Кровь моя

      Конечно же, после их вылазки ничего не закончилось, хотя наёмники Триархии подрастеряли уверенности и лишились немалого количества людей и ресурсов. Кровавый Камень был ими оставлен, они лишь унесли оттуда столько, сколько смогли, прежде чем флот подошёл к острову. Всё ещё дымящуюся крепость пришлось разламывать окончательно — она сгорела почти полностью, а то, что не сгорело, пребывало в таком состоянии, что могло рухнуть от малейшего дуновения ветра.       Поэтому следующие несколько дней ознаменовались для Эймонда невыносимым запахом гари, палёной плоти и Семеро знают чего ещё. Разбирать завалы приходилось вручную — кое-что из запасов не сгорело, так как огонь до них не добрался, и нужно было копаться в них, чтобы отсеять мусор от чего-то полезного. Уцелевшие мечи, луки, копья — в оружейные, деньги — Семи Королевств, Вольных городов, городов Залива Работорговцев, даже Кварта, Империи И-Ти и более далёких земель — в свои запасы, золотые и серебряные изделия — туда же… Но по большей части ничего интересного не попадалось. Кто-то из солдат нашёл ожерелье из валирийской стали и хотел оставить себе, но его сдали свои же товарищи, и в итоге ожерелье забрали, а наглеца повесили в назидание остальным. Сир Блэкбар наткнулся на целый сундучок, набитый изумрудами, но попросил оставить себе пять из них на свой выбор для супруги и дочерей, на что Деймон согласился. Это было даже поразительно — в эти дни он был в на редкость дурном настроении, и Эймонд бы не удивился, если бы он вместо этого велел вставить все пять изумрудов сиру Блэкбару в глазницы, ноздри и рот.       Эйгон наткнулся на засыпанный землёй и обвалившейся башней винный погреб, и Эймонд всерьёз начал подозревать, что брат нашёл его по запаху.       В какой-то из дней к Эймонду подошёл всё ещё печальный Люцерис и показал золотую брошь в виде свернувшейся в кольцо сколопендры, украшенной топазовыми глазами.       — Я помню, что принцесса Хелейна любит насекомых. Как думаешь, ей понравится?       Наверное. К браслетам, кольцам, серьгам и всему прочему сестра была равнодушна, но прежде украшений с её любимыми тварями у неё и не было. Как знать, вдруг это придётся ей по вкусу?       — Покажешь ей сам, как вернёмся. Может, ей будет приятно.       Люцерис как-то странно на него посмотрел, но кивнул, убрал брошь в свою сумку и ушёл, и только спустя несколько минут поисков в пепле до Эймонда дошло, что он хотел отдать брошь для Хелейны ему. А вместо этого он сам дал ему повод поговорить с сестрой. Злиться было уже поздно, так что вместо этого Эймонд с особенным усердием принялся разгребать завал.       Конечно, можно было отказаться, сослаться, что это работа не для принца. Но и Джекейрис, и Люцерис присоединились, да и самому хотелось найти что-то интересное. Правда к исходу третьего дня это уже здорово надоело.       Погода постепенно портилась: к осени Узкое море становилось богато на штормы и затяжные дожди. Пока что здесь это чувствовалось только в пасмурном небе и, изредка, мёрзлой росе на траве поутру, только обещавшими будущие холода.       Именно таким было утро, когда к нему перед очередным отлётом — нужно было искать новую ставку Риндуна — подошёл Люцерис.       — Привет. — Он задрал голову, без страха разглядывая вытянувшую шею вверх Вхагар. — Можно тебя на минуту?       — Что?       Эймонд сосредоточено дотачивал кинжал кожей и взгляд поднимать не стал.       — Хотел спросить, когда ты планируешь улетать? Если ещё побудешь тут, я попрошу дядю Деймона отправить меня пока на Кровавый Камень, если сегодня-завтра отбудешь, то лучше останусь тут.       С языка едва не сорвался вопрос, зачем это ему куда-то улетать, пока Эймонд не сообразил посчитать дни с их прибытия на Ступени. Надо же, действительно, почти целый месяц. Почему он не задумывался об этом прежде?       Внутри шевельнулось слабое беспокойство, но Эймонд загнал его поглубже, увлечённый более насущными мыслями.       — Я ещё не говорил с Деймоном. — Кинжал и кожа отправились на свои привычные места. — Но думаю, что затягивать не буду, постараюсь вылететь поскорее.       — Хорошо, — кивнул Люцерис, с трудом отрывая восхищённый взгляд от Вхагар, торжественно подставившей голову нечастому за последнее время солнцу. — Тогда я останусь тут, пригляжу за Арраксом.       Он улыбнулся, так тепло и мягко, будто между ними не было ни детских обид, ни выколотого глаза, ни взаимных угроз, и, оставив его несколько обескураженным этим, ушёл к своему хромающему дракону.       Даже если в последнее время Люцерис стал чуть более терпимым, он оставался таким же странноватым.       Отлёт откладывать не пришлось — Деймон всё равно уже улетел на утренней заре к Серой Петле. Необходимость отпрашиваться у него по такой унизительной причине раздражала до невозможности, но если он улетел бы, не предупредив, с него сталось бы обвинить его в трусости или дезертирстве. Тем более, что не надо было иметь много ума, чтобы заметить — после их вылазки Деймон вёл себя так, будто был обижен. Должно быть, потому что и впрямь был обижен, но об этом жалеть Эймонд точно не собирался.       Дядя нашёлся в самом неожиданном месте — на полевой кухне. Если бы Эймонду по прилёту не подсказали, где его искать, сам бы он не додумался, а теперь смотрел, как Деймон с необычным для него спокойствием помешивал в огромном котле варившееся мясо.       — Запомни, племянник, — сказал он в ответ на немой вопрос в его взгляде, — настоящий воин должен уметь делать всё, что умеет каждый в его отряде. Не только сражаться с мечом, луком и копьём, но и готовить, стирать, зашивать раны, строить… В общем, ты понял. А ко всякому умению нужно периодически возвращаться, чтобы не растерять навык.       — Я это учту. — Эймонд осторожно принюхался к вареву, но пахло съедобно. — Хотел предупредить вас, дядя, что планирую улететь на Эстермонт, наверное, на несколько дней.       — Зачем?       Можно подумать, он не знал. Эймонд сжал зубы так сильно, что заныли челюсти, однако Деймон, игнорируя его яростный взгляд, попробовал получившийся бульон, покачал головой и добавил соли.       — Вы же понимаете, — наконец выдавил он.       — Откуда мне знать? — Деймон словно не понимал намёков.       Гнев заклокотал внутри не хуже помешиваемого им блюда. Но вряд ли бы мама и все остальные поняли бы Эймонда, притопи он дядю в кипящем бульоне, так что пришлось затолкать гнев поглубже.       — Близится моя пора, — сказал он как можно более обтекаемо, помня о снующих туда-сюда людях. — Мне нужно место поуединённее.       — А-а-а, так бы и сказал сразу, племянник. — Деймон тут же потерял интерес к котлу и сунул свою деревянную ложку пробегавшему мимо кухарёнку. — Но не рано ли?       — Почему рано? С прошлой прошёл почти месяц…       — Меньше, разве нет? — Деймон уставился на него так цепко и жёстко, что Эймонд поневоле подобрался. — Я помню твою первую ночь, и она была, кажется, два с половиной месяца назад. Ты чувствуешь начало?       Проклятье. Деймон же не знал о том, что его цикл сбился из-за Люцериса. Но он же был в курсе, что всю последнюю луну Эймонд безвылазно сидел на Ступенях, где у него не вышло бы скрыть одолевающую его жажду — Деймон бы и сам почуял запах его жара. К чему было это лицедейство?       — Моя последняя ночь была почти месяц назад, — повторил Эймонд с нажимом. — И я не обязан отчитываться перед кем-то о… об этих вещах.       Деймон с невыносимо самодовольной усмешкой развёл руками.       — Само собой, Эймонд. Но ты всё же считай повнимательнее, не то можешь попасть в очень недвусмысленную ситуацию, думаю, мне не надо тебе это объяснять. Но сильно не волнуйся — теперь я тоже буду за этим следить, чтобы ты не пропустил.       Эймонд даже не мог назвать это скрытой угрозой — Деймон угрожал в открытую и, скорее всего, что-то подозревал. Но вряд ли то, что произошло на самом деле.       — Не стоит таких усилий. До свидания, дядя. Я вылечу после обеда.       Взгляд Деймона жёг ему спину до тех самых пор, пока он не оказался достаточно далеко, а сам Эймонд не понял, что почти бежит.       Думать о том, что произошло бы, узнай Деймон о случившемся на Тарте, даже не хотелось. Можно было бы выдержать его насмешки, но вряд ли бы он ограничился этим. Что он, что Рейнира отличались такой безграничной жадностью, что они бы однозначно использовали ту ночь для того, чтобы попытаться втянуть Эймонда в свою порочную семейку, рискнув даже благоволием и поддержкой Веларионов.       Впрочем, понял он с запоздалым холодком в сердце, вряд ли бы Морской Змей плохо отнёсся к возвращению Вхагар к Веларионам и очередному укреплению связи с Железным Троном через брак.       Впрочем, пока они оба с Люцерисом будут молчать, никто об этом не узнает, а на одних подозрениях, даже если они появятся, провернуть подобное не выйдет.       За своими мыслями Эймонд почти не заметил, как солнце ознаменовало середину дня. К общему обеду присоединяться он не стал — из-за постоянных перелётов, стычек, разного времени подъёма и отхода ко сну и то ранних, то поздних перекусов чувство голода будто притупилось, и порой приходилось заставлять себя есть.       А раз так, то смысла затягивать не было, вещи он собрал заранее, и, взяв направление на Эстермонт, они с Вхагар поднялись в небеса.       Лететь, просто лететь, не высматривая корабли, острова, не готовясь в любой момент сорваться в бой, оказалось неожиданно приятно. Эймонд даже прикрыл глаз, наслаждаясь тем, как мягко в лицо бьёт ветер — Вхагар не набирала большую скорость, тихо скользя в воздушных потоках. Они бы в любом случае успели добраться до Эстермонта до вечера, так что подгонять её он не стал, позволив и ей отдохнуть в безмятежном полёте.       Они действительно прилетели к острову, когда солнце уже почти коснулось краем линии горизонта, отражаясь в море огненной дорожкой. Зелёная Скала, родовой замок Эстермонтов, был на удивление невзрачен, хоть и был под стать такому же скучному острову, который не мог похвастаться ни густыми рощами, ни скалистыми берегами, ни сапфировыми водами. Тихий и пустынный, он встретил его так же скромно.       — Для нас большая честь приветствовать вас здесь, принц Эймонд, — торжественно произнесла молодая женщина в траурно-чёрном платье с забранными в строгий узел каштановыми волосами, стоявшая спереди всех встречавших, и склонила голову. — Эстермонту не сравниться с Королевской Гаванью, но мы сделаем всё, что в наших силах, чтобы пребывание здесь осталось для вас приятным.       — Благодарю вас за гостеприимство, леди…       — Эстермонт. Меня зовут Кларесса Эстермонт, я младшая сестра лорда Реймона Эстермонта. Мой брат, к сожалению, сейчас находится в отъезде — из-за такой близости к Ступеням ему приходится вдвое беспокоиться о безопасности нашего дома.       — Не стоит объяснять, леди Эстермонт. Я только прибыл оттуда, так что могу понять опасения вашего брата и не могу держать на него обиды.       — Благодарю вас. — Она слегка расслабила плечи и улыбнулась куда теплее. — Для меня будет честью предложить вам разделить с нами ужин.       Был ли смысл отказываться? Эймонд сам снял сумки с Вхагар, велев слугам только отнести их в приготовленные для него покои, после чего проследовал в трапезную.       Семья Эстермонтов была невелика. Помимо самой Кларессы у лорда Реймона имелась только ещё одна сестра, леди Сельвия, ровесница самого Эймонда. Она оказалась чуть оживлённей своей одетой в траур старшей сестры и за ужином принялась робко расспрашивать про жизнь в столице.       — Прошу прощения, мой принц. — Она смущённо стиснула зажатые в руках вилку и нож, чувствуя на себе неодобрительный взгляд леди Кларессы. — Я, должно быть, излишне навязчива…       — Не стоит. Мне было приятно после Ступеней рассказать о родном городе.       Леди Сельвия так же осторожно улыбнулась, и румянец окрасил её скулы и трогательно торчавшие из волнистых прядок ушки нежно-розовым цветом. Она и правда была весьма мила, и разговор с ней был Эймонду не в тягость. Стоило ли предложить матери рассмотреть её в качестве возможной невесты помимо леди Бетани?..       — Нам прежде не случалось видеть драконов, — доверительно поделилась леди Сельвия. — Я даже представить не могла, что нам выпадет честь увидеть саму Вхагар, последнего из драконов, заставших Завоевание. Она такая… величественная.       — Действительно. — Леди Кларесса жестом велела прислуге разлить ещё вина. — Наш остров повидал немало самых разных кораблей, даже торговые галеоны Триархии и лебединые корабли Летних островов, но ни один из них не сравнился бы размерами с вашим драконом.       — В этом мало моей заслуги. — Эймонд поднял бокал и неторопливо отпил. — Вхагар повидала немало зим и лет, оттого и столь велика.       — Но оседлали её именно вы! — с чуть большим восторгом, чем это было прилично, выпалила леди Сельвия, прижавшись к столу так близко, что взгляд сам скользнул к показавшемуся в её неглубоком декольте верху груди.       Леди Кларесса, очевидно, его заметила и явственно замялась.       Эймонду почти стало смешно. Что же выберет строгая сестрица — осадить младшую, немного опьяневшую от вина и внимания принца, или позволить ей очаровывать его в слабой надежде заиметь связь с Железным Троном?       Конечно, исключать нельзя было ничего, и Эймонд не мог бы отрицать, что мысль об объятиях с леди Сельвией ему понравилась. Привлечь её к себе, запустить пальцы в её тёмные кудри, разбирая их пальцами, смотреть, как широко она распахнёт глаза, когда он скользнёт пальцами по её обнажённой коже…       — Это потребовало от меня определённых усилий. Такому дракону необходимо соответствовать.       — Мне кажется, у вас это прекрасно получается!       Девушка улыбнулась так светло, что Эймонд просто не смог не подарить ей ответную улыбку, которой она, видимо, не ожидала. Её тёплые карие глаза широко раскрылись, румянец расползся даже на щёки и шею, и…       И Эймонд внезапно осознал, кого она ему напоминает своими тёмно-каштановыми вьющимися прядями, большими и наивными карими глазами, манерой так очаровательно краснеть.       — Всё в порядке, мой принц? — услышал он будто издалека взволнованный голос леди Кларессы.       Нет! Как что-то могло быть в порядке, когда он едва не повёлся на девушку, которая выглядела так, будто его племянник за время полёта успел прилететь сюда сам и обернуться девой?       — Вы что-то побледнели, — печально произнесла леди Сельвия губами, которые были всё же пухлее, чем у Люцериса, но которых прежде Эймонд будто не замечал.       Носик у неё был чуть острее, кожа — более загорелой, черты лица — острее и резче, но всё это Эймонд замечал только сейчас, будто до этого не мог увидеть за тёмными глазами и кудрями отличия, а не одни лишь сходства.       — Наверное, я всё же немного устал после дороги. — Он как можно спокойнее отставил в сторону бокал, пока руки не начали подрагивать от поднявшейся в душе бури. — Благодарю вас за ужин и приятную компанию, леди Кларесса, леди Сельвия.       — Не стоит, мы и сами были рады вам её составить.       Оставив сестёр Эстермонт взволнованными и полными неясных сомнений, Эймонд отправился к себе. Слуги проводили его до небольших покоев, обставленных так же скромно, как и весь замок, но по сравнению с фортом здесь было даже уютно, и тут, оставшись наконец в одиночестве, он смог предаться встревожившим его мыслям.       Если так подумать… Может, ему просто всегда нравились девы с похожей внешностью? Женщин в его жизни было совсем немного, но все они, осознал Эймонд со смутным облегчением, начиная с самой первой, выбранной ещё Эйгоном, были темноволосые. Может, леди Сельвия просто сама по себе пришлась ему по вкусу?       Он попытался представить на её лице ту же оскорблённую невинность, которую так часто демонстрировал Люцерис, или его же ехидные ухмылки, но получалось плохо. Хоть он и смотрел на неё весь вечер, но не слишком-то запоминал, так что в мыслях черты её лица будто слегка размывались, из-за чего её сходство с Люцерисом только усиливалось.       О чём он только думает? Эймонд с рычанием уткнулся лицом в подушку, старательно отгоняя мысли о племянниках и девицах. Ему и без того хватало, о чём поразмыслить.

