблюдал за ним с мрачной внимательностью, и когда повязка упала на ладони Эймонда, подошёл ближе. Всмотрелся туда, где когда-то был левый глаз, и в его взгляде читалось столько всего, что в этом водовороте Эймонд запутался сам, понимая, что сам не может отвести взгляд.       Потом Люцерис грустно выдохнул и зажмурился, сильно, так, что от глаз разбежались морщинки.       — Спасибо, — прошептал он и убежал к Арраксу, взлетел на него одним стремительным, уже ставшим для него привычным движением, и они взмыли в небо.       Руки почему-то немного дрожали, пока Эймонд заново устанавливал "мирийский глаз".       Арракс белёсой тенью проскользил вдоль частокола, ограждающего крепость, а потом внезапно коротко дохнул огнём. Эймонд ещё успел увидеть накрытые сетью знакомые бочки, прежде чем они вспыхнули снопом пламени, разбрасывая вокруг себя огненные капли.       Крепость зашумела как растревоженный муравейник, и Эймонд почти сразу приметил возню около того самого двора и присмотрелся внимательнее. Какой-то здоровяк с рыжей головой сорвал полотно с укрытого скорпиона и встал у него, целясь в заманчиво взлетевшего выше дракона. Эймонду показалось, что он почти слышит гудение болта, устремившегося к Арраксу.       Но тот, к разочарованию стрелка, резко нырнул вниз, и болт пролетел на значительном расстоянии от него. Здоровяк, судя по его яростно раскрытому рту, поносил его последними словами, но с усилием взялся за новый. Их было не так много, шесть или семь, и весили немало, судя по тому, каким красным от натуги стало его лицо.       Один.       Почти сразу ещё один вылетел с той части крепости, которая была ближе к пригорку. Этот уворот Арракса был не таким изящным, но и второй выстрел прошёл не на меньшем расстоянии, чем первый.       Эймонд разглядел блестящие выступы скорпиона, торчавшие из палатки. Больше ничего видно не было, но хватит и этого.       Два.       Снова выстрелил первый, на этот раз совсем криво, и Арраксу даже не пришлось бы уклоняться, но одновременно с ним болт вылетел прямо с верхнего этажа главной башни. Дракон метнулся от него вверх и только каким-то чудом не напоролся сразу на оба.       Три, прошептал Эймонд про себя, перехватив трубу поудобнее.       В мокрых пальцах она скользила как намасленная, и к тому моменту, как он снова поймал взглядом опустившегося к самой земле дракона, тот неожиданно влетел прямо в невысокую постройку, изрыгая пламя и разбрасывая вокруг горящие доски. Арракс вырвался с противоположной стороны, держа в пасти окровавленное тело, тряхнул головой и отпустил его, рыча на рванувших к нему мечников. На какую-то секунду Эймонду показалось, что седло на нём пустое, но едва эта мысль пролетела в голове, как он увидел, что Люцерис просто съехал в сторону. Видимо, ремни, помогавшие ему удерживаться, лопнули или сгорели.       Арракс взлетел прямо с места, не разбегаясь, и от порывов воздуха постройка не выдержала и обвалилась окончательно, явив под собой покрытого копотью скорпиона со сгоревшей тетивой.       Четыре. Хотя в строю по-прежнему было только три.       Опять выстрелил третий, с башни, видимо, надеясь, что взлетающий дракон окажется более лёгкой целью, и оказался прав. Арракса спасла лишь его привычка махать крыльями так часто, словно он был бабочкой, и крыло лишь ударилось о болт, а не было им порвано.       Эймонд сжал пальцы на "глазе" так сильно, что внутри что-то тонко зазвенело, и он торопливо ослабил нажим. Но не отрывал взгляда от отчаянного рывка Арракса, который из-за прерванного взлёта едва не рухнул обратно. В трубе мелькнуло бледное лицо Люцериса, сосредоточенно-безучастное, расцвеченное пятнами копоти, и стиснутые на рукоятях пальцы.       В воздух взлетело несколько стрел, безуспешно простучавших по чешуйчатой груди Арракса. Они её, конечно, не пробили, но отвлекли, и следующий выстрел оказался удачным.       Эймонд сам не сдержал вскрика, когда пятый скорпион, явив себя среди каких-то ящиков, сваленных между палатками, выпустил болт, попавший в заднюю лапу Арракса. Не смертельная рана, но первая серьёзная для него, и от его рёва, громкого, но не пугающего, крепость разразилась довольными воплями. Дракон заметался в небе, судорожными рывками уклоняясь от последовавших одного, двух, трёх выстрелов, и было очевидно, что Люцерису стало тяжелее его удерживать и направлять.       Ещё один, должен быть ещё один. Этот был пятый.       Или в пекло его? Арракс пока что неплохо справлялся и с уже показавшимися, ограничившись одной раной, неужели, они с Вхагар не справятся с ещё одним?       Эймонд, не позволяя себя задумываться дальше, сложил трубу в футляр, развернулся и быстрым, торопливым шагом помчался к Вхагар. Бежать не получалось — склон был слишком крут, и сапоги проскальзывали по едва скрепленной корнями низких трав земле, осыпая комья вниз. Вхагар, видя его приближение, замотала головой, отряхиваясь от налипшего мокрую чешую песка, и развернула крылья.       Минута на то, что забраться в седло и закрепиться, ещё полминуты на взлёт.       — Дракарис!       