Кровь моя

      Люцерис вошёл в шатёр, и полог за ним сомкнулся вновь, отрезав их обоих от шумного лагеря.       — Я…       — Зачем ты пришёл?       Он ещё не должен был узнать, нет. Эймонд в волнении начал вспоминать, где племянник был сегодня весь день, и вроде как тот после обеда вызывался слетать к их форту, привезти свежие вести и передать указания. Мог ли его уже перехватить Деймон и допросить точно так же, как и его чуть раньше?       Люцерис, всё такой же бледный и растерянный, даже не мог смущаться по своему обыкновению — только смотрел на него широко раскрытыми глазами. Сперва в лицо, словно старался высмотреть в нём нечто важное, потом его взгляд стремительно стёк ниже, к животу, на который он уставился с явным ужасом.       — Зачем пришёл?       От его повторного оклика Люцерис будто проснулся, заморгал, трепеща угольно-чёрными ресницами, и встряхнулся.       — Я… хотел поговорить.       — Это я уже понял. — Эймонд до тихого скрипа сжал в руках спинку. — Говори уже или проваливай.       Тот поджал губы, сглотнул с такой тяжестью, будто проглотил коня, не меньше, и подошёл чуть ближе, вцепившись пальцами в края красно-золотого плаща.       — Я прилетел как раз к ужину. Видел, как вы сцепились с дядей Деймоном.       — И что?       Люцерис продолжил, и голос его звучал всё звонче, начиная резать слух:       — Видел, как вы ушли вместе и забеспокоился. Хотел… хотел проследить, что всё будет в порядке, и пошёл за вами, чтобы помочь, если понадобится.       — Помощник, — Эймонд усмехнулся, горько, уже понимая, к чему тот вёл. — Кому ты собрался помогать-то и как вмешиваться?       — Я бы… я бы что-то придумал! Но… В общем, я всё слышал. Встал позади шатра, вы как раз ближе к той стене стояли, и услышал всё, о чём вы говорили. Ты же… сказал правду?       Люцерис запинался и впервые на памяти Эймонда не находил в себе сил смотреть ему в уцелевший глаз. Так и пялился, почти не моргая, на застёжки его дублета, так, что захотелось прикрыться.       Но стал бы он потворствовать таким желаниям! Эймонд откинулся назад, опираясь поясницей о высокую стойку для оружия, нарочно открывая живот взгляду, и тогда не выдержал уже Люцерис.       — Но как же… — прошептал он, уронив лицо в ладони и нервно потёр ими щёки. — Ты же выпил лунный чай.       — Ты меня об этом спрашиваешь? — голос сорвался на шипение. — Если уж на то пошло, то если б ты сдержался, ничего этого, — он очертил рукой живот, — не случилось бы.       Мальчишка вздохнул и отнял дрожащие ладони от лица. Щёки у него покраснели от трения, и казалось, что он пылал от лихорадки.       — Я не виню тебя, просто… Просто не понимаю, как так могло выйти.       Он умолк, только смотрел на него неверяще и расстроено. За время, проведённое на Ступенях, Эймонд почти забыл тот самый день, когда Рейнира с семьёй вернулась в Королевскую Гавань с Драконьего Камня, но сейчас Люцерис снова напомнил ему себя, стоявшего подле матери в тронном зале и с тревогой в глазах слушавшего правду от Веймонда Велариона.       Только прижало, и сразу испугался. Как ещё не побежал жаловаться мамочке, мелкий зарвавшийся щенок…       Больше всего сейчас хотелось взять Люцериса за шиворот и притопить в море, но как раз этого делать и не стоило. У него были на него другие планы, и если это означало, что Эймонду нужно было заткнуть свою гордость, то так он и сделает. И он позволил себе только перевести дыхание прежде, чем заговорить.       — Уже вышло. И надо думать, что делать дальше. У меня есть предложение, и нужно только, чтобы ты ему следовал.       — Какое? — Он сцепил руки замком, так сильно, что побелели пальцы.       — Ты будешь молчать и дальше. Никому не скажешь и не дашь понять, что между нами произошло. А я скажу Деймону имя какого-нибудь рыцаря, который был с нами на Тарте, но уже погиб. Он уговорит Рейниру оставить меня тут на какое-то время, и я постараюсь избавиться от… этого бремени. И если все из нас сделают то, что им должно, никаких последствий не будет.       Люцерис продолжил молчать, только сверлил взглядом землю под их ногами. Ни радости, ни облегчения от предложенного выхода на его лице не появилось, и нахмуренные брови только сдвинулись сильнее.       Что ему было не так?       — Звучит неплохо. Но… Допустим, что ты это скажешь, и я поддержу твою ложь, — сказал он негромко. — Для меня это будет несложно, даже если Деймон заподозрит неладное. Но что… Что если у тебя не получится… избавиться? Ты вообще уже узнавал, возможно ли это для тебя?       — Это не твоё дело. Просто сделай, что я сказал, остальное тебя не касается.       Эймонд не раз замечал, как быстро Люцерис возвращал самообладание, и сейчас вновь с невольной завистью наблюдал, как потерянность в движениях и словах сменяется тревожной готовностью.       — Касается, я тоже имею к этому отношение. Просто… Помнишь, тогда, наутро, когда я принёс лунный чай, тебя вырвало сразу же? А потом, во второй раз, как ты себя чувствовал? Тебя не тошнило позже, в Закатном?       — К чему ты это? — пламя в груди и вкус дыма во рту.       Присевший на край кровати Люцерис вздохнул, прежде чем заговорить вновь. От задумчивости и тени страха в его тёмных глазах внутри, словно ил и придонная муть, поднялись собственные, такие же тёмные мысли.       Тело его слишком настойчиво, слишком упрямо держало в себе бастардово семя. Слишком сильно для того, чтобы это не начало беспокоить.       Люцерис зашевелил губами, но Эймонду не нужно было слышать, что он говорил. Он и так это знал.       — Сперва тебе не помогло снадобье, которые женщины пьют уже веками, чтобы не дать жизни ребёнку внутри себя. Потом за всё время здесь, в битвах, в постоянных полётах на драконе с утра до вечера, когда мы пребываем в постоянном напряжении, не имея возможности спать и есть, как нам того бы хотелось, уставая с каждым днём всё сильнее, ты всё равно не потерял его. Мама говорила, — он запнулся, виновато помявшись, — мама говорила Бейле и Рейне, что, если носишь дитя, стоит быть осторожной в полётах, иначе оно не приживётся и выйдет с кровью раньше срока. Но с тобой, Эймонд, ничего не случилось. Вообще ничего, я ведь прав? Тебе не кажется, что это как-то… как-то странно?       Ещё бы. Всё это с самого начала было странным, но легче было списать это на свою выносливость, стечение обстоятельств… Что угодно, кроме причины, лежавшей в самом начале.       — Ты хочешь сказать, — собственный голос звучал словно со стороны, холодный и почти равнодушный, — что моя кровь просто не позволяет мне от него избавиться?       Мальчишка устало упёрся лбом в ладони, оперевшись локтями о колени.       — Откуда мне знать точно? Но я бы не удивился, окажись всё так. Слишком много совпадений.       Вот как, значит? Наследию давно утонувшей страны, туда ей и дорога, и такое под силу? И что выяснится завтра? Что ему предстоит выносить и выкормить лично это отродье? Может, внутри него и вовсе целый выводок — от такого-то щенка тоже не будет удивительно!       Спинка надрывно заскрипела под пальцами, и он торопливо отпустил её, пока та не треснула. Но бурлившая в теле ярость толкала его в руки, в ноги, жгла язык как острейшая из дорнийских приправ, и чтобы хоть как-то её унять, Эймонд зашагал по шатру, стараясь сохранять степенность и размеренность ходьбы.       — Есть другие способы, — сказал он отрывисто, в который раз за эти дни. — Можно даже вырезать его, вытащить насильно…       От его слов Люцерис поёжился и сдвинул колени плотнее. Смешно, будто ему что-то грозило.       — Но это опасно. Нашей бабушке, королеве Эймме…       — Королеве Эймме вырезали моего несостоявшегося брата во время родов. Я говорю о более ранних сроках. Это возможно, я узнавал. Опасно, — Эймонд усмехнулся в нарочитой уверенности, убеждая скорее себя, чем его, — но разве нам пристало бояться опасности?       — Нет, — Люцерис покачал головой и поднялся. — Есть риск разумный и неоправданный. Твой… наш… ребёнок в твоём животе так отчаянно цепляется за жизнь, что простые способы не сработают, ты же понимаешь это? А если ты сделаешь то, о чём говоришь, то даже если выживешь, можешь оказаться… Как тот же сир Ларис! Хочешь, чтобы вышло так, чтобы ты никогда не смог взять в руки меч? Сесть на дракона?       — Ещё скажи, что ты за меня волнуешься! — Люцерис тут же опять опустил взгляд, виновато вздыхая. — Я и так уже выучился сражаться, несмотря на то, что благодаря тебе остался калекой! Не думай, что раз ты меня обрюхатил, я сразу сдамся!       — Мне не всё равно на тебя! — Упрямый, как сытый дракон! — То, что между нами случилось, не означает, что я хочу, чтобы ты умер на кровавом ложе или остался ещё больше искалеченным, продолжая винить при этом меня! Этого никто не хочет — ни я, ни дядя Деймон, ни мама, ни, тем более, ты сам и твоя семья! Ты и вправду безумен, если хочешь сделать такое с собой!       — А что ты предлагаешь? — Эймонд, пылая от гнева, ринулся к нему и толкнул в плечо, не в силах сдержать бурлящее внутри пламя. — Родить тебе бастарда и сидеть довольным, как твоя мамаша? Какую дадим фамилию — Уотерс или Риверс?       — Нет, — Люцерис сжал челюсти так сильно, что даже чётче обрисовались скулы, обычно незаметные на его простецком, круглом лице, и впервые за их разговор посмотрел ему в глаз. — Я предлагаю тебе другое.       Он набрал в грудь воздуха, и Эймонд понял: то, что сейчас прозвучит, ему не понравится. Что бы Люцерис не задумал, он выглядел слишком отчаянным, будто готовился прыгнуть в морскую бездну с высокого обрыва.       Ринуться на драконе навстречу холодному блеску взведённого скорпиона.       — Я, принц Люцерис Веларион, — начал мальчишка высоким, но уверенным голосом, — предлагаю тебе, принцу Эймонду Таргариену, стать моим мужем, возжечь со мной пламя и разделить кровь в…       — Ты сошёл с ума?!       Кинжал во второй раз за день вылетел из ножен и кольнул Люцериса в шею. Кровь — несколько мелких капель, которых не хватило даже на то, чтобы стечь по коже, — осталась на узком кончике, но тот даже не отшатнулся, только вскинул голову выше.       — И разделить кровь в этом огне! — крикнул он, и от шевеления связок в его открытой и уязвимой шее кинжал едва не порезал её сильнее. — Дослушай меня!       — Мне нет нужды слушать тебя, — выплюнул Эймонд, тоже переходя на валирийский, впервые звучавший не изысканной песнью, а руганью, ничуть не лучше той, что доносилась с Блошиного Конца. — Я лучше умру под ножом мейстера, чем позволю тебе прикоснуться ко мне ещё раз, тем более на брачном ложе!       Плечо, за которое он удерживал Люцериса, чтобы тот не вывернулся из-под лезвия, задрожало от охватившей его нервной дрожи.       — Дай мне договорить! — Он схватил его за отвороты дублета, заставив склониться ниже, так, что волосы соскользнули с плеч, скрывая от взора стены шатра и оставив лишь раскрасневшееся лицо напротив с пылающими глазами. — Ни ты, ни я не грезим этим браком, я знаю, но я не хочу, чтобы мой… чтобы мой ребёнок родился бастардом!       — Как и его отец? — злой смех сорвался с губ, и Эймонд поднял кинжал выше, едва не зацепив угол рта. — Он не родится бастардом, не бойся. Он вообще не родится.       — И заберёт с собой в могилу и твою жизнь, потому что ты тупой и упрямый трус! — прокричал Люцерис ему в лицо, и если бы они говорили на общем, кто-то из ходивших мимо людей точно начал бы что-то подозревать. — Я хочу предложить, как сделать так, чтобы никто не посмел сказать ничего дурного о нашем ребёнке…       — Да мне плевать!..       — …и чтобы мы тоже вышли из всего вот этого с наименьшими потерями, а ты даже не хочешь слушать! Глупый, тупоумный и упрямый болван!..       Голос у Люцериса сорвался, и он, слава Семерым, заткнулся. Кинжал всё-таки слегка распорол ему низ щеки, оставив тонкую и изогнутую бледно-красную царапину, почти незаметную на окрасившем его лицо румянце.       Он отпустил дублет и отвёл взгляд в сторону, тяжело дыша. Можно было понять — Эймонд сам не заметил, как дыхание сорвалось и у него самого, даже руки задрожали, так что он счёл за благо убрать кинжал, пока сгоряча не лишил себя племянника.       — Так вот, — Люцерис откашлялся, но больше благоразумно не приближался. — Если ты не забыл, дорогой дядя, моя мать — королева, и имеет власть расторгнуть брак.       — Никакой брак, заключенный перед ликом Семерых, не может быть расторгнут, разве что был заключен обманом или не был скреплён на ложе. — Семиконечную Звезду Эймонд помнил не хуже иного септона. — И ребёнок, рождённый в таком браке, тоже будет считаться бастардом. Как те же дети Лукамора… — он не сдержал усмешки, — …Стронга.       — Мы с тобой всё равно не сможем пожениться перед богами твоей матери, — возразил ему Люцерис, спокойно на вид, но было невозможно не заметить, как он сжал в пальцах уже истрепанные края плаща. — Даже если бы мы действительно любили друг друга и желали брака — мы оба остаёмся мужчинами, пусть ты и способен на рождение. Так что нам остаются только обряды нашей с тобой общей родины.       — Клятвы среди дыма и пепла?       Рейнира именно так взяла в мужья своего ненаглядного дядю. Отбросила бога, перед которым принесла клятву быть женой Лейнору Велариону, чтобы принести новую на окутанном дымом Драконьем Камне Порочному Принцу.       И теперь её сын хотел повторить её же путь, точно так же выбрав в мужья своего дядю?       — И среди пламени и искр. Валирийская традиция допускает освобождение от супружеских обетов при некоторых условиях, достаточно указа архонта — правителя в нашем случае. И потом мы оба сможем вступить в другой брак, а ребёнок успеет родиться в нашем и будет считаться законорожденным.       Звучало слишком хорошо. Эймонд не мог похвастаться доскональным знанием обычаев своих предков из тех, которые не касались драконов, — валирийская библиотека Красного Замка была беднее, чем та, которая хранилась в изначальных владениях Эйгона Завоевателя, но проверить, соврал ему Люцерис или нет, было бы легко. Один визит в их старую вотчину — и это перестанет быть тайной.       Но, если честно, Эймонд сомневался, что Люцерис ему лгал. Валирия отличалась свободными нравами, и с её народа сталось бы относиться без должного уважения даже к такому священному явлению, как брак. Но в кои-то веки в её законах нашлось то, что могло бы сыграть ему на руку.       — Ты согласен?       Нет! Или да?.. Прямо завтра вылететь на Драконий Камень Эймонд был не согласен точно, но… Может, если бы он мог бы сперва поговорить с мамой или дедом?..       — Мне нужно время, — выдавил он сквозь зубы. — И поговорить с родными. Я не могу вступать в брак вот так, никому из них не сообщив.       — Тогда… Как насчёт помолвки? Об этом всё равно заговорят, так или иначе. Сговориться о ней могут мой дедушка, лорд Корлис, и Деймон. Он всё-таки тебе дядя.       Как удобно вышло. Эймонд рассмеялся, тихо, почти истерически, и почувствовал как между лопаток неуверенно легла узкая ладонь. Нужно было бы её сбросить, не позволять касаться себя, чтобы Люцерис даже не осмелился думать, что между ними что-то изменилось и у него появилось право вести себя с ним как с близким человеком.       И всё же её тепло успокаивало.       — Я скажу ему завтра, к вечеру, — сказал Эймонд, когда смех наконец оставил его.       В голове начало глухо звенеть, как бывало после долгого полёта на сильном ветру, и в конечностях ощущалась противная слабость. Этот день вышел слишком долгим, и как же хотелось, чтобы он побыстрее закончился.       — Мне тоже стоило бы пойти.       — Если хочешь. Я тебя не заставляю. Но завтра мне на глаза не попадайся. Уходи.       Он выдохнул ему в спину, а потом отнял ладонь, попрощался и ушёл, быстро и тихо, словно тень, оставив своих товарок прятаться по углам шатра и смотреть оттуда бездонными очами на его смятение.       Каким же посмешищем он станет после этого?.. Его тоже будут звать леди-женой будущего Лорда Дрифтмарка?.. Неужели это будет этого стоить?       Эймонд с рыком опустился на кровать, на то самое место, откуда всего пару минут назад встал Люцерис, и схватился за голову, не обращая внимания на выбившиеся пряди.       Даже если Люцерис сдержит слово и освободит его от брачных клятв по рождении ребёнка, всё время до этого и какое-то время после — вряд ли это будет быстро — он должен будет звать мелкого, никчёмного бастарда, вся заслуга которого состояла лишь в том, что он вылез из чрева его сестры, своим лордом-мужем. А от этой перспективы тошнило не меньше, чем в последнее время по утрам.       Но можно было бы… можно было взять с него и другую клятву помимо брачной. Чтобы держался от него подальше, чтобы даже не смел ему что-то указывать, чтобы не претендовал на что-то большее, чем зваться отцом их ребёнка…       Семеро, Эймонд уже даже начал звать это отродье их ребёнком!       Он рывком поднялся с кровати и ринулся к стойке за мечом.       Если уж он не мог отправить к Неведомому ни Деймона, ни Люцериса, то ничего не мешало представить их на месте партнёра по тренировочному бою. И уступать им ещё и в этом сражении Эймонд не собирался точно.