***

      На следующий день обе сестры предложили ему прогуляться по острову. Из вежливости, конечно, — любоваться тут было не на что, — но Эймонд согласился, попросив лишь перед этим отправить ворона к матери в Королевскую Гавань, дать ей знать о его прибытии на Эстермонт. В письме он попросил её прислать ответ на третий день, чтобы своё нахождение здесь оправдать ожиданием вестей от неё.       На прогулку они вышли уже к полудню, нежаркому и пасмурному. От моря веяло прохладой, невесомыми каплями оседавшей на одежде, отчего она становилась неприятно сырой, но в голове будто посвежело и стало легче. Даже получилось поговорить с обеими девушками, которым явно не хватало новых лиц в их немноголюдной обители.       Леди Кларесса рассказала, что носила траур по своему жениху, который шесть лет назад погиб во время шторма.       — Мы уже были помолвлены, и он хотел сопроводить нашу семью до его дома, чтобы сыграть там свадьбу, — она печально улыбнулась, переступая с одного камня на другой. — Но это была весна, и море было неспокойное. Я ждала вестей целую неделю, всё надеялась, что он просто отплыл позже, чем писал мне, а потом его корабль нашли разбитым у Мыса Гнева.       И потому она до сих пор не сняла траур? Скорбела и считала себя виноватой в его гибели?       Как бы то ни было, с того дня, пока лорд Реймон плавал в море, Зелёной Скалой управляла леди Кларесса, и Эймонд подозревал, что она была здесь большей хозяйкой, чем её брат. И челядь, и стража слушала её беспрекословно и судя по царившему порядку, хоть и довольно унылому, не без причин.       Леди Сельвия же, оберегаемая и братом, и сестрой, была из тех девиц, которые зачитывались преданиями о любви и приключениях и грезили об их появлении в своей жизни. В Эймонде её не смущало даже отсутствие у него глаза, видимо, он даже больше напоминал ей так книжного героя. Но, к сожалению, смотреть на неё без содрогания не мог уже Эймонд.       И всё же она тоже рассказала немало интересного во время их прогулки — за неимением новых книг ей приходилось обходиться всеми возможными байками, которые рассказывали моряки с кораблей её брата, так что Эймонд с удовольствием послушал, что уже начали рассказывать о войне на Ступенях и его вкладе в неё тут.       Мама бы гордилась, наверное, услышав эти истории.       После целого дня ходьбы Эймонда быстро сморило, и ночь прошла спокойно. Под этой луной жажда к нему не пришла. Впрочем, время ещё оставалось, так что будущий день не был омрачён тревогами.       Однако так же он встретил и третью ночь на Эстермонте.       И четвёртую.       К вечеру перед пятой прилетел ворон из Королевской Гавани с письмом от матери. Эймонд читал знакомые с детства изящные, аккуратные строки, в которых мама писала обо всём, о чём Эймонд её не спрашивал, но о чём она хотела рассказать, а он — узнать. Хелейне без Эйгона даже будто жилось легче, вернее сказать, она и так его мало замечала, пока он не приходил к ней сам, а теперь она больше месяца была без его сомнительного внимания. Зато начала немного дружить со внучками Морского Змея и его жены и даже катала их на своей Пламенной Мечте.       Это звучало не так уж плохо, хотя у самого Эймонда самым ярким воспоминанием о леди Бейле был прилетевший в лицо кулак.       Сама мама помогала деду в Малом Совете — как и ожидалось, после своих тяжёлых родов сестрица долго не могла встать с постели, так что ему пришлось в очередной раз заниматься королевскими обязанностями. Рейнира пока что так и не назначила Десницу, и чем дальше, тем более это становится заметно, как писала мама.       Эймонд и сам не понимал, чего или кого сестра ждёт. Она не могла назвать своей Десницей Деймона — консорт и так мог занимать своё место в Малом Совете, — а Корлиса Велариона она вернула на должность Мастера над кораблями. Но она могла поступить, как короли до неё — взять Десницей своего старшего сына и наследника, пусть принц Джекейрис и был слишком молод. Но Рейнира уже показывала, что её мало волновало, что о ней думали, так что вряд ли причина была в этом.       В самом конце письма мама осторожно спрашивала, всё ли в порядке у него самого, и что на это ответить Эймонд не знал.       Она, конечно, не могла не заметить, как и Деймон, что цикл Эймонда сбился, и этот вопрос читался между строк так же ясно, как если бы был написан чернилами. “Что случилось?”       Эймонд не нашёл в себе сил ни лгать матери, ни говорить ей правду, так что отвечать на него не стал, отписавшись лишь о том, что его здоровье в порядке. Запечатал конверт, отдал мейстеру и сам проследил, как ворон унёс его на своих чёрных крыльях туда, где скрывалось за проливом солнце.       Начиналась его пятая, последняя ночь на Эстермонте.       