Они рухнули с небес огнём и смертью. Вхагар была велика и тяжела, и было бы огромной глупостью не использовать это. Под её весом деревянная башня провалилась вниз, унося к земле пылающие обломки и, самое главное, сломанного скорпиона. Стрелок орудия, стоявшего во дворе, так завопил от снизошедшего до него драконьего пламени, что Эймонд услышал его даже сквозь треск ломавшейся крепости и испуганные крики.       — Сломай, Вхагар! Разр… — даже не пришлось договаривать, сильный взмах её хвоста обрушил две деревянные постройки, сбил с ног больше десятка человек, прежде чем раздавить ненавистного скорпиона об землю.       Итого их должно было остаться три. Ближний к пригорку, среди ящиков и пока не показавшийся третий.       Эймонд отыскал взглядом Арракса, пока Вхагар, не утруждаясь взлётом и повинуясь его командам, ломилась через застроенный двор к следующему орудию. Тот, продолжая высоко рычать, кружил над противоположным углом крепости. Что они там делали?       Запаниковавший стрелок тем временем рискнул выстрелить. Болт, низко жужжа, пролетел над головой Вхагар на расстоянии не больше руки от Эймонда. Волосы, как от порыва ветра, взлетели в сторону, и Эймонд, повторяя за Люцерисом, прижался ниже к седлу, чтобы не торчать заманчивой мишенью на драконьей спине.       Вхагар, тоже растревоженная выстрелом, издала оглушительный рык и не стала ждать приказа — пламя вырвалось из её пасти, целясь прямо в злосчастную палатку. Та вспыхнула, будто облитая маслом, но стрелок, очевидно, смирившийся со смертью, рискнул выстрелить ещё раз прямо в стоящую перед ним драконицу, и Эймонд скорее почувствовал, чем услышал, как болт с глухим жёстким звуком ударился о её грудь.       Издав короткий захлёбывающийся рык, Вхагар отпрянула назад. Но не упала, не взвыла и Эймонд, рискованно свесившись с седла вбок, с облегчением разглядел лежавший на земле болт. Выходит, чешуя Вхагар и правда была достаточно крепка для такого орудия, которое смогло просто сильно её ударить, но не пробить её покровы.       — Ты же не станешь это терпеть? — закричал Эймонд, натягивая поводья — заставить дракона двигаться с их помощью было невозможно, лишь дать понять, чего ты от него хочешь. — Отомсти ему.       Ответом ему стал яростный рёв, и Вхагар, эта старая, мстительная, злобная, самая лучшая во всем мире драконица, сомкнула челюсти на сделавшем ей больно орудии, пригвоздив к нему заоравшего от боли стрелка, и мотнула головой, швыряя их вверх.       В каком виде они приземлились, Эймонд смотреть не стал — за его спиной раздался оглушительный взрыв, и теперь-то стало понятно, зачем Арракс с Люцерисом кружили в дальней части крепости. Видимо, там хранили порох, и, подожжённый Арраксом, тот вспыхнул в мгновение ока и расцвёл огненным цветком. До Эймонда дошла только упругая волна жара, но стоявшие рядом постройки будто слизнуло. Загоревшееся ещё раньше масло из бочек радостно приняло новую подпитку, и теперь огнём было охвачено не меньше четверти строений, и он расползался всё дальше.       — Правее, Вхагар! — Всё ещё злобно рокоча, она развернулась и тяжело поднялась в наполненный дымом воздух.       Можно было так не торопиться — оказалось, что спрятанный за ящиками скорпион потерял своего стрелка: от взрывной волны они обрушились вниз, погребя под собой и орудие, и человека. Они всё равно подожгли их на всякий случай, и только после этого Эймонд начал озираться по сторонам. Поднявшегося почти под самые облака Арракса искать было не нужно, его тень и так металась перед глазами.       Пять, они уничтожили пять из шести. Дым застилал землю, и разглядеть среди него что-либо было невозможно. В них уже даже перестали стрелять из луков — люди спешили спастись от огня.       — Поднимайся, Вхагар! Лети!       Стоило им подняться выше, Эймонд с упоением вдохнул чистый воздух, не отравленный дымной горечью, но продолжил заставлять Вхагар двигаться в небесах рваными движениями, на случай, если всё-таки объявится шестой стрелок.       Стиснувший седло ногами Люцерис выглядел целым, только по-прежнему бледным. Его доспех почернел от копоти, волосы растрепались и падали на глаза. Он поймал взгляд Эймонда и что-то крикнул, но усилившийся ветер уносил слова, не позволяя услышать их. Отчаявшись до него докричаться, он рискнул и отпустил рукояти, показывая пальцами… шесть? Убедившись, что Эймонд понял, он махнул рукой вниз, в самое сердце пожара.       — Ты взорвал шестой?! — перекричал ветер Эймонд.       Люцерис довольно закивал головой, вновь ухватившись за рукояти.       Что же, это было… замечательно? Они вдвоём расправились со всеми шестью скорпионами и сожгли половину крепости Риндуна, можно ли было счесть это редкостным успехом, раз они отделались всего лишь одной небольшой раной у Арракса?       Эймонд осознал, что улыбается — так широко и искренне, как не было уже давно, — и, не сдерживая чувств, закричал прямо в небо и потянул за поводья. Вхагар устремилась за самые облака, к солнцу, спиралью пронзая потоки осеннего ветра. Снизу донёсся отрывистый рык Арракса, стрелой рванувшего за ними. Раненая лапа не мешала ему лететь, и он разделял радость своего всадника таким же торжествующим рёвом. Солнечные лучи ударили в его грудь и заплясали золотыми искрами, Люцерис с хохотом лёг на высокий перед кресла и коснулся рукой в кожаной перчатке шеи Арракса, прямо рядом с гребнем, и заря отразилась в его глазах расплавленным золотом.