***

      День нёсся стремительно, словно даже небесному светилу не терпелось поглазеть на предстоящий разговор.       С самого утра прибыл корабль с Дрифтмарка, привёзший на своём борту провизию и самое ценное — запрятанные под печатями футляры с письмами. Эймонд с нетерпением раскрыл то, что предназначалось ему, и вчитался в изящные строки матери, в которых она то разливалась в сомнениях, что именно им нужно сделать, то заверяла, что они что-нибудь непременно придумают, то ругала его за неосмотрительность, то извинялась за свою несдержанность. Судя по редким чернильным пятнам и тому, что строки, не теряя изящности, порой липли друг к другу, мама писала в последний момент, не имея возможности собрать мысли и переписать начисто. Чего ей стоило переслать его на Дрифтмарк, велев сразу же отправить его своему сыну?       От бумаги ещё слабо тянуло её благовониями, и на минуту показалось, что он снова дома, сидит вместе с ней и Хелейной в её комнате, и они вместе читают Семиконечную Звезду или легенды о рыцарях и героях.       Только эти воспоминания и помогли ему дотянуть до вечера, не сойдя с ума, и даже вместе с Деймоном навестить острова, граничащие с заливом Тироша. Тот никак не намекал ни на их вчерашнюю беседу, ни на предстоящую вечером, был собран и отстранён, будто мысленно парил в небесах, взирая одновременно на оба берега Узкого Моря.       По возвращении он сразу скрылся у себя, и когда на закате Эймонд пришёл к нему, нависал над картами, как стервятник над добычей.       — Как думаешь, что нам будет выгоднее — потребовать поставлять в Королевскую Гавань оговорённое количество краски без оплаты с нашей стороны или обложить повышенным налогом будущие обязательные поставки во все регионы Семи Королевств? — спросил он, не отрывая взгляда от цветастых свитков.       — А почему нельзя потребовать и того, и другого?       — Тогда мы их разорим, — Деймон сокрушённо покачал головой. — А нам всё ещё нужно, чтобы у них была возможность что-то изготавливать и продавать.       — Тогда надо рассчитать, — предположил Эймонд, немного подумав. — Нашу выгоду от первого предложения и от второго.       — Сам архонт настаивает на первом, оттого мне и хочется назло ему отдать предпочтению налогу, но он может делать это и специально. Впрочем, даже так мы будем в сильном выигрыше по сравнению с другими землями — за свою краску Тирош дерёт немалую цену. Единственно важным остаётся лишь то, чтобы провести это соглашение на выгодных нам условиях, неважно, какой ценой. — Деймон отпустил края карты, позволив ей скрутиться в тугой свиток, и сунул к остальным, с трудом умещавшимся в плотно набитом сундуке. — Но оставим эти разговоры на завтра. Ты ведь пришёл обсудить кое-что другое.       Челюсть дёрнулась непроизвольно — Деймон умел вызывать раздражение даже тогда, когда говорил вещи, в общем-то, необидные. Сложно было поверить, что к этому можно было привыкнуть и, тем более, полюбить, как это сделала Рейнира.       — Да. — Эймонд оглянулся на вход, со смутным облегчением примечая знакомую темноволосую макушку, ныряющую среди чужих голов и плечей. — Я счёл твоё предложение… разумным.       — Даже так? — Деймон выгнул бесцветные брови. — Признаться, я надеялся на твоё благоразумие, но не очень-то на него рассчитывал. Ну так, кто же тот счастливец, едва не пролезший в королевскую с…       — Добрый вечер, дядя!       Люцерис ворвался в шатёр, тяжело дыша — бежал, боясь опоздать? Он поправил на себе дублет, надетый вместо привычной стёганки или доспехов, пригладил непослушные вихры, но выглядел всё тем же бестолковым бастардом, невесть как пробравшимся в семейство драконьих владык.       Взгляд Деймона остановился на нём, и Эймонд не сдержал мелочной радости, что смог-таки застать дядюшку врасплох. Хоть где-то он его уел! Ведь если даже Деймон подозревал что-то, вряд ли он предполагал, что Эймонд сможет договориться за его спиной.       — Вот, значит, как.       От пристального взора Деймона Люцерис мучительно побагровел, и Эймонду нестерпимо захотелось встряхнуть его, чтобы он прекратил вести себя, как невинная девица в борделе. Пора бы ему начать держать себя в руках, раз уж дорос до того, чтобы заделывать детей и делать предложения вроде вчерашнего.       — Выходит, вы решили не нарушать семейную традицию, — всхохотнул Деймон, с несказанным удовольствием оглядывая их обоих. — Я хорошо знаю свою дорогую супругу, но даже я не возьмусь предсказать, что она скажет, узнав, что бабушкой ей предстоит стать настолько скоро.       — Мама поймёт. — Люцерис всё же откопал в себе зачатки уверенности и перебил отчима. — Я сам ей напишу, что готов взять ответственность за произошедшее…       — На определённых условиях.       От слов Эймонда Деймон перестал улыбаться, впервые за весь разговор выглядя действительно серьёзным. Его взгляд Эймонд смог вынести, не отводя своего, помня: главное — добиться выгодных условий любой ценой.       — И что же это за условия? — спросил он, поглядывая то на него, то на Люцериса. — Никто из вас ведь не думает, что может обмануть королеву?        — Конечно, нет. — Люцерис вскинул голову в такой искренней обиде, что проникся даже Эймонд. — Это будет честный и законный брак. Но мы заключим его по традициям Валирии и расторгнем после рождения…       — А ты наглее, чем я думал, — Деймон звонко прищёлкнул языком. — Распоряжаешься вещами, на которые с трудом решается даже корона и Вера, и уверен, что у тебя всё получится?       — Я не согласен ни на какой иной вариант, — отрезал Эймонд, не позволяя Деймону перехватить нить разговора. — Или так, или пусть сестра заполучит в свою семью хотя бы одного честного бастарда, если я не смогу от него избавиться до этого.       — Тебя так не устраивает положение супруга будущего Лорда Приливов? Стоило бы держаться за него двумя руками — большее тебе вряд ли светит.       — Хватит Приливам и того, что я осчастливлю их будущим наследником, — выплюнул Эймонд, краем глаза замечая, как Люцерис при этих словах встрепенулся.       — Так ты планируешь оставить его мне? Нашего… Мне?       Семеро, какой же растерянный у него был голос. Наивнее Девы.       — Ты рассчитывал, что я захочу оставить его себе? На что он мне? Заберёшь его себе, как вылезет, можешь хоть сразу передать его своей невесте. В нашей семье ведь принято тащить в новые браки детей от старых, не стоит нарушать традицию.       В самом деле, что было Эймонду с ним делать?.. Каким бы ни был его будущий, настоящий брак, омрачать его стронговским отродьем было бы попросту неуважительно по отношению к леди-жене. А Рейнириной семье не впервой воспитывать детей без одного из родителей.       — Допустим, — Деймон словно не обратил внимания на обсуждение судьбы своего ещё не рождённого внучатого племянника. — Валирийский обычай допускает расторжение брака, если, к примеру, один из супругов отказывается исполнять супружеские обязательства. Я так понимаю, с этим у вас проблем не возникнет. Но, Люк, ты же помнишь, что, вступив в брак с Эймондом, нарушишь слово своей матери и отвергнешь мою дочь?       Действительно, Эймонд порой забывал, что леди Рейна была его дочерью — настолько они были разными: порочный, яростный, почти безумный Деймон и скромная, утончённая и покладистая Рейна. Впрочем, огонёк в девчонке был, раз в тот далёкий день похорон их матери она тоже ринулась в драку.       Интересно, ждёт ли Люцериса знатный скандал от отвергнутой невесты по возвращении домой? Леди Рейна не казалась склонной к прилюдным ссорам девушкой, но такой поступок действительно затрагивал её честь, и придворные сплетники получат очередную тему для едких разговоров о ней и переменчивом женихе.       Пожалуй, Эймонд не отказался бы увидеть, как примет это Люцерис.       — Я помню. И готов понести ответственность и за это тоже. — Он всё-таки побледнел под испытующим взглядом Деймона. — Я принесу извинения всем тем людям, честь которых пострадала от моего безрассудства, — самой леди Рейне, вам, как её отцу, лорду Корлису и принцессе Рейнис. И королеве, конечно, — спохватился он. — Она дала слово, что обручит меня с Рейной, которое не сдержал уже я.       Деймон молча, без тени улыбки смотрел на Люцериса, который, тем не менее, выдержал и не стал отводить глаз. Эймонд сомневался, что дядю так уж заботила честь дочери, в конце концов, с момента помолвки прошло всего несколько месяцев, и Рейна всё ещё могла найти себе другого жениха. Хотя Эймонд готов был поспорить, что она останется дожидаться Люцериса, чтобы Морской Змей мог усадить на Плавниковый трон свою кровь и умереть уже спокойным.       — Церемонию лучше провести на Драконьем Камне, — наконец разомкнул губы Деймон, когда молчание затянулось. — Ваш брак будет спорен сам по себе, так что в наших интересах обеспечить там присутствие, самое меньшее, королевы, а ещё лучше — всех лордов, которые успеют прибыть на остров за это время. Тянуть тоже не имеет смысла, если только ты, Эймонд, не хочешь красоваться перед всеми с животом.       — Ты сказал, что на Ступенях нам осталось пробыть месяц или два, — огрызнулся Эймонд, еле сдержавшись от того, чтобы прикрыться ладонями. — Вот после них и отправимся.       — Но ты ведь понимаешь, что наша королева не потерпит, чтобы человек, носящий под сердцем её внука, так и ходил неприкаянным. Это не прибавит чести ни ей, ни тебе, ни её сыну.       Если до этого Эймонд и задумывался, почему Люцерис вчера сразу же заговорил о помолвке, то сейчас стало понятно, что он всего лишь знал Деймона лучше него. Мог бы и сам догадаться, что их сторона захочет гарантий.       — Ну так обручи нас, — высказал он неизбежное жёстко и непримиримо. — Ты ведь к этому ведёшь?       Улыбку Деймона можно было бы запечатлеть на страницах Семиконечной Звезды как пример порочного самодовольства. Он даже не думал скрывать, в какое благодушие его привело их предложение, несмотря на первое удивление.       — Кто-то из ваших старших родственников должен за вас попросить, вы же всё-таки не простолюдье без рода и имени, — он, не глядя, кинул свой кинжал Люцерису, едва успевшему поймать его за ремни на ножнах. — Со стороны жениха, наверное, Люк предложит лорда Корлиса. А со стороны нев…       — Жениха! — мальчишка успел его перебить прежде, чем ярость в Эймонде подняла свою ядовитую голову. — Будет два жениха — что ж такого, всё равно наша помолвка не будет обычной.       — Как скажешь, — Деймон с мнимой покладистостью закивал, продолжая смотреть на Эймонда. — Так кого ты предложишь со своей стороны?       Будто они оба не понимали, что сговариваться о помолвке Эймонда могли только его старшие родственники — вдовствующая королева Алисента, Отто Хайтауэр и сам король-консорт Деймон, и из них всех тут находился только последний.       Впрочем, нет. Ещё один человек, также приходившийся ему старшим родичем, тоже тут был.       — Своего брата, — произнёс он, прикрыв глаз. — Принца Эйгона.       Но если он скажет хотя бы одну шутку по этому поводу, то она станет для него последней.       — Разумно. Не будем тянуть? Эйгон сейчас должен патрулировать северные воды, и Люку не составит труда его перехватить, — тот с готовностью кивнул, всё так же сжимая в руках ножны с кинжалом. — А лорда Корлиса я приглашу сам. Желаете ещё гостей?       — Нет.       Ответили они одновременно, и хотя бы в чём-то они с Люцерисом сходились, раз тот тоже не испытывал желания видеть на этом жалком подобии торжественной церемонии людей, для которых оно будет не серьёзнее уличного представления.       — Тогда отправимся? К счастью, нашим предкам не нужны были ни храмы, ни книги — лишь пламя и кровь. Огня, заключённого в Караксесе, Вхагар, Арраксе и Солнечном Огне хватит для первого. А для второго, — он кивнул на свой кинжал, — у нас есть это.