Постель приятно льнула к обнажённой коже, ласкала её своей гладкостью и мягкостью, но ни жара, ни огня в нём не вызывала. Тело было спокойно и холодно, и даже когда Эймонд, не выдержав бездействия, коснулся себя сам, отозвалось словно издалека. Ему просто не было это нужно, и хотя возбуждение послушно разгорелось внутри, стоило лишь Эймонду немного погладить себя, оно было… обычным. Не обжигало кожу изнутри, не заставляло рвать простыни от невозможности излить иначе разошедшееся пламя. И сзади он был сомкнут и сух, каким и полагалось быть мужчине, но впервые это вызывало не облегчение, а стылый ужас.       Масло прежде Эймонду использовать не случалось — уж с тем, что залить простыни под собой, у него проблем никогда не было. Но пузырёк всегда лежал в том же ящичке, который был ещё тогда собран для него матерью, и сегодня впервые пригодился. Оно оказалось густым и жирноватым, но пальцы скользили по нему легко, и Эймонд, сожалея, что в этот раз жар и телесный голод не туманят его рассудок, осторожно толкнулся ими внутрь.       Это было непривычно. В ночи жажды не нужно было прикладывать усилий, чтобы проникнуть — вход будто сам желал раздаться пошире, пропустить как можно больше. Теперь же приходилось ласкать самого себя осторожно, нежно, терпеливо, будто невинную девицу, и невольно брала злость на тело, которое было таким развратным, когда это не было нужно, а теперь внезапно потребовало совсем иного обращения.       Когда у Эймонда получилось наконец вставить хотя бы один палец, вход уже неприятно тянуло, и чтобы хоть как-то облегчить свои муки, ему пришлось начать ласкать себя вновь. Не в новинку — в прошлые ночи, когда он был один, то уже проделывал это, но сейчас он словно заставлял себя получать удовольствие, и оно получалось вымученным, вырванным из его тела насильно.       К первому пальцу присоединился второй, вход обжал их так тесно, и даже не верилось, что не так давно Эймонд мог всунуть туда не то что четыре пальца — целый член, гореть ему в Пекле вместе со своим хозяином! Благодаря маслу скользить ими вперёд и назад получалось, хотя приходилось постоянно напоминать себе расслабиться и не зажиматься.       Больше всего это напоминало какую-то извращённую тренировку, когда нужно было следить за правильной стойкой, не обращая внимания на ноющие мышцы. Но сейчас он должен был просто разбудить, вытащить тлеющий прежде жар, а не приучать своё тело к подобным ласкам!..       Эймонд устало вздохнул и лёг набок, продолжая неторопливо поглаживать член. Удовольствие не торопилось расцветать под его руками, скорее нежилось на волнах его стараний, и больше всего на свете сейчас хотелось бросить всё, накрыться одеялом и уснуть. Но это будет означать, что он сдался, так что Эймонд, сжав челюсти, толкнулся пальцами так сильно, что наконец достал до того места, которое в ночи жажды и искать не надо было — так ярко оно давало о себе знать.       Стрельнувшее удовольствие было лишь отголоском себя обычного, но Эймонд упрямо продолжил разминать кончиками пальцев чувствительное место. Как будто бы стало легче терпеть даже боль от растяжения, так что он рискнул двигать пальцами резче, увереннее, как если бы это… Как если это опять…       От накативших воспоминаний по позвоночнику словно прокатилась волна огня. Эймонд прикусил угол подушки, чтобы голос его не выдал, но от тяжёлого дыхания, заполнившего комнату, укрыться он не мог. И пусть! Пусть дыхание срывается, пусть в голову лезет всё самое непристойное, но пусть только эта ночь наконец станет той самой, которой должна стать.       К двум пальцам добавился третий, и Эймонд со смущением и яростью заставил себя вспомнить, как глубоко, как сорвано толкался в него Люцерис той ночью, и попытался повторить эти судорожные движения. Чего он не ожидал, так это того, что тело тоже это вспомнит, причём так страстно, что теперь пальцы казались такой слабой, слишком узкой заменой, и хотелось недовольно стонать от внезапного чувства пустоты и незаполненности.       Гадкий, порченный бастард!.. Почему он всегда всё делает хуже?..       Слишком мало, Эймонду было слишком мало себя, но что он мог поделать? То, что лежало в ящичке, тоже не смогло бы его удовлетворить, так как и оно было слишком мало. Но в пекло всё это, ему было мало и прикосновений к своей коже, потому что никто не дышал ему в шею, не сжимал пальцами напряжённые бёдра, не звал его потерянным от наслаждения голосом.       И руки было всего две, и обе уже и без того были заняты каждая своим делом, так что только и оставалось изнывать от одиночества, пока удовольствие тяжёлой приливной волной накрывало его с головой, оставив в итоге уставшим и едва распробовавшим его. Оргазм не стал для него сжигающим всё на своём пути всплеском драконьего пламени, после которого не оставалось ни мыслей, не сил, лишь пиком удовлетворения.       Эймонд без сна лежал на кровати до самой зари, лишившей его последних надежд.

