Кровь моя

      — Вы всё делаете правильно, — мейстер помог ему закрепить камень в пустой глазнице. — От ветра такое может случиться, но омывание “мирийским огнём” позволяет устранить все возможные неблагоприятные последствия от попадания пыли и грязи. Но я думаю, это вы знаете и без меня, я вижу, что ухаживаете вы за своим глазом не хуже тех, кто выковал серебряное звено.       Мейстер Оливар, невысокий жилистый мужчина, разменявший никак не меньше четвёртого десятка, опустился на край стоявшей в его палатке лавки. Он и правда разбирался в таких травмах — на осмотр, быстрый и дотошный, у него ушло не больше пяти минут, за которые он убедился, что ничего серьёзного ни с пустой глазницей, ни с уцелевшим глазом не случилось. Впрочем, Эймонд это знал и сам. Всё это было не более, чем предлогом для визита.       — Благодарю вас за помощь, мейстер Оливар. — Он надел повязку обратно и затянул ремешок потуже. — Могу я заодно поинтересоваться у вас насчёт другого, более деликатного вопроса?       — Конечно, мой принц, — с некоторой растерянностью отозвался он, вытирая руки влажным полотенцем. — Я буду только рад, если мои познания могут вам помочь. Эймонд убедился, что на полотне палатки не пляшут чужие тени, прежде чем начать говорить, понизив голос:       — У одного из моих знакомых возникла неприятная ситуация с одной из сопровождающих солдат женщин. Как выяснилось, после ночи с ним она понесла дитя.       Мейстер с готовностью закивал головой, и Эймонд впервые горячо поблагодарил Семерых за то, что дурная слава Эйгона бежала впереди него самого. Судя по укору, читавшемуся во всей фигуре его собеседника напополам с сочувствием, не составляло труда понять, о ком он подумал при его словах.       — Мне неизвестно, выпила ли та… женщина лунный чай или нет, в чём причина того, что она допустила подобное, но мне хотелось бы узнать — как возможно прервать её тягость спустя время?       — Есть иные снадобья, — ответил мейстер Оливар, немного помолчав. — Они вызывают спазм в женском чреве и могут вызвать осложнения в протекании беременности вплоть до того, что женщина скинет дитя раньше назначенного дня. На каком сроке сейчас эта женщина?       — Кажется, что-то около месяца, — тридцать четыре дня, каждый из которых теперь был словно выжжен в его разуме.       Мейстер Оливар сощурил глаза, уставившись в никуда пустым взглядом и немо шевеля губами.       — Я бы сказал, что шансы на то, что она скинет ребёнка без особых проблем, весьма существенны. Вы можете привести её ко мне, и я дам ей настой — он похож на лунный чай, но несколько иного свойства…       — А могут возникнуть проблемы?       Не то чтобы Эймонд боялся, мысль о том, что он может из-за этого вовсе потерять способность к деторождению, пугала его не так уж сильно. Но если его недуг станет достаточно заметен, то скрыть его причины будет нелегко, а это было последним, что было ему нужно.       — Как и везде, мой принц. Каждый человек — особенный. Может статься так, что она даже не заметит, чем это будет отличаться от месячных кровей. А может и так, что тело её отторгнет плод, но не вытолкнет, и он погибнет внутри неё, отравляя кровь матери. А это, если вовремя не заметить и не удалить плод насильно, может привести и к её смерти.       — А если я заинтересован в том, чтобы женщина выжила?       — Мне надо её осмотреть, — мейстер покачал головой. — Даже если я сейчас вам скажу, какие признаки могут говорить о том, что такой способ ей не подойдёт, вы можете их просто не распознать. Проще всего, конечно, если у женщины уже есть опыт скидывания детей, здесь редко случается что-то сильно отличающееся. Если же нет… Здорова ли она или у неё есть склонность к каким-то болезням, сколько ей лет, первая ли это её беременность. Опять же, пила ли она лунный чай, и если да, то почему он не подействовал.       — Это тоже может повлиять? — в груди словно опять начало жечь, как в то утро на берегу озера.       — Конечно. Скажу вам откровенно, мой принц, лунный чай — это тот же яд, просто человек может с ним справиться, а слабый и зависимый от плоти и крови матери ребёнок — нет. Но у всех людей разная способность к перевариванию ядов. И если лунный чай не помог, то есть вероятность, что и другие настои на его основе на женщину не подействуют. Поэтому я и прошу вас, мой принц, лучше приведите её ко мне. Можете не беспокоиться — от меня никто ничего не узнает, даже лорд, которому я служу.       Лунный чай Эймонду не помог, об этом можно было говорить уже с уверенностью. Означало ли это, что не стоило даже пытаться?..       Он вновь поймал себя на том, что положил ладонь на поджавшийся живот, будто мог проникнуть ею под кожу и вырвать оттуда проросший там сорняк.       — А если это такой случай, что можно сделать ещё?       — Более серьёзное вмешательство… Я бы хотел избавить вас от подробностей, мой принц. Есть яды более серьёзные, но они вызовут и более серьёзные последствия для самой женщины. Можно вызвать отторжение плода при значительном телесном утомлении после некоторых занятий — в моей практике нередки были случаи, когда женщины теряли даже желанных детей после долгих переходов и изнурительного труда. У знатных дев такое иногда случалось, если они слишком много времени проводили в конском седле, не отличаясь при этом крепким женским здоровьем. И на самый крайний случай остаётся ещё непосредственное вторжение в чрево, чтобы извлечь плод инструментом. У меня есть специальные, но даже в маленьких поселениях, где нет мейстеров, знахарки порой используют то, что есть под рукой, например, спицы.       От слов мейстера в животе, под солнечным сплетением, поднялась нервная дрожь, и Эймонд, не удержавшись, вернул руку на живот. Мейстер Оливар с пониманием воззрился на него.       — Да, мой принц, хоть я и мужчина, и мне не грозит пережить подобное, но я тоже не питаю приязни к подобному занятию. Процесс этот действительно малоприятен, к тому же наиболее травматичен. Если начнётся сильное кровотечение, остановить его в столь укромном месте, не позволив при этом остаться в теле дурной крови, будет нелегко даже для опытного лекаря.       Если проблемы могли возникнуть даже у женщины, чьё тело и органы были известны мейстерам, у Эймонда не оставалось сомнений, что он находится в ещё более опасном положении.       Изменения в собственном теле были загадкой и для него самого. Несколько людей — великий мейстер, мейстер дяди Хайтауэра в Староместе со своим собратом — осмотрели его, но удовлетворяющих их интерес результатов получить не смогли. Скорее всего, узнать всё доподлинно вышло бы, только если бы они разрезали его от горла до паха, как Молчаливые сёстры, вытащив из него всё, содержащееся внутри. А если бы плод из него попытались вытащить вслепую…       Боли Эймонд не страшился, но умереть разорванным изнутри только ради того, чтобы избавиться от нежеланного дитя, всё-таки было бы слишком глупо и бессмысленно, а оттого и отвратительно.       — Спасибо за ваш подробный ответ, мейстер Оливар, — Эймонд, сделав усилие, опустил руку, открыв будто ставший куда уязвимее живот. — Если вопрос не удастся решить иным образом, то я распоряжусь, чтобы женщину привели к вам. И ещё раз попрошу вас держать наш разговор в тайне.       — Конечно, мой принц, — мейстер опять закивал головой, словно был диковинной и-тийской игрушкой. — Если у вас возникнут иные вопросы, можете сразу обращаться ко мне.       Нужно было написать матери. Или, ещё лучше, отправиться в Королевскую Гавань или Старомест, где он мог рассчитывать на помощь доверенных людей. Эймонд, наверное, мог бы скрыть тут от глаз Деймона любовницу или иной порочащий его проступок, но какой мейстер рискнёт утаить от короля-консорта, известного своим нелёгким характером, что его принц-племянник пришёл к нему, чтобы скинуть дитя?       Это ещё если Деймон не дал им указ сообщать ему обо всех подобных просьбах.       Эймонд не выдержал и со внезапной тревогой оглянулся на палатку, однако полог, закрывающий в неё вход, висел всё так же неподвижно.       Нужно было успокоиться. Деймон не смог бы скрыть такой приказ от чужих ушей, да даже попросту не смог бы сообщить о нём каждому — люди приплывали на Ступени и уплывали с них каждый день. Даже не все лекари тут были мейстерами. Как бы он сказал всем из них, что им необходимо отчитываться, не приходил ли кто-то из принцев к ним с такими жалобами?       