***

      Пока Люк взмывал в закатную высь, они с Деймоном, отправившим посыльного за Морским Змеем, отправились к драконьему логову. Хорошо, что там почти не ходили даже дозорные — холмы были слишком уж круты, а подобраться к острову под носом у двух драконов или не было идиотов, или они уже умерли, сожжённые заживо.       Логово с каждым днём становилось всё более похожим на настоящее — драконы раздвинули широкими боками входы самых крупных пещер, и теперь они зияли раскрытыми ранами на теле острова. Вхагар, впрочем, всё равно едва умещалась под кровом самой большой из них и сумрачно смотрела оттуда немигающими жёлтыми глазами.       — Иди ко мне. Служи мне.       Она вышла неохотно, будто чувствуя, что он зовёт её ни для полёта, ни для кормёжки, двинулась к нему, припав грудью и увесистой головой к земле. Под ногами привычно дрожала земля от её тяжёлой поступи, и за этой дрожью надёжно спряталась собственная.       — Караксес! — окрик Деймона пронёсся над изрытыми пещерами холмами.       Красная голова, украшенная многочисленными рогами, показалась из соседней пещеры, куда более узкой, и вслед за ней под закатные лучи солнца багровой змеёй вытянулось и всё его тело. Если Вхагар сотрясала землю, Караксес скользил по ней на удивление тихо как для такого огромного зверя.       Драконы почти не обратили внимания один на другого, разве что зашипели чуть громче при виде друг друга. Эймонд коснулся носа Вхагар, и та прикрыла глаза, тихо рокоча от удовольствия.       — Им что-то нужно делать?       Прежде Эймонду не случалось бывать на свадьбах, которые проводились по традиции их предков, но он читал о них на страницах книг, видел причудливые, совсем нездешние украшения брачующихся, но там не было ни слова о помолвках.       — Нет, только быть здесь. Они — само пламя во плоти, и раз уж у нас нет ни огненных гор, ни дымящихся скал, то их заменят драконы. Такое допускается даже на свадьбах, — Деймон прижался лбом к морде Караксеса, косящего на него тёмным глазом. — А кровь, как на свадьбе, вам смешивать не нужно — это лишь помолвка, так что вы должны просто оставить её в пламени, подтверждая свои клятвы.       Эймонд кивнул, больше себе, чем ему, и провёл ладонью вдоль пасти Вхагар, по жёсткой, почти царапающей пальцы чешуе.       — Ты и сама размером с огненную гору, да? — прошептал он тихо, чтобы его слышала только она.       Со стороны лагеря показалась невеликая процессия, возглавляемая лордом Корлисом — закатное солнце вызолотило его белые косы, рассыпанные по плечам. Двух мужчин, следовавших за ним, Эймонд не узнал, но судя по серебристым доспехам, они были из его воинов.       — В чём такая срочность, Деймон? — начал он, даже не поприветствовав его и обращая внимания на обоих драконов не больше, чем на серый песок под их ногами. — Я всё-таки не мальчишка на побегушках, чтобы вызывать меня вот так, ничего не объясняя.       — Отошли своих людей. — Деймон даже не подумал отстраняться от замершего Караксеса. — Разговор не для чужих ушей.       Лорд Корлис смерил его недоверчивым взглядом, потом перевёл его на Эймонда, не теплея в лице. Но, исполненный подозрительности, он всё же отослал своих сопровождающих взмахом руки.       — Что происходит? — спросил он, дождавшись, пока те скроются за холмом. — Рейнира? Тирош? Моя жена или внучки? Что-то ещё, о чём мне следует знать?       — Новости хорошие и печальные одновременно! Раз уж я отец Рейны, то имею полное право сообщить тебе и всем остальным о расторжении её помолвки с принцем Люцерисом.       — Ты сошёл с ума? — Морской Змей гневно выдохнул и тяжело опустил ладонь на рукоять меча. — Рейнира сама предложила их обручить, по какому праву ты теперь заявляешь о р…       — Увы, я вынужден сделать это ради сохранения её чести и чести других родственников. Негоже будет твоему внуку обзавестись бастардом, имея при этом невесту.       — Ты о Люке? Когда?.. — Он неодобрительно покачал головой, прикрыв глаза. — Неважно, сунь этой девке лунный чай и кошель с серебром, этого ей хватит. Пускай даже родит, не первый бастард у лорда, не последний.       Деймон не выдержал и расхохотался, и в этом момент Эймонд бы не взялся определять, кто ненавидел его больше — он сам или Морской Змей.       Хотелось бы перебить его и сказать уже, какая перед ними встала проблема, но слова вязли на языке. Ему и так предстояло объяснить всё Эйгону, так что легче было бы просто не слушать, оставив всё на дядю.       — Боюсь, что больно знатная персона с другой стороны, — ответил Деймон, отсмеявшись. — Вряд ли ей хватит кошеля с серебром или даже сундука с золотом. Что б ты принял, племянник?       Проклятый Деймон. Что ему стоило объяснить всё нормально? Но дядю сама возможность посмеяться над этим миром волновала куда больше прочего, и не стоило даже рассчитывать, что он упустит такой шанс.       Эймонд, чувствуя на себе недоумённый взгляд лорда Корлиса, не стал ничего отвечать, только закатил глаз, надеясь, что это в должной мере отразит его чувства к словам Деймона.       — О чём ты? — Морской Змей всё так же переводил глаза с одного на другого.       — Не делай вид, что ты не понял. — Деймон хлопнул Караксеса по морде, и тот недовольно зафыркал, окатив их пыльно-серым дымом. — Тебе не впервой с этим сталкиваться. Принц Эймонд такой же, каким был твой сын.       Выходит, в тот далёкий день, под чардревом, рядом с Рейнирой, Эймонд предположил правильно. Лейнор не мог подарить детей его сестре, даже если бы хотел — семя аногар не разожгло бы её кровь, а дать ему пламени она тоже не могла. Оставалось только гадать, о чём думал отец, когда отдавал её за мужчину, которому она не нужна была на ложе и для которой на ложе был бесполезен он сам.       Впрочем, подумал Эймонд, с грустной злостью, отец никогда не отличался взвешенными решениями. Но раньше ему казалось, что сестра избежала их последствий в меньшей степени.       На минуту он представил себя на месте сира Лейнора — крепкого, умелого воина, супруга наследницы престола и будущего короля. Вынужденного скрывать свою природу, смотреть, как твоя жена раз за разом рожает детей, которых ты не смог ей зачать, от другого, не имея возможности самому стать отцом своим детям в браке. Не чувствовать к ней, красивой, юной и открытой любым утехам, ни страсти, ни любви.       Впервые идея с женитьбой на деве, пусть даже бесплодным браком, перестала казаться такой замечательной.       — Ты… аногар?       