***

      Наверное, в его жизни ещё не бывало более печального полёта на драконе. Ни ветер, раздувающий волосы, ни пролетающая внизу морская гладь, ни скрытая мощь Вхагар — ничего не могло разбить ледяное отчаяние, воцарившееся у него в душе наутро.       Больше тридцати дней без пробудившейся жажды, а все книги о природе подобных явлений, которые Эймонду удалось найти, трактовали это одинаково.       К чему гореть от желания, когда цель достигнута и дитя зачато?       Проклятье, проклятье, проклятье!..       Эймонд почти чувствовал это чужеродное присутствие в своём теле, будто оно действительно стало в нём проросшим семенем, пустившим корни в его животе. Но вырвать этот сорняк с той же лёгкостью было невозможно.       Наверное, стоило написать матери. Чтобы она нашла мейстера, который сможет прервать этот… процесс, вырезать пробравшееся в него отродье, даже если это будет означать для него невозможность когда-либо заиметь собственных детей. Но сколько он ещё может просить её помощи? Он должен был помогать ей, защищать, а вместо этого только раз за разом просит о помощи сам. Какое же жалкое он ничтожество, ничем не лучше Эйгона или Рейнириных бастардов.       Руки почти сводило от боли, с такой силой они сжимались на рукоятях драконьего седла.       — Дракарис, Вхагар!       Она впервые не отозвалась сразу на эту команду, развернула голову, удивлённо уставившись на него. Будто хотела спросить — действительно этого хочешь?       — Дракарис!       Пламя разрезало воздух, заставляя вскипать морскую гладь под ними и пузыриться белой пеной. Вхагар раз за разом послушно выдыхала пламя и будто даже сама вошла во вкус, дохнула вокруг себя, отчего на какой-то миг они с ней оказались в огненном кольце. От жара защипало кожу, а на глазу выступили слёзы, но Эймонд упрямо повторил команду.       Если бы можно было сжечь так же и сидящее в нём отродье.       Вхагар заревела, яростно и торжествующе, распахнула свои огромные крылья под солнцем. Даже не нужно было ей приказывать — она, словно чувствуя бурю в его душе, разогналась так сильно, что ветер ударил в лицо, заставив держаться крепче и задержать дыхание. И не думать больше ни о чём.       Постепенно внизу начали мелькать корабли — знакомые, с развевающимися знамёнами домов Семи Королевств. Чаще остальных, конечно, мелькал морской конёк — флот Веларионов, несмотря на то, что нёс самые крупные потери, всё ещё оставался самым крупным.       Около форта кораблей скопилось ещё больше, и один из них выделялся сильнее всех — великолепный “Морской Змей” Корлиса Велариона. Что же Эймонд пропустил за дни своего отсутствия?       Все драконы тоже были здесь. Караксес выгнул свою длинную шею и зашёлся в приветственном шипении, на которое Вхагар ответила коротким резким рыком, когда приземлилась поодаль. Остальные разве что проводили её взглядами. Жемчужно-белый Арракс был среди них и хромал на раненую лапу, когда пытался ходить по земле, но больше её не волочил. Заживало на нём всё быстро, как и на хозяине.       — Мой принц! — встретил его восторженным криком один из дозорных, тут же бросившийся к нему, стоило Эймонду спуститься с Вхагар. — Вы как раз вовремя, будто чувствовали.       — Что происходит?       Даже отсюда было слышно, какой многоголосый шум стоял в форте. Судя по всему, народу туда набилось едва ли не в два раза больше, чем помнил там Эймонд.       — Прибыл лорд Веларион со своим флотом, и они с королём и принцами устроили совет. Вы, должно быть, ещё не слышали, но наш флот сошёлся в бою с кораблями Тироша у Кровавого Камня и разбил его. Сейчас Тирош остался почти без защиты своего флота. Мир и Лис не рискнут сейчас отправлять ему помощь.       Это заслуживало внимания, так что медлить Эймонд не стал, на время оставив мысли о своей незавидной доле, лишь поручил отнести его вещи в покои, после чего быстрым шагом отправился к родственникам. Стоявшая у дверей стража даже не стала его останавливать.       — Мы уже думали, что ты останешься на Эстермонте навсегда, — закатил глаза дядюшка. — Ещё бы день — и я бы отправил за тобой корабль.       — Меня задержали важные дела. — Эймонд обогнул стол по правому боку, направляясь к месту, которое за последний месяц уже стало его: по правую руку от Деймона, между ним и Эйгоном. Оно и сейчас оставалось пустым, несмотря на то, что народу в их зале советов добавилось.       Лорд Корлис привёл с собой уже знакомого ему сира Эйтана и ещё нескольких человек, судя по их виду — таких же выходцев из семьи Веларионов. На появление Эймонда они отреагировали сдержанным интересом, который сменился сомнением, стоило только Деймону ткнуть пальцем в нарисованный на разложенной по столу карте Тироша.       — С воды город не взять — он слишком хорошо укреплён, и даже осада ничего не даст. Я бывал там и знаю, о чём говорю. Этот город надо или брать с воздуха — или не брать вовсе.       — Захват Тироша нам ничего не даст. Нам не удержать такой большой город нынешними силами, и даже если мы доставим туда морем новые, на то, чтобы посадить там своих людей и подчинить город себе, у нас уйдут годы. Которых у нас нет.       — Не нужно объяснять мне очевидные вещи. — Сощуренные глаза Деймона казались драконьими. — Вольный город Тирош лучше спалит себя сам, чем вновь станет колонией, это знает любой человек по обе стороны Узкого моря. Но сейчас, пока он слаб, его необходимо прогнуть на выгодные нам условия. Архонт сохранит город и лицо, а мы оставим за собой Ступени и всё, что Тирош будет готов отдать нам в обмен на независимость.       Лорд Корлис вновь опустил глаза на карту, но неодобрение в его глазах сменилось тем, что Эймонд так привык видеть у сторонников своей венценосной сестры. Жадность, стремление наложить руки на всё, что только в них попадало. Почему её окружали только такие люди?       — Нужно отправить в Тирош послов, — продолжил Деймон, так же алчно пожирая взглядом точку на карте. — Кого-то, кто сможет прогнуть их на нужные нам соглашения. Мы с Караксесом будем устрашать город с небес, так что честь навестить архонта я думал уступить вам, лорд Корлис.       — И я приму её, — Морской Змей усмехнулся в свои белые усы. — Но кто отправится со мной? Я возьму с собой Эйтана, но для большего веса стоит пригласить кого-то из других лордов.       — У меня есть вариант, — совершенно неуместно засмеялся Деймон. — Один лорд, который хорош в подсчётах и поиске личной выгоды. И, насколько мне известно, неплохо ладит с Триархией. Мы с ним даже отчасти родственники.       Этого хватило, чтобы опознать, кого он собирался предлагать.       — Ты хочешь отправить в Тирош нашего деда? — Эймонд был бы восхищён тем, как коварно Деймон нашёл повод убрать деда из столицы, если бы это не касалось его лично. — Но он находится в Малом совете, и ты не можешь…       — Безусловно, не могу. Зато это может королева.       А королева сделает то, чего хочет Деймон, и это понимал каждый в этой комнате. А Отто Хайтауэра королева Рейнира любила не больше него.       — Не беспокойтесь, принц Эймонд. — Морской Змей будто не замечал его ярости. — Ему ничего не будет угрожать — мы все будем в городе… Тем более, что, я так понимаю, ваши драконы также обеспечат нам поддержку с воздуха?       — Да. Вхагар и Караксес — самые крупные из ныне живущих осёдланных драконов. На площади у входа в дворец архонта как раз хватит места для них двоих. Так что пока мы будем стоять там, ваша делегация навестит его и изложит наши требования.       — Очистить Ступени и?.. — Джекейрис с нетерпением окинул дядю взглядом.       — И послушать, что они могут нам предложить. Здесь я полагаюсь на вас, но я как минимум бы хотел, чтобы нам компенсировали наши потери в этой войне. И я бы не отказался привезти новую корону моей королеве.

***

      Голова легко-легко звенела — совет в форте затянулся до сумерек, и от многоголосого разговора внутри черепа словно гуляло эхо. Эймонд хотел бы внести в него и свою лепту, но почти у всех присутствовавших опыта в переговорах было куда больше, так что его довольно аккуратно отстранили. Впрочем, прислушаться тоже было полезно.       Жаль, что со Ступеней было не послать ворона. Деда стоило бы предупредить об авантюре Деймона. Но вообще, он действительно для этого подходил — дед умел мыслить масштабами не одного города или даже королевства, но всех семи. И даже Деймон это признавал.       Вхагар спала, сложив голову на лапы у самой воды, — её тяжёлое, пахнущее горьким дымом дыхание тревожило поверхность, заставляя подёрнуться её рябью. Эймонд прислушался к её размеренным вдохам и выдохам, невольно пытаясь подстроиться. Глупо, конечно — драконы дышали реже, не так часто, как люди.       — Ты уже вернулся?       Шаги Эймонд услышал и до этого и не мог их не узнать. Походка у Люцериса так и осталась стремительной и неровной.       — Да.       Он сидел, свесив ноги к воде — берег был невысок, но обрывист, если бы сейчас море волновалось сильнее, непременно окатило бы его волной по самые колени. Люцерис опустился рядом и, повозившись, достал из сумки яблоко.       — С самого утра летали, а потом Деймон нас сразу забрал, даже пообедать не успели, — пожаловался он, с хрустом вгрызаясь в красный бок. — Повезло, что успели перехватить немного фруктов из запасов. Есть свои преимущества, когда помогаешь разгружать провиант. Не хочешь?       Яблоко соблазнительно блестело влажной белой сердцевиной. У Эймонда тоже во рту ни крошки не было с самого Эстермонта, и от одного вида спелого плода рот наполнился слюной.       — Давай.       