Эта мысль его успокоила. Пока он сам не выдаст себя, никто ни о чём не догадается. А сейчас ни одна душа не знала о его тайне.       Эймонд неторопливо направился к драконьему лежбищу. Деймон пока что велел ему оставаться на острове или хотя бы не улетать далеко — сейчас в форте собралась большая часть их флота, и оставлять её без защиты дракона он опасался, так что кто-то из всадников должен был остаться на страже.       Выпавшая Эймонду доля его не обрадовала, особенно сейчас. Раз на снадобья надежда была невелика, а позволить лезть в себя чем-то острым не хотел уже он сам, то стоило бы прислушаться к словам мейстера о том, что избавиться от сидящего в нём отродья он мог, истязая своё тело изнурительными занятиями. А раз так, то ему оставались только битвы да полёты на драконе. Вот только…       Вот только он и так лишь этим и занимался весь последний месяц. Если не в седле на Вхагар — то с клинком в руках. Куда ещё больше-то? Впору было злиться на своё тело, что оно оказалось столь выносливым, не будь это так глупо.       Может, ему стоило уделить внимание не просто времени полёта, а способу? Драконоблюстители говорили, что стремительные взлёты и снижения нежелательны, и Эймонд знал это сам. Если взмыть под самые небеса слишком быстро и резко, то голова начинала болеть и кружиться, одолевала тошнота и слабость, а дышать становилось тяжело. Со временем стало легче, но высоту они с Вхагар всё равно старались набирать постепенно. Но что, если им снова понырять вверх и вниз в воздухе, как они иногда делали это раньше?       — Я полетаю рядом. — Дозорный встал навытяжку, разглядев, кто к нему обратился. — Если меня кто-то будет искать — я скоро вернусь. Вхагар мало летала в последние дни, так что мы просто полетаем неподалёку.       — Конечно, я всё передам, мой принц, — с готовностью отозвался дозорный. Вхагар всё так же лежала на берегу, разве что развернувшись к воде хвостом. Заслышав его приближение, она раскрыла глаза и коротко рыкнула.       — Просыпайся, Вхагар, — Эймонд подошёл к её голове и коснулся чешуи у самой пасти. — Мы и так мало летали, пока были на Эстермонте. А сейчас мне нужна твоя помощь.       Она выдохнула горький дым и нехотя встала на лапы, вонзаясь когтями в слежавшуюся землю и песок, пока Эймонд, цепляясь за канаты, взбирался в седло. Раньше это было так тяжело — он не мог похвастаться сильными руками и ногами, а ладони стирались до крови за время полёта — держаться за Вхагар всегда надо было как можно крепче. Сейчас, спустя годы тренировок, он мог залезть на Вхагар с закрытым глазом, даже когда она шевелилась, как сейчас, и совсем не устать и не промахнуться мимо верёвок.       Эймонд закрепился в седле, тщательно проверил, затянуто ли оно как следует — если они с Вхагар будут метаться в небе, он не должен выпасть. Первый полёт на ней, единственный, когда он видел мир с высоты обоими глазами, оставил в нём твёрдое знание, что болтаться в воздухе, держась за седло одними лишь руками, очень тяжело. И пусть сейчас он куда сильнее прошлого себя, всякий риск должен был оправдан, а этот того не стоит.       — Лети!       Во все стороны от них брызнули песок и жёлтая пыль. Вхагар с коротким разбегом взлетела и, повинуясь натянутым поводьям, начала подниматься вверх, так отвесно, что пришлось согнуться вперёд, чтобы не вылететь из седла. Они прорвали густые облака и взмыли над ними, но Эймонд упрямо потянул за канаты, не позволяя Вхагар опускаться.       — Выше! Лети ещё выше!       Вхагар заревела и взмахнула крыльями с такой силой, что облака под ними немного расступились, и продолжила взлёт. Голова слегка закружилась, но Эймонд досчитал до тридцати, прежде чем дал команду снижаться.       Они так делали раньше, когда он только осваивал науку полёта. Вхагар почти кувыркнулась в небе, и Эймонда словно протащило по огромной, высокой волне, после чего они спикировали вниз, слыша только свист ветра в ушах. Серая пелена облаков за секунду мелькнула перед глазом, после чего ему открылась несущаяся на них водная гладь.       Кажется, кто-то с острова увидел их маневры, потому что после того, как Вхагар едва ли не в последнюю секунду успела сменить направление, слегка зацепив лапами воду, до них донёсся чей-то исполненный ужаса вопль.       Эймонд рассмеялся. Пусть кружится голова, пусть немного дрожат руки — он словно летел сам, и тело казалось лёгким-лёгким.       — Ещё раз! Давай, Вхагар, поднимайся.       Он знал, что отцовский Балерион под конец своей жизни почти не летал, а если и поднимался в воздух, то был в нём ленив и тяжёл. В редкую минуту, когда король Визерис находил время для разговора с ними, он рассказал о том единственном полёте, о чудовищно огромном звере, неповоротливом и медленном.       Если так, то Вхагар, которая сейчас была ненамного младше Балериона тех лет, была куда здоровее. Может, полет её был не столь же лёгок, как полёт молодых драконов, но сейчас она вновь беспрекословно направила крылья вверх, с безумной скоростью пронзая затянутое облаками небо.       Очередное восхождение — и очередной нырок вниз, и ещё раз, и ещё раз! Эймонд чувствовал осевшую в теле слабость, а голова уже не то что кружилась — начала болеть от их безумного полёта, но гнал Вхагар к солнцу и обратно до тех пор, пока при очередном поцелуе с морем на его руки не упали капли крови.       На губах и под носом было влажно. Эймонд провёл пальцами по ним, и на них остались красные разводы. Давно уже он не летал так, что кровь шла носом.       — Возвращаемся, Вхагар.       Она зацепила крылом воду, описывая широкий полукруг, чтобы развернуться к острову. Усталой она не казалась, скорее уж, наоборот, раззадорившейся и размявшей крылья.       — Довольна? — Эймонд достал из кармана платок, прижал его к носу и запрокинул голову назад. — Я тебя жалею, оказывается, а ты можешь летать не хуже Солнечного Огня и Арракса. Надо нам почаще так делать, что скажешь?       Вхагар фыркнула, выпустив тонкие струйки дыма из носа.       На берегу сиротливо блестел зелёной чешуёй Вермакс. Взгляд сам скользнул к пробитому крылу — место ранения затянулось тонкой плёнкой, куда тоньше остального крыла, но в воздухе дракон держался уверенно. Вхагар тоже не мешали следы былых ран на её крыльях, так что и Вермакс должен был пережить это без каких-то последствий.       Джекейрис стоял рядом со своим драконом. За прошедшие дни он хотя бы немного оброс, и волосы на его голове топорщились жёсткой на вид, густой тёмно-каштановой щетиной. Но смотрелось это всё ещё смешно, и Джекейрис только поджал губы, прямо как его мать, наткнувшись на насмешливое лицо Эймонда.       — Добрый день, — он хлопнул по седлу, отгоняя Вермакса к ждущей его кормёжке — у привязи тоненько блеял ягнёнок. — Всё в порядке?       Эймонд отнял платок от лица — кровь почти прекратила идти, засохнув на ткани бурыми разводами, но несколько ярких алых пятен на ней ещё виднелось.       — Да.       — Если ты себя плохо чувствуешь, то можешь сказать, — во взгляде Джекейриса ещё читалось сомнение. — Люк сказал, что ты вчера искал мейстера.       Да что же, он что, прямо с вечера побежал рассказывать всё брату? Выходит, стоило радоваться, что Люцерис сдержал слово и не поделился с братом тем, как потерял невинность. Эймонд стиснул зубы.       — Всего лишь хотел проверить глаз. Благодаря твоему брату, он у меня всего один, не хотелось бы потерять последний.       Теперь ему выпал шанс полюбоваться на виноватое лицо старшего из своих племянников. Джекейрис не краснел, как Люцерис, напротив бледнел, и взгляда не опускал.       — В таком случае надеюсь, что всё обошлось благополучно, — он развернулся к форту и кивком пригласил присоединиться к нему. — Дядя Деймон велел тебе отправляться на Кровавый Камень после обеда. Я должен сменить тебя здесь. Но если ты чувствуешь себя не очень хорошо…       — Всё в порядке, — Эймонд осторожно коснулся носа, но пальцы остались чистыми и сухими. — Я вылечу через час, может раньше.       Он действительно был в порядке. И внизу живота всё было так же спокойно, так что нельзя было упускать шанса расшевелить это отродье, чтобы оно покинуло его чрево раз и навсегда.