Лорд Корлис странно на него смотрел. Отношения между ними никогда не были тёплыми, и Эймонд до сих пор помнил, какие у него были глаза, когда он вбежал в зал Высокого Прилива, услышав об их драке — и о том, что дракона его только погибшей дочери уже оседлал он. Ни любви, ни приязни — лорд Корлис вряд ли его уважал и уж точно его не волновало, что с ним происходило, если только это не касалось его ненаглядных внуков. Но сейчас он смотрел на него почти с испугом и… и чем-то ещё, таким знакомым и далёким одновременно.       Эймонд поспешно отвернулся, потому что глаз защипало, грозя снова заставить его заплакать, ещё и перед Деймоном. Проклятая чувствительность, проклятый Деймон, проклятый Корлис Веларион, которому вздумалось ему сочувствовать именно сейчас!..       — Так он и Люк?.. Как вы такое допустили, Деймон?       Будто бы он мог что-то сделать.       — Можно подумать, от меня что-то зависело. Они оба молчали до этого дня, и если бы я сам не заподозрил и не заставил их говорить, то молчали бы до тех пор, пока у Эймонда пузо бы не начало залезать на нос.       — Следи за языком!       — А разве я не прав? — Деймон обжёг его взглядом, на удивление злым после его недавнего веселья. — Ты толком ничего не понимаешь в своей природе, даже меньше Люка, а считаешь, что знаешь больше всех. Что тебе стоило прийти и сказать сразу же? Или хотя бы до того дня, когда я был вынужден сделать это сам?       — А что-то бы изменилось? — он всё-таки порезался пальцами об острую чешую Вхагар, вцепившись в неё, но боль хотя бы немного отрезвила рассудок. — Ты точно так же заставил бы нас пожениться.       — Я бы обставил всё правильнее, а не женил бы вас наспех, — жёстко ответил Деймон. — Вы два маленьких идиота, и даже не пытайся меня убедить, что это не так.       Эймонд набрал в грудь воздуха, и от его гневного ответа Деймона спасло только то, что на них с небес едва не упали оба сияющих в низких солнечных лучах дракона.       И Солнечный Огонь, и Арракс были не такими уж огромными, так что с лёгкостью уместились на ведущей в лагерь широкой дороге, разве что Огонь задел, садясь, крыльями низкие холмики. Эйгон неторопливо спустился с него, потрепал по морде и лишь после этого развернулся к ним. Волосы всё так же падали ему на лицо, но было видно, что за время на Ступенях они здорово отросли.       Морской Змей не удостоил его вниманием, и Эймонд успел заметить лишь немой вопрос в его глазах, когда он уставился на тут же смутившегося Люцериса, прежде чем отвести от них взгляд.       — Приветствую.       Судя по походке, Эйгон был трезв, и за одно это стоило поблагодарить Семерых — с самого начала переговоров брат, пользуясь тем, что и Деймон, и Эймонд не могли присматривать за тем, сколько вина ему наливают, с радостью окунулся в пьяный загул. Какое чудо удержало его от выпивки сегодня?       — Иди сюда, — Эймонд подозвал его, не дожидаясь, пока за дело возьмётся Деймон. — Я всё объясню.       — Всё в порядке? — в глазах торопливо подбежавшего Эйгона читалась непривычная для него тревога. — Что-то с мамой? Дедом?       О Хелейне и их детях он даже не вспомнил, и не в первый раз с грустью подумалось о том, что она заслужила лучшего мужа, а Джейхейра с Джейхейрисом — лучшего отца. Но если так подумать, не на ту ли участь Эймонд обрекал своего…       — Наверное. — Он тряхнул головой, прогоняя непрошенные, не нужные сейчас мысли. — Не знаю, с утра я получил письмо, всё должно быть в порядке. Дело не в этом. Мне нужно, чтобы ты за меня попросил.       — О чём?       Эйгон вскинул брови и склонил голову набок, как никогда в этот момент походя на маму. Он всегда был похож на неё больше них всех, особенно, когда не корчил свои глупые рожи. Было бы легче, будь тут вместо него она, но приходилось радоваться хотя бы его присутствию.       — О моей помолвке.       Глаза брата округлились ещё сильнее, он оглянулся вокруг и, конечно, сразу же зацепился взглядом о невысокую и нескладную фигуру Люцериса, так нервно вцепившегося в поводья Арракса при виде своего “деда”, что это уже выглядело смешным.       — Он? — вопрос его был не громче выдоха.       Эймонд скованно кивнул, не отрывая взгляда от лениво шевелящей крыльями Вхагар, и на невысказанное, очередное за эти дни “Но как?” не ответил, ограничившись покачиванием головы.       — Раз все в сборе, нет смысла тянуть. — Деймон взмахом руки подозвал мнущегося у дракона Люцериса, и Эймонд, не желая ждать дядиных указаний, нехотя пошёл к нему сам.       — Постой. — Лорд Корлис всё же встал по правую руку от Люцериса, но удовлетворённым их короткими объяснениями не казался. — Я понимаю, что Люк хочет защитить свою честь, но тем не менее — это не единственный выход, и ты знаешь об Ад…       — Насколько мне известно, Лейнор сам не пожелал открывать миру свою природу, оттого и скрывал всё до самого конца, — Деймон раздражённо повёл плечами. — Люцерис с Эймондом предложили же устроивший нас всех выход — их браку суждено продлиться лишь до рождения твоего правнука, потому мы и обходимся пламенем и кровью, без семиконечных звёзд и септонов. А Рейне придётся немного подождать, но она ещё юна, моя девочка, так что ей не суждено заходиться в старых девах.       — Но ребёнок будет старше их с Рейной потомства…       — Ну так обручите и их тоже. Будет девочка — выдашь за их сына, мальчик — женишь на дочери, и род так или иначе сохранит и кровь Веларионов, и кровь Таргариенов. Тем более, что ребёнок Эймонда и Люка лишь сильнее повяжет наши дома, и я думал, этого ты всегда и хотел. Тем более, что я сомневаюсь в настаивании Эймонда на правах своего чада.       — Делайте с ним что хотите, — ответ был резок, но и ему уже надоело слышать, как они обсуждали их судьбу так деловито, словно они были тирошийскими красками. — Хоть отдайте в Ночной Дозор или Молчаливые Сёстры.       Эймонд ожидал, что на него с молчаливым укором привычно уставится Люцерис, но, к его возмущению, это сделал и лорд Корлис. Что его-то так возмутило — пренебрежение его домом?       Как бы то ни было, больше у него возражений против помолвки не нашлось — честолюбие Морского Змея одержало победу в очередной раз, и они наконец встали перед Деймоном, царственно застывшим у морды Караксеса, друг напротив друга. Люцерис был бледен, и его чёрный, с вышитыми алой нитью драконами у ворота и рукавов, дублет это только подчёркивал. Должно быть, Эймонд выглядел не лучше, но сейчас, при почти угасшем солнце, не мог разглядеть своего отражения в его лихорадочно блестевших тёмных глазах.       Деймон стоял с левой, навеки слепой его стороны, и видеть его Эймонд мог, только развернувшись. Напротив же он видел только лорда Корлиса и самого Люцериса, расположившегося справа от него, положившего руку на его плечо, напряжённое и каменное, и ласково потрепал, отчего мальчишка явственно выдохнул, на глазах становясь живее.       