Яблоко ему досталось с жёлтыми пятнами, кисловато-сладкое и твёрдое, такое вкусное, что внутри всё запело от удовольствия. Надо же, и правда проголодался.       Люцерис уютно сидел рядом, не болтая и не отвлекая, и в таком виде был вполне терпимым. Даже не вызывал ярости или злости, внутри осталась только вялая усталость, видимо, всё, что клокотало в нём раньше, излилось во время полёта и за время совета. Это было даже интересно — находиться так близко к нему и не чувствовать бессильного гнева. Как будто они действительно были просто родственниками. Или людьми, которых судьба свела в бою на одной стороне.       — Эйгон потянул ногу, — сообщил Люцерис, выбросив огрызок в воду с тихим всплеском. — Кажется, он был нетрезв и запутался в верёвке, свалился. Джейс помог ему выпутаться, но он до сих пор хромает.       — Я не удивлён. — Эймонд последовал его примеру — но его огрызок улетел куда дальше.       Люцерис коротко рассмеялся и подтянул ноги ближе, опуская на колени подбородок.       — Эйгон иногда забавный. Это, конечно, раздражает, что он часто не знает меры, когда пьёт, но он знает столько историй и умеет весело их рассказывать. Мы иногда ходим послушать с Джейсом. Жаль, что ты не присоединяешься к нам.       Эймонд, рассеянно слушая его звенящий от юности голос, откинулся назад, улёгшись прямо на сухую землю — перед глазом встало звёздное небо, с одной стороны прикрытое высоким изгибом спины Вхагар. Созвездия в этой части мира немного отличались от тех, которые он наблюдал в Королевской Гавани, но всё ещё были узнаваемы.       — Мне это неинтересно, — произнёс он куда-то вверх. — Я наслушался его историй ещё дома.       — И правда, я об этом как-то не подумал. Но остальные тоже много что могут рассказать. Приходи как-нибудь. Я могу за тобой зайти в следующий раз, если хочешь.       — Я подумаю.       На душе почему-то стало спокойно. Люцерис ещё ни о чём не подозревал и трепался так беззаботно, что это даже подкупало. Грех было этим не воспользоваться.       — Мне нужен надёжный мейстер.       Люцерис, судя по шорохам, развернулся к нему.       — Их с нами около десятка, — отозвался он неуверенным голосом. — Какой именно тебе нужен? Мейстер, которого привёз лорд Рован, хорошо разбирается в травмах, мейстер сира Эйтана — в заболеваниях, особенно тех, когда маются животом…       — Мне нужен “мирийский огонь” и чтобы мейстер осмотрел глаз. Кажется, я застудил его на ветру.       На такую просьбу мальчишка бы не отказал. Пусть он так и не смог принести извинения подобающим образом, но вину за собой он чувствовал. Вот и сейчас ненадолго умолк, а когда заговорил, голос у него стал до того виноватым, что более жалостливый слушатель мог бы и заплакать.       — Наверное, за этим лучше к мейстеру сира Блэкбара, он недавно помог с раной одному из солдат дедушки, смог спасти ему глаз. Я не знаю, как его зовут, но его палатка с северной стороны форта, я могу тебя проводить. Сейчас?       — Не стоит. — Будто он не найдёт дороги. — Я сам схожу с утра.       — Как знаешь… Но если что — говори мне, я придумаю, как помочь.       Стоило бы уже пойти спать — не хватало ещё уснуть на земле, но под болтовню Люцериса, его мягкий и ровный голос, сон накатывал как-то сам. Эймонд встряхнулся и рывком сел, не позволяя телу окончательно расслабиться.       Со сном тоже творилось что-то странное в последние дни, он будто был готов уснуть почти в любом положении. Видимо, как и на аппетите, война сказалась и на сне…       Или не в войне было дело?       — У тебя что-то болит? — до него донёсся обеспокоенный голос Люцериса, и Эймонд понял, что невольно опустил ладонь на живот.       Пока плоский, подтянутый, совсем не показывающий того, что в нём засело, но в груди всё похолодело от мысли, что Люцерис мог догадаться. Но тот только смотрел на него, волнующийся и ничего не подозревающий.       — Нет. — Эймонд отнял руку. — Всё в порядке. Проголодался.       — У меня ещё есть яблоки. — Люцерис закопался в свою сумку. — И… немного вяленой рыбы. Но их, наверное, лучше не смешивать…       Он сунул ему в руки всё, что успел найти, и замер, будто послушный пёс, разве что голову набок не повернул. Эймонд сжал в пальцах гладкие яблочные бока так сильно, что они треснули, пачкая его липким соком.       — С чего такая забота?       Люцерис смущённо опустил взгляд, пряча его в пыли под ногами.       — Разве это что-то особенное? Я и для Джейса бы так сделал. И для дяди Деймона, и для Эйгона. Мне же несложно.       Благодарить его Эймонд не стал. Раз считает это чем-то обыденным, то пусть и не просит своё “спасибо”. Он и не выглядел недовольным, только глядел на него всё с теми же нотками беспокойства.       — Я пойду спать, — Эймонд поднялся на ноги. — И тебе того же советую.       Но Люцерис остался, и он чувствовал его взгляд, не жгущий, но цепкий, на своей спине всю дорогу до форта.