***

      Тирош был прекрасен, только глупец взялся бы это отрицать. Королевская Гавань рядом с ним показалась бы кухонной замарашкой рядом с принцессой. Ни жмущихся к городу лачуг, ни вони сточных вод, — пёстрый, как дорнийский ковёр, город пах свежей краской и специями. Даже Вхагар водила носом, с любопытством принюхиваясь к незнакомым ей прежде ароматам.       Жаль, что пройтись по городу не было возможности. Это был только первый из их визитов, и Деймон обещал, что попозже, когда все соглашения будут подписаны, они смогут сполна оценить цветастое гостеприимство Тироша, но пока что они неотрывно стояли вместе с драконами у дворца архонта, выложенного из белого матового камня. Издалека казалось, что он парил в воздухе пустынным миражом.       Люди толпились у окраин площади, разглядывая драконов — и багрово-алого Караксеса, и бронзово-зелёную Вхагар, — а Эймонд, пользуясь случаем, разглядывал тирошийцев.       Среди них было немало тех, кто подобно ему, расхаживал с рассыпанными по плечам или собранными серебристыми волосами, но ещё больше горожан красили волосы в самые разные цвета. Стража у ворот одинаково алела красными волосами и бородами, а толмачка, юная дева в тонком бледно-розовом шёлковом платье, заплела свои пурпурные волосы в причудливую косу и скрутила тяжёлым узлом на затылке.       Из-за этого и без того пёстрый город — усеянные цветами берега впадавшей из Узкого моря реки, разномастные домики, от густо-синих до матово-белёсых, и красочные ремесленные мастерские — и вовсе начинал рябить в глазу. После неярких Ступеней Тирош казался лопнувшим сосудом с краской или рассыпанными по столу бусинами.       Голова, и без того нывшая, разболелась от этой пестроты ещё сильнее, и Эймонд потёр виски, закрыв уставший глаз. Хорошо, что хотя бы многоголосый шум долетал до него, восседающего на Вхагар, рассеянным расстоянием.       Не иметь возможности оценить город во всей его полноте было обидно. Эймонд так ждал этой поездки, с того самого дня, как Деймон сказал ему, что берёт его с собой, что даже тяжкие думы о бастардовом отродье было переносить легче. Тем более, что Деймон всё же добился от Рейниры желаемого, и она отправила в Тирош деда во главе лордов и сиров, несущих волю короны.       Но встретиться с ним наедине у Эймонда пока не вышло — стоило “Владычице Черноводной” с ним на борту пристать к Кровавому Камню, как Деймон тут же отправил её в дальнейший путь, к Тирошу, и они сопроводили корабль на драконах.       И вдобавок к этому, его полёты, долгие, стремительные, безумные в своих головокружительных манёврах, так ни к чему и не привели. Всё, чего Эймонд добился, — ровная и раздражающая до зубного скрежета головная боль, не отпускающая даже ночью, и взбунтовавшийся против таких испытаний желудок. Одним Семерым было ведомо, каких усилий Эймонду стоило заставлять себя есть как прежде, но сегодня ему стало дурно от одного запаха печёного мяса, и если бы не Деймон, взгляд которого Эймонд чувствовал даже когда он был на другом конце лагеря, его бы точно вывернуло.       И лучше бы вывернуло тогда, малодушно подумал он. В воздухе тонко пахло специями — перцем, чесноком, фенхелем, сладкой травой и другими, неизвестными ему. Сперва они казались приятными, но спустя полчаса на жарком тирошийском солнце запах будто забрался в его глотку и осел там, отчего тошнота накатила с новой силой. Но последнее, чего заслуживала Вхагар, — это чтобы её всадника вырвало прямо на неё.       — Уважаемые господа!       Эймонд опустил взгляд — из дворца выскользнули несколько девушек, держащих в руках изящные серебряные блюда с разложенными по ним фруктами и закусками, а следом за ними шёл юноша с кувшином в руках.       — Добрые господа! — вновь позвала их одна из дев. — Милостивый архонт Тироша предлагает драконьим всадникам утолить голод и жажду этими скромными яствами!       Этого ещё не хватало. Эймонд посмотрел на Деймона, замершего на Караксесе в своём чёрном доспехе литым изваянием. Впрочем, длилось это недолго — он перекинул ногу через седло и соскользнул вниз, тяжело приземлившись на белые плиты площади. Он снял шлем и сразу же поднял голову на Эймонда, жестом велев ему оставаться на драконе, лишь после этого подойдя к девушкам.       Судя по тому, как те немедленно зарделись, он посмотрел на них тем самым взглядом, которым одаривал и Рейниру, и других миловидных дев Красного Замка. Деймон что-то спросил, слишком тихо, чтобы Эймонд расслышал, и отщипнул с лежащей на блюде грозди винограда одну прозрачно-зелёную ягоду. Закинул в рот, а затем привлёк себе девушку, едва удержавшую блюдо в руках, и прижался ртом к её алым губам.       Что же, Эймонд впервые видел такой способ проверки еды на яд, но ни Деймон, ни раскрасневшаяся от поцелуя дева, недовольными не казались.       Жаль, что сестрица сейчас не видела своего ненаглядного супруга. Вряд ли бы он решился повторить это на её глазах. Хотя… Рейнира была не менее порочна, чем Деймон, кто знает, вдруг бы вид мужа, милующегося с прекрасной рыжевласой тирошийкой, ей бы пришёлся по душе?       Деймон обернул своё лицо к нему и вновь махнул рукой, теперь повелительно, приглашая его спуститься. Пришлось точно так же покинуть кресло и спуститься вниз, придерживаясь за канат, одновременно ныряя в тень дворца и с удовольствием подмечая, что приземлиться у него вышло легче.       — Всаднику могучей Вхагар, — пропела ему на общем языке другая дева, вытянутая, чуть ниже его самого, с синими прямыми прядями, забранными в высокий хвост. — Прошу, отведайте — эти лакомства изготовила лучшая мастерица во всех Вольных городах.       На её блюде были разложены сладости и выпечка, каких Эймонд не видел в Вестеросе, но сейчас ни воздушные крема, ни тонкое, будто кружевное, тесто, ни витающий аромат свежей сдобы не вызывали ни малейшего аппетита. Он из вежливости отломил кусочек от рассыпчатого творожно-белого кекса, но вкус его, молочно-сладкий, только заставил горло судорожно дёрнуться.       — Позвольте этому недостойному помочь утолить жажду. — Юноша с кувшином ловко разлил в прихваченные кубки напиток.       Они вызвали у Эймонда больший интерес — и питьё, пахнущее лимонами с апельсинами, и сам юноша, гладколицый, с вьющимися у лица каштановыми прядя… Эймонд с такой злостью вцепился в кубок, что заныли пальцы. Хорошо, что напиток не пролился, — он и впрямь оказался хорош, свежий, прохладный, кислый ровно настолько, чтобы прогнать противную сладость, оставшуюся во рту.       — Благодарю.       Юноша озадаченно моргнул, видимо, не понимая, чем вызвал такую резкую неприязнь у гостя, но тут же опустил голову, скрывая лицо за упавшими на лицо кудрями. Эймонд медленно отхлебнул ещё раз, с облегчением чувствуя, как тошнота отступает.       Семеро, пусть даже оно отравлено, но наконец-то нашлось хоть что-то, что Эймонд мог пить, не испытывая желания тут же исторгнуть это обратно.       — Надеюсь, благородные господа остались довольны кушаньями, — вновь пропела первая дева, та, что разделила с Деймоном виноград. — Если им будет угодно, то они могут проследовать за этой недостойной во внутренние покои — там их ждут сытные яства и пьянящие вина. И, — она в ложной скромности опустила взгляд, — иные удовольствия, которые господам будет угодно вкусить.       Деймон усмехнулся, незло, но как-то неприятно, и коснулся щеки рыжеволосой девы, лаская её закованными в сталь и кожу пальцами.       — Как тебя зовут, моя милая?       — Мера, мой добрый господин, — она склонила голову, кошкой ластясь к его руке.       — Мера, — повторил Деймон, и его глаза, сощуренные и внимательные, вновь показались Эймонду драконьими, — передай вашему милостивому архонту, что мы непременно отдадим должное его гостеприимству, как только будут завершены переговоры. И знай, Мера, что я не могу дождаться дня, когда это случится и я смогу узнать, какие удовольствия могу отыскать в твоей компании.       Он вновь поцеловал её, неторопливо и сладко, но улыбка на её губах застыла словно нарисованная.       — Как будет угодно доброму господину, — голос её не утратил мелодичности, но больше не был подобен пению.       Эймонд успел напоследок показать, чтобы ему ещё раз наполнили кубок, прежде чем процессия вернулась во дворец, и теперь с наслаждением опустошал его, смакуя каждый глоток, охлаждающий своей свежестью его рот.       — Ты думаешь, что они и впрямь могли нас отравить? — спросил он у Деймона, неторопливо возвращавшегося к Караксесу.       — Конечно нет, это было полнейшей безвкусицей, — отозвался он, с неохотой возвращая шлем на голову. — Но как я мог отказаться от поцелуя с такой красавицей?       — Ты ведь женат.       Не то чтобы Эймонд волновался о браке своей сестры, но подобное распутство вызывало у него оторопь. Разве можно было представить маму, ласкающейся за спиной отца с каким-нибудь рыцарем или лордом?       — Я об этом помню, племянник. Но супруга моя — женщина, знающая себе цену, и знает, что ни одна другая для меня её не заменит. А раз так, то есть ли смысл волноваться о случайных удовольствиях?       Мышление Деймона всё же было ему чуждо. Эймонд повертел эту мысль в голове, но отклика в нём она не нашла. Будь у него супруга, нежная и мягкая, разве смог бы он закрыть глаза на её поцелуи с другим мужчиной, как бы сладко она не пела ему о своей любви?       — Но я заметил, что тебе сперва тоже кое-кто приглянулся, — продолжил Деймон, поглядывая на него с улыбкой. — Позволь только уточнить, тебя привлекло или оттолкнуло его сходство с моими пасынками?       Эймонд с ненавистью взглянул на дядю — леди-жена из его мыслей от его слов немедленно обернулась Люцерисом Веларионом, с кроткой улыбкой протягивавшим ему яблоки на серебряном блюде.       — Вам, должно быть, показалось, дядя. — Голос, к счастью, не дрогнул, но Деймон всё равно покачал головой, негромко смеясь.       Драконов разделял только узкий канал, разбивавший площадь на две равные половины, огороженный невысокими бортиками, — при желании перешагнуть через него смог бы даже ребёнок. Эймонд с сожалением опустил на бортик пустой кубок, с неохотой возвращаясь к Вхагар, искоса следившей за ним своими желтоватыми глазами.       Время тянулось неторопливо, и под ласковым тирошийским солнцем Эймонда опять начало клонить в сон. Не выдержав и убедившись, что Деймон чутко бдит за тем, что творится вокруг них, Эймонд опустил голову на высокую переднюю луку седла поверх сложенных рук, в надежде немного подремать под убаюкивающий шум людских голосов и незнакомых наречий…       …и проснулся только от окрика. Эймонд распахнул глаз, не понимая, когда небо успело так потемнеть, что даже закатное зарево погасло, оставив лишь чернильную синеву.       — Эймонд! — вновь окликнул его Деймон. — Можешь поспать, как вернёмся, знай меру!       Неужели он проспал так долго? Эймонд взглянул на раскинувшуюся под ними площадь, в свете фонарей казавшуюся медово-жёлтой, и увидел уже выдвинувшуюся от дворца процессию с дедом во главе. Он на него не смотрел, увлечённый разговором с сиром Тайлендом Ланнистером, тоже отправленным в Тирош Рейнирой, да и ушли они уже далеко. Караксес нетерпеливо переступил лапами и раскинул крылья, с места поднимаясь в звёздное небо, освещённое лишь молодым месяцем.       — Летим, Вхагар.       Эймонд слегка натянул поводья, но драконица, в отличие от него, вовсе не была сонной, так что сразу же оттолкнулась от земли, взмывая в воздух. Кажется, когтями и своим весом она проломила белые плиты, но Эймонд бы скорее поверил, что эти следы постараются сохранить в том же виде. В мире могло быть сколько угодно прекрасных площадей, но немногие из них могли похвастаться тем, что на них побывал один из драконов Завоевания.       Свежий морской воздух согнал последние остатки сна, но, увы, не спас от вернувшейся тошноты. Эймонд тяжело сглотнул, чувствуя, как и без того скудный перекус подкатывает к горлу, но пока что он мог это контролировать.       Караксес тёмно-багровой тенью скользил над Тирошем в сторону порта, где покачивалась на невысоких волнах горделивая “Владычица Черноводной”. Нужно было ещё дождаться, пока люди королевы доберутся до корабля, так что оба дракона закружились над побережьем в медленном танце.       Интересно, что чувствовала Вхагар, когда вновь сошлась с Караксесом, но неся на себе другого всадника? Она больше десяти лет была под седлом Лейны Веларион, но раньше Эймонд мало об этом задумывался. Помнила ли Вхагар её? А своих прежних всадников — деда Эймонда по отцу Бейлона Таргариена, сестру Завоевателя Висенью Таргариен и тех, кто был до неё ещё раньше?       И Эймонд помнил, как не стало леди Лейны. В ту ночь, когда он оседлал Вхагар, её смерть ознаменовала лишь освобождение её дракона, но сейчас… Рука вновь опустилась на низ живота.       Некоторые считали, что драконы могут влиять на своих всадников. Эймонд мог с печалью подтвердить, что это были не просто слова, но раз так, то почему Вхагар допустила, чтобы леди Лейна не смогла разродиться? Эймонд помнил, что люди говорили — каждые роды Рейниры сопровождались беснованием Сиракс, и Пламенная Мечта тоже заходилась яростным рёвом, когда Хелейна давала жизнь близнецам. Причём сестра не была для неё первой всадницей, так что вряд ли дело лишь в этом.       Может, есть предел у того, насколько сильна связь между драконом и всадником, и леди Лейне просто не повезло? Или Вхагар чувствовала появление Эймонда и потому не стала спасать умирающую хозяйку?       Неуютные были мысли. Эймонд содрогнулся от пробежавшего по спине холодка и тут же торопливо прижал руку ко рту.       Медленное кружение Вхагар превращалось в такую же медленную пытку. Было несправедливо думать так по отношению к ней, но сейчас бы Эймонд не отказался, чтобы она умела зависать в воздухе подобно Арраксу.       Сесть было решительно некуда — берег был застроен так плотно, что даже Солнечный Огонь бы не смог втиснуться на узкие улочки и портовые набережные, не развалив при этом дома вокруг. Что уж говорить о Вхагар? Приземлись она на Кровавую Башню, красным маяком возвышавшуюся над кораблями, она бы проломилась под ней как игрушечная.       В порту было на удивление немноголюдно, видимо, в отсутствие флота торговые корабли опасались навещать Тирош, и "Владычица Черноводной", узкая и стремительная даже на вид, выделялась среди неказистых соседок, как лебедь среди уток. Красный дракон на знамени покачивался от слабого ветра и словно кивал всеми тремя головами, соглашаясь неведомо с чем.       Пристань наконец оживилась. Повозки в Тироше были открытые, и даже отсюда виднелись нездешние наряды вестеросских посланников. Ни долгих прощаний, ни бесконечных проводов — стоило им переместиться из повозки на корабль, уже готовый к отплытию, как он тут же отправился в обратный путь. Сейчас, когда боевые корабли Триархии перестали бороздить эту окраину Узкого моря, они бы успели добраться до Кровавого Камня ещё до восхода солнца.       "Владычица" и впрямь летела по волнам, и им с Деймоном даже почти не пришлось осаживать драконов. От того, что они наконец мчались по прямой, а не наворачивали круги в воздухе, Эймонду стало немного легче. Но стоило только отступить недомоганию, как стал слипаться глаз.       Как же он устал от этого!.. Если не одно, так другое. Эймонд прикусил губу, до ноющей боли, чтобы отрезвить рассудок и хоть немного согнать сон. Помогло, но не мог же он так делать постоянно.       Когда на горизонте грязно-серым пятном замаячили знакомые очертания острова, он не сдержал вздоха облегчения.       Запах гари так до конца не выветрился с Кровавого Камня, но хуже сделать вряд ли мог. На месте разваленной крепости до сих пор толстым слоем лежал пепел, так что лагерь пришлось разбивать в другой части острова, хоть она и оказалась более неудобной — изрытой пещерами и покрытой невысокими холмами. Там с трудом удалось найти место даже для палаток и шатров, так что драконам пришлось садиться на склоне.       Эймонд с опаской окинул взглядом возвышенность, на которую приземлилась Вхагар, — зрение не было его сильной стороной, а при ночном свете разглядеть, куда ему нужно спуститься, не получалось. Он ухватился за канат покрепче и медленно, упираясь ногами в чешуйчатый бок Вхагар, двинулся к земле.       Сухая рассыпчатая почва разваливалась под сапогами, вынуждая идти неспешным шагом. Эймонд аккуратно заскользил вниз с холма, краем глаза замечая, как недалеко от него точно так же спускается Деймон.       Они едва не столкнулись у подножия, но успели разойтись. Деймон тоже казался уставшим, стянул с головы шлем, и теперь тонкие, выбившиеся из хвоста волоски торчали над ней, придавая дяде почти домашний вид. Он тяжело вздохнул и потянулся, и Эймонд немедленно почувствовал, что и у него тоже уже всё болело.       Было бы славно, находись он сейчас дома — кто-нибудь из слуг или мейстеров могли бы сделать ему массаж и размять застоявшиеся мышцы. Поясница и вовсе разнылась противной болью, сполна мстя ему за целый день в седле.       — Можешь идти спать. — Деймон, покачивая шлемом в руке, пошёл в лагерь первым. — Мне нужно встретиться с членами Малого совета.       — Я бы хотел увидеться с дедом.       Но спать действительно хотелось. А ведь он и так проспал полдня, куда ж ещё больше?       — У него сейчас не будет на тебя времени, успеете завтра поговорить. — Деймон оглянулся и смерил его снисходительным взглядом. — Ты всю дорогу клевал носом, так что лучше выспись. Не хочу, чтобы завтра ты опять был не в состоянии держать глаза открытыми.       Глаз, хотел было поправить Эймонд, но оставил эту идею. Деймону так или иначе было всё равно. Но на свой лад это подкупало — дядя просто вёл себя так, будто Эймонд ничем не отличался от других людей.       Лагерь встретил их тихими сонными разговорами — близился час волка, и бодрствовали только дозорные. Посланники тоже как раз пришли с побережья, где развевала знамёна на ветру "Владычица", так что с дедом Эймонд всё же увиделся. Но сил хватило только на то, чтобы коротко поприветствовать его и сказать, что хотел бы с ним поговорить, а времени деду — ответить, что они могут обсудить всё завтра.       — Мы отправимся в Тирош только через день, — сообщил он куда более ясным голосом, видимо, успел вздремнуть во время плавания.       Завтра, значит, завтра. Эймонд вяло порадовался, что его шатёр не поставили далеко, так что рухнул на свою узкую походную кровать, едва переступив порог, даже не стянув одежды.