***

      Деймон даже не стал ругаться. Вернее, может, он просто отложил это на потом, но пока что он, молча выслушав немного сбивчивый доклад, всё так же не издавая ни звука, схватил Тёмную Сестру и жёстким, упругим шагом ушёл к Караксесу. Он взвился в небо алой вспышкой и растворился в сгущающихся облаках.       Арракс, горестно поскуливая, вытянулся на земле, пока его всадник хлопотал над раной. Но даже отсюда Эймонд видел, что она не была такой уж страшной. Чёрная кровь стекала по лапе вниз, но костей в открывшейся плоти не виднелось. Болт разодрал бедро сбоку, видимо, порвав мышцы, отчего Арракс долго боялся приземлиться, а когда увещевания хозяина на него подействовали, со скорбным воем повалился на передние лапы, пытаясь удержаться стоя.       Драконоблюстителей на Ступенях не водилось, так что обходиться пришлось своими знаниями. И знаниями Деймона, если бы он не улетел, едва глянув на них. Успел ли он заметить ранение Арракса?       Джекейрис стоял поодаль и пытался помочь брату советом. Обычно Арракс относился к нему нормально и подпускал к себе, но сейчас, страдающий от боли, с раскалённой от внутреннего огня глоткой, он реагировал на посторонних людей гневным клёкотом.       Какой же он ещё ребёнок.       Стоявший вокруг гвалт беспокоил не только драконов. Голова от нарастающего шума начала болеть, пока несильно, но противно, вдобавок после недолгого, но оживлённого полета разнылась поясница, и больше всего на свете хотелось запереться в своей комнате, упасть на кровать и уснуть. Но надо бы, по-хорошему, дождаться Деймона, послушать о планах на день, помыться, в конце концов — он насквозь пропах дымом и Семеро знают чем ещё. Эймонд осторожно принюхался к волосам и скривился — что бы не взлетело в воздух после взрыва, пахло оно преотвратно.       — Мой принц, — рядом незаметно очутился сир Рован. — Прошу прощения, что беспокою вас со своим предложением, но не хотели бы вы присоединиться к нашей компании? Отпразднуем вашу героическую вылазку вином — арборское золотое, дорнийское красное…       Он, аккуратно прихватив его за плечо, развернул и указал на стоявшие у самого форта шатры с золотыми древесами на знамёнах. Один из них приветливо распахнул вход, показывая миру широкий стол с явствами и несколькими узкими бутылями.       Не то чтобы Эймонд удивился, увидев, что туда с несползающей с лица улыбкой уже шагает Эйгон. Впрочем, компания там собралась вполне достойная, не солдатня и наемники — сыны лордов, именитые рыцари. Может, идея была не так уж плоха?..       Но, пожалуй, он бы отказался. Не хотелось ни есть, ни пить, игравшая в крови радость от налета на Кровавый Камень схлынула, и Эймонд чувствовал себя так, будто вместо этого долго и уныло чистил Логово от драконьего дерьма.       — Спасибо за предложение, — сказал Эймонд вслух, еле сдерживая зёв. — Я бы согласился с большим удовольствием, но хотел бы отдохнуть. Обязательно присоединюсь к вам в следующий раз.       — Конечно, конечно, — сир Рован подобострастно склонил голову. — Не смею вас больше беспокоить.       Эймонд, не глядя, кивнул и отправился в форт. Всё могло подождать хотя бы несколько часов, включая принца Деймона, Триархию и новости. Видимо, вяло подумалось ему, усталость милостиво дождалась их возвращения, чтобы наваливаться с каждым шагом всё сильнее.       И стоило ему переступить порог своей комнаты, сон догнал его окончательно. Перед тем, как провалиться в него окончательно, Эймонд успел лишь снять с пояса больно уткнувшийся футляр с "мирийским глазом" и прижать к себе, смутно помня о его хрупкости, но не имея сил отложить его дальше.       Кожа быстро нагрелась в его пальцах, и вдыхая тонко исходивший от неё травяной запах, Эймонд погрузился в беспокойный, но глубокий сон.