Он даже не был ему родным, и прямо сегодня Люцерис отверг его внучку ради другой партии, пусть и объяснил свои причины. Неужели его сучьей сестре с её выводком и тут повезло больше, раз даже разница в крови, текущей по их венам, не становилась препятствием для царившей в их семье любви?       — О чём вы хотели бы сказать, стоя здесь, перед своим королём?       Сейчас Эймонд не взялся бы отрицать — Деймону даже не нужна была корона, чтобы выглядеть царственно и величественно. Он лишь снял с пояса Тёмную Сестру и поставил перед собой, сложив ладони на её рукояти. За его спиной обнажил ряды острых зубов и зарождавшееся внутри пламя Караксес, и в его недобрых отсветах Деймон казался тем, кем и был в первую очередь, — драконьим владыкой.       — Я, Корлис Веларион, Лорд Приливов, Владетель Дрифтмарка, — голос Морского Змея, торжественный и звучный как песнь горна, лился над Кровавым Камнем прибойной волной, — прошу для своего внука, принца Люцериса Велариона, моего наследника и сына нашей славной королевы Рейниры Таргариен, руки её брата и брата принца Эйгона Таргариена, а именно руки принца Эймонда Таргариена. Наши дома издревле связаны кровью, и каждый брак, скрепивший их, стал для всех Семи Королевств предвестником процветания и мира…       Всю его речь, долгую, несмотря на поспешность помолвки, Люцерис смотрел куда-то над плечом Эймонда, будто не находил сил смотреть в лицо — и трусости отводить взгляд вовсе. Его торжественно-печальный вид больше подобал похоронам, речам у гроба и проводами мертвеца в морскую пучину, чем предбрачным обетам.       А каким был он сам со стороны сейчас? Сегодня на Эймонде не было доспехов и одежд для тренировочных боёв — строгий простой дублет, в меру парадный, в меру неброский. В самый раз для таких случаев, но дело всё-таки было не в одежде. И в этот момент он совсем не чувствовал себя ни статным, ни притягивающим взгляды, ни сколько-то красивым, только уставшим и злым.       Если таково начало этого фарса, окажется ли весь брак ему под стать?       — …мой внук клянётся, что рядом с ним принцу Эймонду не случится знать ни горестей, ни бед, и он будет окружён заботой и любовью. Примите ли вы наше предложение и клятву о будущем свершении брака?       Эйгон растерянно завертел головой, словно ища подсказки у Эймонда или Деймона, и запоздало вспомнилось, что им с братом прежде не случалось бывать на помолвках.       Семеро, неужели вы настолько разгневаны на то, насколько греховен и противоестественен этот союз, что даже помолвке не суждено пройти без заминок?       — Просто поклянись, — негромко сказал Деймон, смотря в сторону. — Мы здесь одни, незачем строго соблюдать церемониал.       Эйгон растерянно пожал плечами и всё же, перед тем, как озвучить согласие, взглянул на Эймонда и не говорил до тех пор, пока не заручился его коротким кивком. Что же, хоть кого-то здесь ещё волновало его мнение, и на мгновение сердце затопила благодарность к бестолковому брату.       — Я, принц Эйгон Таргариен, старший брат принца Эймонда Таргариена, принимаю ваше предложение, — сказал он неловко, качнувшись с пяток на носки. — Прошу позаботиться о моём брате и… клянусь, что этот брак свершится.       — Предложение принято, — Деймон шагнул в сторону, уступая место клыкастой пасти Караксеса, внутри которой как в кузнечном горниле занималось слепящее пламя. — Но только огонь закрепит сказанные клятвы. Дракарис…       Не успел его голос стихнуть, как Караксес коротко дыхнул огнём, от которого сухая древесина, в изобилии оставшаяся на месте прежних пиратских стоянок, занялась в один миг, обещая недолгое, но яростное горение.       Глаза Люцериса широко распахнулись, и Эймонд успел разглядеть, как сузились от яркого пламени его зрачки, оставив радужку, обычно скучно-карего цвета, почти золотой, как у его дракона. Он нервно облизнул губы и вынул из прицепленных к поясу ножен кинжал, отданный ему Деймоном. Огненные блики заплясали на лезвии, когда он поднёс к его ладони, и тут же угасли под окрасившей его кровью.       Люцерис полоснул ладонь щедро — разожжённый Караксесом костёр сердито зашипел под багровыми каплями, а сам мальчишка с усилием втянул воздух, видимо, едва сдержав болезненный стон, но всё же разжал побледневшие губы, чтобы выпалить в сухой от жара воздух:       — Я, Люцерис из дома Веларионов, клянусь взять в мужья Эймонда из дома Таргариенов.       Он сжал руку в кулак, явно стараясь не морщиться от боли, но скованное движение, которым он передал кинжал Эймонду, выдавало его с головой.       Клинок был и впрямь остёр — похож на тот, который стоял в отцовых покоях, а теперь, наверное, в сестриных, той же слегка изогнутой, как девичья бровь, формы, но всё же, судя по виду, вышел он из-под руки другого мастера. Боевой трофей Деймона? Подарок времён его жизни в Пентосе?       Каким бы ни было его происхождение, но валирийская сталь, из которой он был выкован, была заточена на славу. Кожа разошлась под лезвием так мягко, что стало понятно, почему Люцерис порезал себя так сильно — просто не сразу почувствовал, как глубоко оно ушло в плоть. Эймонд был осторожнее, и кровь его, проклятие его, тонкими струйками растеклась по уже подсыхающей крови Люцериса.       — Я, Эймонд из дома Таргариенов, клянусь взять в мужья Люцериса из дома…       Как было бы сладко сказать сейчас “Стронгов”. Посмотреть ещё раз, как глаза племянника наполнятся злостью и обидой, а губы сожмутся в упрямую линию. Почувствовать, словно их вновь не связывает ничего, кроме недальновидности их общего родича и выпестованной годами неприязни.       Эймонд, не обращая внимания на чужие беспокойные лица, перевёл взгляд с пляшущего пламени на Люцериса, настороженно застывшего напротив. Он ожидал увидеть в нём упрёк, вызов, готовность броситься на него, перешагнув связывающий их огонь, но нашёл только усталость и упрямое спокойствие. Племянник в самом деле уже знакомо поджал губы, но в его глазах Эймонд разглядел, что в этот раз не получит от него желаемого, лишь выставит себя глупым и вспыльчивым, словно так и не выросшим до конца, ребёнком.       Что-то в мире и правда искажалось под этим стылым вечерним небом, раз впервые в жизни Люцерис показался ему старше него самого, и Эймонд качнул головой, сбрасывая причудливое наваждение.       — …из дома Веларионов, — договорил он сорвавшимся голосом и встряхнул рукой над уже затухающим костром, дрогнувшим от кровавых капель как на ветру.       — Клятвы скреплены кровью и пламенем. — Деймон глухо стукнул спрятанным в ножны мечом о землю. — И да покарают они тех, кто осмелится их нарушить.       Огонь напоследок полыхнул особенно ярко и угас, разбрасывая искры и унося в опускающуюся ночь принесённые обещания и неясные предчувствия.