***

      Проснулся он сильно позже утренней зари, от осторожного потрясывания за плечо.       — Эймонд.       Ох, ещё бы немного. Эймонд уткнулся носом в подушку и свернулся сильнее. Стоило бы устыдиться такого детского поведения, но сон, такой сладкий и необходимый, ласковой волной вымывал эти мысли из разума.       — Эймонд, прости, пожалуйста, но нас уже зовут.       Его затрясли настойчивее, а голос обрёл знакомые звенящие нотки. Но даже поклянись сейчас Люцерис, что сам прыгнет в пасть Вхагар, если Эймонд встанет, он всё равно бы выбрал сон.       — Ты себя плохо чувствуешь? Позвать мейстера?       Этого ещё не хватало! Как только этому гадкому племяннику удавалось найти слова, так метко бьющие в цель? Эймонд, тяжело мотнув головой, приподнялся на руках, борясь с сонной слабостью.       — Я в порядке. Поздно лёг.       — Дядя Деймон говорил, да. — Мальчишка наконец отлип и, судя по удалившемуся голосу, отошёл подальше. — Он тоже встал совсем недавно.       — Ты зачем здесь? Куда нас зовут?       Всё-таки стоило вчера не лениться и снять с себя хотя бы стеганку. Теперь вся одежда остро ощущалась несвежей, и Эймонду нужно было переодеться и, ещё лучше, помыться, но вряд ли бы Деймон согласился столько ждать.       — Тебя зовёт не дядя, а твой дедушка, сир Отто. А я прилетел с Арраксом, потому что мне дядя Деймон сказал лететь завтра с вами!       Эймонд наконец поднял взгляд, едва не ослепнув от его восторга. Счастливая улыбка на губах Люцериса сияла не хуже солнца, но у Эймонда от неё только разболелась голова. Вдобавок вернулась опостылевшая тошнота, так что больше всего сейчас хотелось вернуться обратно в кровать и страдать дальше там…       Что с ним такое? Эймонд потёр виски, пытаясь успокоиться. Даже когда он лишился глаза, то всё равно заставлял себя оставаться собранным, не позволяя раскисать. А сейчас от небольшого недомогания хотелось ныть, как припадочной девице.       — Ты точно в порядке? — Люцерис подошёл поближе, осторожно, будто боялся спугнуть резким движением. — Ты очень бледный.       Такое уже случалось по утрам, но сегодня впервые ощущалось так тяжело, наверное, потому что вдобавок ко всему он ещё и не выспался.       Надо было собраться, а то уже даже мальчишка заметил его состояние. Если у него есть хоть немного мозгов и он помнит, как носила Рейнира его младших братьев, то может догадаться, что с ним происходит.       Эймонд рывком поднялся с кровати, выдохнул — голова закружилась, с новой силой пробуждая тошноту. Как же это было мерзко, отвратительно и унизительно! Он уже так устал бороться с собственным телом, которое сейчас, несмотря на годы тренировок и закаливания, просто перестало его слушаться, стало капризным и таким слабым, что даже небольшое усилие вызывало у него такой суровый отклик. Почему, ну почему именно ему досталось…       Горло перехватило, глаз защипало, словно в него вновь швырнули песком, и прежде, чем Эймонд успел осознать, что происходит, по щеке скатилась слеза.       Какой кошмар! Эймонд торопливо, пока Люцерис отвернулся ко входу, вытер глаз и мокрый след, оставшийся на коже. С дыханием было сложнее, и для того, чтобы оно перестало вырываться судорожными всхлипами, пришлось сжать руки так сильно, что ногти впились в ладони, пятная её следами-полумесяцами.       Лицо, наверное, всё покраснело. Эймонд подрагивающими пальцами снял с себя повязку, обнажая глазницу. Стоило бы омыть камень и полость, но своим рукам он сейчас просто не доверял. И себе — тоже.       — Я тогда пойду, — произнёс Люцерис где-то за спиной, тихо шурша плащом. — Но если что, мы с дядей Деймоном будем на месте.       Негромкие шаги, шелест полога — он ушёл, оставив только новые вопросы. Почему вообще будить его пришёл именно он, а не кто-то из подручных?       Эймонд присел обратно на кровать, пытаясь окончательно прийти в себя, но на сердце было всё так же неспокойно. Да что с ним творилось? Глаз снова повлажнел, но раз уж он сидел один…       В последний раз он плакал так, зло, отчаянно, с задушенными всхлипами, не просто позволяя стекать слёзам, а срываясь на рыдания, наверное, больше десяти лет назад, ещё в детстве, когда только начал испытывать на себе обидные шутки брата и племянников, понявших, чем именно он от них отличается. И вот сейчас он носит под сердцем отродье от семени одного из них и даже скинуть его не может. И всё это, все переживания и тяготы по этому поводу опять переносить лишь ему одному, пока виновник спокойно жил и не тяготился тревогами о будущем, а Эймонд был лишён даже такой малости, как возможность нормально есть и спать.       Глаз жгло, едкие слёзы туманили взор, превращая всё вокруг в мутную пелену, и даже отвлечься на что-то — шевеление полога на ветру, солнечные лучи, играющие на рукояти клинка, танцующая в воздухе пыль — не получалось. Эймонд задушенно всхлипнул в ладонь, с ужасом понимая, что этот внезапный приступ слезливости даже не собирался униматься.       От злости слёзы потекли ещё горше, и от этого стало даже смешно. Эймонд, не глядя, схватил покрывало с кровати и прижал к лицу, чтобы хоть как-то заглушить смех, такой истерический и внезапный, что увидь его кто-то со стороны, точно решил бы, что он сошёл с ума.       Старица, Старица, освети путь. Верни мне рассудок.       Слова заученной с детства песней полились с губ, и от их знакомого ритма как будто стало легче. Эймонд зажмурился, уткнувшись лицом в плотную ткань и вновь попросил Старицу помочь ему, с каждым словом произнося слова всё увереннее. И к третьему повторению наконец смог говорить, не срывая дыхания.       На душе стало… почему-то легче. Со слезами из него словно вытекла и отрава, мучившая его сердце, и даже тошнота отступила.       Эймонд вдохнул, с наслаждением чувствуя, что никакие запахи не приводят его желудок в нервное беспокойство. Металл, кожа, пыль, масло в лампах, море, пепел, трав…       Он распахнул глаз так резко, что его едва не ослепило дневным светом, пробравшимся в шатёр. Прямо на жёстком и стёганом покрывале Люцерис оставил, нарочно или нет, свой шарф. Эймонд не раз видел его на племяннике — серебристый, из льющейся ткани с чешуйчатым рисунком. И сейчас он тёрся об него лицом, вдыхал запах Люцериса, и теперь ткань была пропитана его слезами.       Полотно её не треснуло, сжатое его пальцами, но выдержало и расправилось, стоило лишь его отпустить. От него всё ещё тянуло — треклятыми речными травами, драконьим дымом и ещё каким-то тонким запахом, который Эймонд смог распознать только сейчас, когда нюх стал болезненно острым. Простой запах человека, вроде тех, которые чувствуешь, обнимая кого-то, прижимаясь к кому-то. Запах не-одиночества.       Если бы кто-то сейчас был рядом. Мама или Хелейна. Чтобы можно было ничего не говорить, просто обнять, уткнуться носом в волосы и чувствовать, как их руки осторожно касаются спины, прижимая к себе крепче. Как их скромная, укрытая прочими заботами любовь проникает внутрь и греет не хуже драконьего огня… Но их рядом не было, и кожа почти зудела, лишённая прикосновений.       Слабак, тряпка, распутник, не лучше какой-нибудь развратной девицы.       Но слова, обидные и честные, его не удержали, и Эймонд вновь уткнулся лицом в серебристую ткань, вдыхая чужой успокаивающий запах.

***

      Дед нашёлся быстро. Развевающееся на ветру знамя с маяком помогло заметить его шатёр издалека, а он сам стоял около него, с обеспокоенным видом слушающий сира Тайленда Ланнистера. Впрочем, заметив Эймонда, он тут же потерял интерес к собеседнику.       — Прошу простить меня, сир Тайленд, — дед склонил голову. — Мне нужно поговорить с принцем Эймондом. Мы давно не виделись, и я привез ему вести от матери.       Тот рассыпался в заверениях, что всё понимает и не смеет его задерживать.       — Здравствуй, Эймонд.       Дед казался всё таким же — приглушённые тона в одежде, немного растрёпанные ветром волосы и цепкий взгляд. Им он и окинул Эймонда, стоило ему подойти ближе, и протянул руку — обниматься им не приходилось и раньше.       — Здравствуй. Прогуляемся к берегу?       Дед согласно закивал, видимо, ему тоже не хотелось говорить тут, среди чужих ушей, так что они вместе неторопливо ушли по каменистой дорожке, чуть в сторону от покачивающихся на волнах кораблей.       — Как здоровье у матушки и Хелейны? — спросил Эймонд, оглядываясь на деда.       — У них всё в порядке. Алисента помогает мне в Малом Совете. Хелейна в последнее время немного сдружилась с дочерьми принца… короля Деймона, леди Бейлой и леди Рейной. И твоя мать, и твоя сестра передали тебе письма и надеются получить ответ.       — Хорошо.       Камни стали попадаться крупнее, и приходилось смотреть внимательнее, куда ставить ногу, чтобы не споткнуться. Эймонд терпеливо дождался, пока они не вышли на берег, рваной линией вдававшийся в море.       — Мне нужен мейстер, — не стал затягивать он, поймав взгляд деда. — Который не станет болтать лишнего и опытный.       — Что случилось?       Ожидаемый вопрос. Ответ на него был до беспощадности прост, но озвучить его вот так, вслух, впервые, было так тяжело, будто у него отнимался язык от каждого звука.       — В мою последнюю ночь жажды… Она пришла раньше срока. Так вышло, что я был не один. После я выпил лунный чай. Но он не помог, и… — Эймонд сглотнул, прежде чем сухими губами вытолкнуть правду. — Я понёс.       Дед ничего не сказал, но глаза у него округлились так сильно и тут же метнулись вниз, к животу Эймонда. Опять захотелось прикрыть его, спрятать от чужих взглядов за ладонями, но он сдержался.       — Кто с тобой был? — наконец отмер дед, подойдя чуть ближе. — Кто ещё знает? Когда это случилось?       Он положил руку ему на плечо, но назвать это сколько-то отеческим или заботливым жестом Эймонд бы не смог.       — Какое это имеет значение? Этот человек будет молчать. — Он стряхнул руку и отошёл подальше, почти к бьющим о каменистый берег волнам. — Сейчас немного больше месяца.       — Когда вы ещё были в Штормовом Пределе?       Эймонд кивнул, и дед зашагал позади него, мерно, наверняка сложив руки за спиной, как часто проделывал, пока пребывал в раздумьях.       — Лунный чай не помог? — наконец спросил он, не прекращая шаг.       — Нет. У меня получилось его достать так, чтобы мейстер не узнал, для кого он предназначен.       Он опять умолк, и от звука его ходьбы, справа налево, потом слева направо, у него знакомо и неприятно заныло в висках.       — Мы не взяли с собой наших мейстеров. С нами прибыл только один, Толлас, но я не могу с уверенностью сказать, что он служит в первую очередь нам, а не Рейнире. Поручать ему такое дело я бы не стал. Но можно привезти мейстера в другое место, хотя бы на тот же Эстермонт, чтобы он осмотрел тебя и предложил решение.       — А если потребуется более серьезное вмешательство?       — То есть?       Эймонд опустил голову, вертя в пальцах тесёмки, коротко свисающие с рукавов. Страх, не обретший ещё форму, но угнездившийся в сердце, настойчиво толкнулся в горло, не позволяя облечь себя в слова.       — Если настои не помогут, то мейстер может предложить вырезать его, — сказал он наконец, всё так же не поворачиваясь.       — И ты так страшишься этого, что предпочтёшь позволить ему родиться?       Эймонд вновь коснулся живота.       — Я не женщина. Вряд ли мейстер будет знать, как у меня всё устроено внутри. Если бы мне угрожала только боль, это не было бы препятствием, но между его… рождением и риском так бесполезно и глупо умереть, — Эймонд ожесточённо вдавил пальцы в твёрдые мышцы, — я выберу дать жизнь ему и не ставить под угрозу свою. А с ним всегда можно что-то сделать. Отдать на воспитание, отослать…       "Убить" повисло в воздухе несказанным, но он был готов поспорить, что дед тоже об этом подумал. Какой-то любви к обосновавшемуся внутри паразиту Эймонд не испытывал, и, пожалуй, встань перед ним такой выбор, вряд ли бы он долго раздумывал. Если только его существование чем-то помешает, разве не проще ли избавиться от проблемы?       Дед подошёл ближе, встал рядом, тоже глядя на набегающие волны.       — Проблема не только в этом. Если ты всё-таки решишь доносить его, то должен понимать, что люди заметят изменения в тебе. А некоторые — вроде твоей старшей сестры и дяди — поймут сразу же, что причина далеко не в том, что ты набрал вес.       В голове всплыла беременная Хелейна. Близнецы заставили её живот так вырасти, что на последних месяцах сестра, стройная, не такая уж высокая, с трудом ходила. Даже под платьем с высоким поясом он вздувался так сильно, что порой казался Эймонду ненастоящим.       Но даже если у него самого внутри сидел только один, это всё равно станет очевидно.       Он опустил глаза к животу, плоскому, под узким дублетом. Неужели его тоже раздует так, что придётся перешивать одежду?       — Эймонд, — дед вернул руку на плечо, и только тогда он понял, что дрожит, вцепившись в плотную ткань. — Я не меньше тебя заинтересован, чтобы решить всё с наименьшими последствиями для нашей семьи, но… Ты справишься?       Дрожь не удавалось унять, она холодными волнами прокатывалась по телу и стыла внутри ледяными осколками.       Какой у него был выбор? Он обязан был справиться, и он справится, просто надо было… Надо было немного перевести дыхание, дать время принять, на что он себя на самом деле обрекает.       И просто пожаловаться, осознал Эймонд, пока его разум обрёл кристальную ясность на этот короткий миг, пока понимание окатывало его холодом. Рассказать кому-то, что он действительно не знает, что ему делать.       Но дед точно для этого не подходил — он не позволил обуревать чувствам себя, запрещал это матери и вряд ли понял бы, поделись Эймонд с ним своими потаёнными мыслями. И даже мама с Хелейной бы не подошли.       Он будто стоял не здесь, на берегу, рядом с дедом, а завис где-то высоко в небесах, над облаками, но без Вхагар. И вокруг была только звенящая от тишины пустота, в которой никто бы не услышал его, даже если бы он закричал.       — …поэтому тебе стоило бы вернуться. — Эймонд с трудом заставил себя сосредоточиться на словах. — Возможно, отправить тебя в Старомест, чтобы скрыть от чужих глаз на время.       — Они заподозрят. — Хоть и с трудом, но у него получилось вернуть мысли в прежнее русло. — Тем более я не могу просто взять и улететь отсюда.       Дед продолжал держать руку на плече, но сжал пальцы крепче, словно они превратились в тиски.       — Тебе в любом случае надо вырваться хотя бы один раз, чтобы тебя осмотрели. Когда ты сможешь?       — Через несколько недель. Я могу сказать, что снова хочу удалиться на время ночной жажды.       Стряхнуть столь крепкую хватку уже не получалось, и пришлось вырываться. Дед будто сам не заметил, как сильно в него вцепился, но ни на секунду не замешкался.       — Я отправлю весть. В Тироше мы останемся ещё хотя бы на несколько дней, больше мы не сможем позволить себе здесь задерживаться. — Он смотрел ему в глаза с такой спокойной и лёгкой озабоченностью, как если бы Эймонд был не более чем решаемой, но неприятной проблемой. — Надеюсь, у тебя выйдет держать всё в секрете до этого времени. Приглядывай за Эйгоном.       Он напоследок взглянул на "Владычицу", чей силуэт казался чёрным контуром под солнцем, после чего ушёл вверх, по умеренной усыпанной камнями тропинке, и Эймонд остался на берегу один.

***

      Кровавый Камень, форт, Тирош, Серая Петля, сонм безымянных островов… Они мелькали под ними цветными пятнами, сливаясь в одну размытую картину, не имеющую чётких очертаний. И тем самым напоминали мысли Эймонда.       Больше они с дедом об этом не говорили, вплоть до самого его отплытия обратно в Королевскую Гавань. Эймонд передал ему письма для матери и сестры, они не раз обсуждали переговоры с Тирошем — ни Мир, ни Лис не рисковали выступать в открытое сражение, но их посланники тоже навещали архонта, и все понимали, что решается судьба не только одного Вольного города, но всей Триархии и Ступеней. Тирош пытался отдать как можно меньше, но ему выпала роль разменной монеты в этой сделке, и ему ещё следовало радоваться, если он сохранит свою независимость, не отойдя под влияние ни Семи Королевств, ни соседей.       Чаще всего Эймонд летал с Деймоном, но несколько раз к ним присоединился Люцерис. Эйгон и Джекейрис всё так же охраняли их силы на море, но Арракс, самый небольшой, но самый быстрый, метался между островами вместо воронов и, конечно, уже не раз навещал Тирош.       В лагере Люцерис редко к нему приходил. Совместные приёмы пищи, советы, очень редко — тренировки. Мальчишка был не так плох с мечом, как ожидал Эймонд, но пока что отставал, так что интереса в битве с ним было немного, а страха он не выказывал. И даже видя его лежащим на земле, тяжело дышащим, с клинком у шеи, Эймонд думал не о мести и удовлетворении.       Его шарф так и лежал в вещах Эймонда, и когда становилось совсем плохо, раскалывалась голова, а от слабости и тошноты не хотелось вставать с кровати, он брал его и дышал его запахом, с каждым днём становящимся всё слабее. Но он пока что помогал, а бороться со своими недомоганиями он устал больше прочего.       Мальчишка искал свой шарф, Эймонд слышал это, но пока не додумался прийти к нему. И пока даже не вспомнил, что навещал его тогда. Сам виноват.       Виноват, виноват, виноват во всём, что с Эймондом происходило, даже не подозревая об этом. В отличие от Деймона.       Это было хуже всего.       Король-консорт — привыкнуть к его новому статусу никак не получалось, всё время хотелось звать по-прежнему принцем, — с самого визита на Эстермонт наблюдал за ним вдвое внимательнее. Спрашивал о его самочувствии, навещал без предупреждения.       Было сомнительно, что он действительно понимал, в чём было дело, но сейчас Эймонд начинал думать, что Деймон просто чуял чужие слабости, как хищник — запах крови.       Вот и сейчас он подошёл к нему всё с тем же огнём в глазах, который они делили с Караксесом на двоих.       — Повара жалуются, что принцу Эймонду так тяжело угодить, — произнёс он, заглядывая в его тарелку. — Что ни приготовь, всё не то. А если и то — в следующий раз станет не тем. Но, признаться честно, могу их понять — рыба с этим? — он ткнул пальцем в привезённые из Тироша фрукты — похожие на лимоны, но меньше и зеленей, и другие, рассыпанные красными зёрнами.       — Это вкусно, — Эймонд с укором прикрыл тарелку от дядиных рук. — Вы даже сами не пробовали.       — Ну, раз уж ты предлагаешь... — Деймон сел рядом и бесцеремонно ткнул в кусочек рыбы вилкой. — Посмотрим, так ли это вкусно.       Он с задумчивым видом разжевал, похрустывая багровыми зёрнами, подхватил и закинул в рот второй кусочек.       — Должен признать, своя прелесть в этом блюде есть, — Деймон вскинул брови в явно нарочитом удивлении. — Правда вчера ты на рыбу смотреть не мог, насколько мне известно, и даже накричал на разносчика, что он тебе её сунул.       — Её готовили так, что она пахла на весь Камень, — Эймонд сжал прибор в кулаке, пока внутри медленно тлела ярость. — После такого даже смотреть на неё не хотелось.       — А сегодня не так?       — Какое вам дело, дядя? — он бросил вилку к тарелке, и она сердито зазвенела. — Я ем всё то же, что и остальные.       — А вкусы у тебя меняются по три раза на дню. Не помню, чтобы раньше ты был таким переборчивым в еде. — Деймон развернулся к нему полубоком и опустил локоть на деревянный стол, упираясь ладонью о щёку. — Я всего лишь беспокоюсь о твоём здоровье, Эймонд. А ведь ты в последние дни и устаёшь сильнее — я это заметил.       — Мы больше месяца на Ступенях. Война меняет людей и выматывает.       Деймон тихо рассмеялся, щуря злые и внимательные глаза.       — Должно быть, ты и впрямь нездоров, раз так открыто говоришь о своей усталости. — Он встал, перешагнул через скамью, едва не задев Эймонда обувью. — Пошли.       — Куда? — идти куда-то вместе с Деймоном отчаянно не хотелось, но он всё же встал и даже успел шагнуть, прежде чем его прервал ответ.       — К мейстеру. Тебе и впрямь нездоровится последние пару недель. Как я буду смотреть в глаза Рейнире и твоей матери, если ты тут… — Он остановился, только сейчас заметив, что идёт один.       Эймонд, оглушённый его словами, замер у стола.       Нельзя было допустить, чтобы его осмотрел мейстер, который не служит его семье — семье матери и деда, — тем более при Деймоне. Даже если лекарь не поймёт, в чём заключается его "болезнь", уж он-то точно обратит внимание на перечисление признаков, которые говорили о том, что вызваны они совсем не ею.       Леди Лейна дважды носила ему детей, пусть даже второй раз окончился её смертью, а Рейнира — трижды. Он знает, как выглядит беременность, и знает, что Эймонд на неё способен.       — Не стоит утруждаться, — Эймонд заставил себя улыбнуться, недоверчиво и насмешливо. — У мейстеров есть более насущные проблемы.       — Какая проблема может быть более важной, чем плохое самочувствие принца? — Деймон развёл руки и оглянулся на медленно собиравшихся вокруг людей, словно предлагая им высказаться. — Он обязан выкроить для нас минуту. Идём.       Эймонд отступил на шаг назад. Народ собрался вокруг них неплотным кольцом, и хотя он мог прорваться через него без малейшего сопротивления, он всё равно казался западнёй. Петлёй, накинутой на шею.       — У меня есть другие дела, — он добавил в голос ещё больше яда.       — Какие же? — Деймон с деланным интересом вскинул брови и подошёл ближе, словно готовясь вступить в бой, хотя меча при нём не было. — Главнокомандующий тут я, и что-то я не могу вспомнить, чтобы что-то тебе поручал. Разве что идти сейчас со мной.       Он протянул руку — и ладонь его была раскрытым капканом.       — Я не обязан отчитываться перед тобой в своих делах. — Ярость закипала в груди и била в голову, заливая всё перед глазом слепящим белым светом. — И если я говорю, что причин для беспокойства нет, то так оно и есть.       — Эймонд, — настойчиво произнёс Деймон, не опуская руку, но убрав с лица невыносимо раздражающую ухмылку. — Ты хочешь, чтобы я приказал?       — А ты посмеешь?       Слова вырывались изо рта сдавленным шипением, и зрачки Деймона от него расширились, а сам он подобрался, будто собирался броситься в бой.       — Если ты меня вынудишь — ещё как. Может, ты забыл, Эймонд, но я — твой король. И если я велю тебе идти, а ты откажешься, то это будет считаться неповиновением. Ты этого добиваешься?       Они застыли друг напротив друга. Деймон — ледяной статуей, чувства которой выдавали только живые и яркие глаза, Эймонд же ощущал себя вулканом, замершим перед самым извержением. Только тронь — и он исторгнет из себя огонь, пепел и смерть.       — Иди со мной. — Деймон шагнул ещё ближе, склонив голову, точно нападающий Караксес. — Не вынуждай меня применять силу.       — Тогда не вынуждай меня отвечать ею же.       Это было неправильно. Слова, сорвавшиеся с языка, были слишком резкими, слишком дерзкими, чтобы говорить их такому человеку, как Деймон, но сдержать их Эймонд не смог, только запоздало осознать, какую реакцию они вызовут.       Деймон окинул его оценивающим взглядом, и весь вид его стал безразличным, точно он враз потерял интерес. Обманчивое впечатление, Эймонд знал, когда Деймон становился таким — ровно перед тем, как выхватить Тёмную Сестру и сеять ею смерть. В голове невольно всплыл тронный зал и ещё живой отец, ковыляющий к престолу, звенящее напряжение и правда, сказанная не тем человеком и не тому человеку. И голова, срезанная точным ударом меча.       Не то чтобы сейчас Эймонд ожидал того же, да и клинок Деймон оставил у себя — на поясе у него висел только узкий кинжал из валирийской стали. Но он невольно коснулся своего, лежавшего в кожаных ножнах, и от Деймона его движение не укрылось.       Если бы кто спросил Эймонда, кто ударил первым, ответить бы он не смог. Кинжалы столкнулись в воздухе с оглушительным лязгом, и встревоженное эхо голосов вторило ему.       — Ты сошёл с ума? — голос у Деймона остался спокойным, несмотря на то, как его рука задрожала от усилия. — Что ты творишь?       — Защищаюсь, — огрызнулся Эймонд и резким взмахом разомкнул лезвия.       Они вновь застыли, но теперь кинжалы оскаленными клыками сверкали на солнце. Гул голосов нарастал, и головная боль торжествующе стиснула его виски. Эймонд прикусил щёку, силясь вернуть здравый рассудок, но злость на Деймона, яркая и слепящая, не отступала.       Где-то на задворках сознания он сам задохнулся от собственной наглости — поднять клинок на короля, пусть и короля-консорта. Не будь он принцем, его бы ждала Стена или топор палача, да и сейчас он бы не обошелся без последствий.       Деймон медленно выдохнул и вернул свой кинжал в ножны, после чего вновь заговорил:       — Убери оружие, племянник. И иди за мной. Тогда я даже соглашусь забыть о том, что ты сейчас сделал. Предлагаю в последний раз.       На то, чтобы сдержать очередную вспышку гнева, ушли едва ли не все силы, но Эймонд всё же послушался. Ноги казались набитыми ватой, когда он двинулся за дядей, стараясь не обращать внимания на шепотки и взгляды.       Что он натворил?       Это было не то же самое, что тот тост на памятном ужине перед смертью отца. То решение было принято холодной головой, продумано и оценено. Это… Это даже нельзя было назвать решением. Оно было глупостью, бессмысленной и злой. Что на него нашло?       Чёрно-багровый шатёр Деймона встретил их откинутым пологом — внутри шустро сновали несколько пареньков, один чистил доспехи, второй раскладывал вещи в высоком сундуке. При виде вошедших оба вытянулись стрункой и, повинуясь взмаху руки, убежали так быстро, словно растворились в воздухе.       Справа стоял стол — не роскошный, но не чета остальным в этом лагере, сколоченный в разы аккуратнее, с разложенными по нему свитками. Деймон опустился на стоявшее рядом с ним кресло, слегка потрёпанное, но по-прежнему алое и бархатное.       — Ну, я жду от тебя объяснений, Эймонд, — Деймон откинул голову на спинку, не отрывая от него взгляда. — Что с тобой происходит?       Будто у него был ответ! Эймонд боялся этого вопроса с самого Тарта, и сейчас, услышав его в действительности, понял, что всё так же не готов отвечать на него.       — Я уже говорил, — выдавил он из себя. — Утомление, ничего необ…       — Не надо мне лгать, Эймонд. Не держи меня за моего брата — это ему можно было говорить в лицо что угодно, и он готов был верить в это, пока оно ему было по душе. Я хочу знать правду.       — Какую правду ты хочешь от меня услышать?       — Такую, которая объяснит, из-за чего ты то и дело валишься с ног, голова у тебя то болит, то кружится — не надо так на меня смотреть, у меня есть глаза, — то налегаешь на еду, то смотреть на неё не можешь, а теперь ещё и начал взрываться по малейшему поводу, будто баба перед лунным кровотечением.       — Это был не малейший повод. Ты поднял на меня кинжал.       — Лишь потому что ты потянулся к своему первым. Ты знаешь, что я прав.       И он был прав, провались он в седьмое пекло. Эймонд действительно потянулся первым, хотя он всего лишь хотел держать руку на рукояти. Но сейчас эти слова звучали бы смешно, и он бы сам в них не поверил.       — Ну так что?       — Я уже всё сказал, — Эймонд нетерпеливо качнулся, позволяя волосам заскользить по плечам. — Если тебе не нравятся мои ответы, ничем не могу помочь.       — Тогда почему ты возражаешь против того, чтобы тебя осмотрели? — Деймон рывком поднялся и встал перед ним. — Если это и впрямь утомление, тебе могут дать отвары и снадобья, которые помогут успокоиться и восстановить силы.       — Я не доверяю твоим мейстерам, — Эймонд отвернулся, устремляя взгляд к лежащей на подставке Тёмной Сестре.       Редко ему выпадал шанс посмотреть на неё вблизи. Обманчиво неброская, неспособная похвастаться богатыми украшениями, дышащая опасностью, она была прекрасна настолько, что хотелось ощутить под пальцами холод её металла.       — Почему же? — бросил Деймон ему в спину, заставив вернуться к разговору. — Потому что боишься, что они скажут, что ты не болен? Эймонд обернулся к нему, стиснув пальцами края рукавов.       — О чём ты?       — Ну как же, — он фыркнул, насмешливо покачав головой. — Носить дитя — ещё не болезнь.       От его слов грызшая Эймонда тревога заледенела. От лица отлила кровь, и он наверняка ужасно побледнел, выдавая себя, но всё же в отчаянной надежде шевельнул губами.       — Что ты несёшь? — голос ослаб, и Эймонд кашлянул, тщась придать ему силы. — Как бы… как бы я такое допустил?       — Это и для меня пока загадка, признаюсь, — Деймон со сдержанным любопытством осмотрел его с ног до головы. — У меня есть предположения, но пока не рискну их озвучить. Не поделишься ли, кто счастливый будущий отец?       — Перестань повторять эту чушь. — Ещё бы не хватало слушать его глупые насмешки. — Найди себе другую забаву, чем нести про меня подобный бред.       — Если это бред, опровергнуть его ничего тебе не стоит, — Деймон отошёл в сторону и даже вытянул руку, приглашая его к выходу из шатра. — Навестим любого мейстера или простого лекаря на твой выбор, и пусть он скажет, бред это или ты действительно решил порадовать свою матушку новым внуком. Согласен?       Проём маняще сиял солнечным светом, и было бы так легко выйти из него и сбежать к дракону… Но он и так наделал сегодня глупостей, не хватало только ещё одной, вдобавок такой, после которой его точно прозовут трусом.       Но ничем не лучше было и это предложение Деймона. Эймонд запоздало подумал, что стоило бы всё-таки сразу сходить с ним, а ещё лучше — самому заранее отправиться к лекарю и пожаловаться на плохой сон и аппетит, чтобы оставить ложный след. А так он сам подставился под удар со своей предосторожностью, ещё и повёлся на его провокации. И как бы теперь он не поступил, это будет всё равно что расписаться в правоте Деймона.       Чтобы ему наполовину гореть в пылающем пекле, наполовину замерзать в ледяном!       Эймонд в бессильной злобе воззрился на Деймона, замершего у полога. Тот не шелохнулся и даже больше не улыбался. Ждал. Хотел позволить сохранить лицо или мысленно смаковал его разоблачение, оттого и был столь равнодушен?       Их взгляды скрестились не хуже кинжалов, разве что в воздухе звенела только тишина, будто остальные звуки лагеря поглощались ею без следа. Несколько тяжёлых вдохов Эймонд ещё малодушно надеялся, что Деймон сдастся, отпустит его, на них нападёт Триархия, и они будут вынуждены отложить этот разговор до следующего раза, к которому он что-нибудь придумает. Но ничего не происходило, только глаз начал слезиться от перенапряжения, и ему нестерпимо хотелось моргнуть и разорвать этот поединок.       Катись он в пекло ко всем демонам, которые только существуют в этом мире!       Вложив в последнюю секунду в свой взгляд всю свою ненависть к Деймону, к своему положению, ко всей семье Рейниры, из-за которой всё так получилось, к богам Валирии, обрёкшим его на это, Эймонд отвернулся. Глаз жгло, и он прикрыл его, вынужденный терпеть, пока боль не утишится. Он всё-таки заслезился, и пришлось вытереть его, чувствуя, как дрожат пальцы.       — Присядешь?       Голос Деймона даже не был насмешливым. Ухмылка вырвалась сама — теперь дядя решил поиграть в благородство?       Эймонд всё же опустился на деревянную скамью, стоявшую меж сундуков, так и не открывая глаз. На что ему было смотреть?       Всё уже было решено.       Деймон мягко зашагал перед ним, остановился, но садиться не стал, так и глядя сверху вниз — Эймонд чувствовал тяжесть его взгляда, сытую и довольную.       — Ну так кто?       — Какая разница? — уж этого он от него не добьётся, и ни один мейстер в мире не сможет ему об этом донести.       — Ты всё ещё принц, если не забыл. Твой ребёнок, от кого бы он ни был, будет не простым бастардом.       — А кем-то вроде твоих пасынков?       Деймон ничего не сказал, только опустил ладонь на его голову, ероша собранные волосы, будто Эймонд сам был маленьким несмышлённым ребёнком, но он брезгливо отдёрнулся.       — Можно сказать и так, между нами говоря, — в голосе Деймона звенел сдержанный смех. — Только мои пасынки получат Железный Трон, Дрифтмарк и ещё какой-нибудь хороший земельный надел. А что получит твоё дитя после тебя? Рейнира и так ломает голову, как бы вас устроить, и твой бастард не сделает её работу легче.       — Ещё скажи, что её правда это волнует.       — Как ни странно. Должно быть, она и правда ещё питает привязанность к твоей матери. Женская дружба — такая странная вещь, не находишь?       Эймонд не стал отвечать, лишь смотрел в утоптанную землю, склонив голову. Дрожь никак не желала униматься, и он сцепил пальцы в замок, чтобы хотя бы они не тряслись так очевидно. Но те всё равно нервно подрагивали в немом желании что-то сделать.       — Теперь ты напишешь ей? — наконец спросил он. — Чтобы она призвала меня домой и держала под своим надзором?       — Это зависит от тебя. Нам так или иначе скоро предстоит покинуть Ступени, когда переговоры подойдут к концу и мы оставим здесь укрепления и людей. Месяц, может, два. Рейнира может призвать тебя сразу же… А может прислушаться к моему совету и позволить тебе остаться тут, с нами, до самого конца.       Это звучало слишком хорошо для правды. Эймонд ковырнул носком сапога землю, повторяя про себя слова Деймона, терпеливо ждавшего ответа.       — И чего ты хочешь взамен такого совета? — Эймонд поднял голову, ловя внимательный взгляд Деймона. — Ты ведь не дашь его Рейнире просто так.       Тот усмехнулся и сел рядом, благо, ширина скамьи позволяла им даже не соприкасаться одеждой. Низкие солнечные лучи вызолотили его волосы, и на короткий миг Эймонду привиделось, что на нём надета корона.       — Разумеется. Я могу убедить её, что ты пришёл ко мне со своей тайной сразу, как сам о ней узнал, и открылся, рассказал всё, как есть. Поэтому я считаю, что нет необходимости отзывать тебя обратно ко двору — а здесь я пригляжу за тобой сам. Но это означает, что ты действительно расскажешь мне если не всё, то самое главное. Самое меньшее — имя того, с кем ты лёг, и сколько времени с тех пор прошло.       — И ты даже не будешь бояться, что за это время я придумаю, как от него избавиться?       На его откровенность Деймон ответил до того снисходительной улыбкой, что захотелось его ударить.       — Так разве я против? Твой бастард никому из нас не нужен, так что если ты сможешь скинуть его так, что никто из непосвящённых даже не узнает о его существовании, то сделаешь всем большое одолжение. Разве что… — он взглянул на него искоса. — …для нас представит интерес отец ребёнка.       У Эймонда получилось сохранить лицо бесстрастным, хотя внутри всё опять стиснула безжалостная ледяная рука.       Люцерис показал, что мог хранить их тайну, но сможет ли — захочет ли — он хранить её дальше, когда узнает, что у их ночи были последствия? Если да, если он не захочет ставить под угрозу свой брак с леди Рейной, то Эймонду просто стоило бы воспользоваться на удивление щедрым предложением Деймона и назвать какое-нибудь непримечательное имя, того, кто оставил свою жизнь на Ступенях. Позорно и стыдно, но эта ложь дала бы ему время всё исправить. Всё, что было ему нужно, — это молчание Люцериса.       Но что, если он не захочет молчать?       Избытком благородства мальчишка не страдал, но с него бы сталось покаяться перед матерью и отчимом в своей несдержанности, тем самым лишив Эймонда последних надежд на лучший исход.       — Я хочу подумать до завтрашнего вечера. — Нужно было придумать, что предложить, как пригрозить, что сказать Люцерису, чтобы он и дальше держал свой рот на замке. — Потом я дам ответ.       Деймон ничего не сказал, только кивнул, взвешенно и спокойно.       Эймонд покинул его шатёр, едва замечая, какими взглядами его провожали свидетели их перепалки. Он держал голову всё так же высоко, не сутулясь и не горбясь. Никто не увидит его склонившимся перед тяготами.       Полотно его шатра показалось каменными стенами, когда он наконец вошёл внутрь. Эймонд выдохнул и опёрся о спинку кровати, позволив себе выдохнуть только сейчас, когда остался в одиночестве.       Проклятье.       Но не конец. Нужно было собраться. Нужно было всё обдумать и найти правильные слова… и действия?       На секунду даже мелькнула мысль убить Люцериса — мёртвый он бы точно ничего не рассказал. Но её пришлось оставить. Устраивать его смерть прямо после того, как Деймон попытался выбить из него имя, было бы всё равно что указать на него прилюдно.       Эймонд поймал себя на том, что снова начал нервно перебирать пальцами, и сжал их в кулаки. Если он сейчас начнёт нервничать, то ничего не придумает. Срочно нужно было успокоиться, и…       Он неуверенно посмотрел на подушку, под которой было припрятано последнее его средство борьбы с тревогами, но пока что не стал его доставать.       Помолиться? Семеро редко его слышали, видимо, чувствовали в нём чужую кровь и драконье пламя, но молитвы помогали упорядочить мысли и вернуть трезвый рассудок. И Эймонд, прикрыв глаз, начал медленно читать свою молитву, сбиваясь с заученных слов на рвущиеся из души.       Старица, озари мне путь. Укажи, куда обратить свой взор. Помоги найти правильные слова и поступки, верные решения, разумные шаги. Выведи меня на дорогу, выложенную к самому лучшему выбору. Пусть то, что так мне нужно, меня отыщет.       Последнее слово слетело с его губ шёпотом, неслышном за шорохом отброшенного полога, и Эймонд открыл глаз.       Люцерис Веларион стоял перед ним, бледный, как мертвец.       — Нам нужно поговорить, — сказал он негромко.       Прямо за его спиной закатное зарево вспыхнуло в последний раз перед тем, как утонуть в море.