Кровь моя

      Солнце наутро вставало точно так же и точно так же скрывалось к вечеру за горизонтом. Море покрывалось на ветру кружевной рябью и било о крутой берег — брызги долетали вверх, и сложно было вспомнить день, когда по прибрежным камням можно было ходить, не опасаясь поскользнуться. Редкие чайки с противным гоготом летали над водой, и голова от него трещала невыносимо.       Люцерис почти не показывался — увы, не из благих побуждений, просто Деймон, должно быть, специально разводил их по разным островам, стараясь, чтобы они не находились одновременно на ставшем главной ставкой Кровавом Камне. Видимо, он тоже чувствовал повисшее между ними, звенящее туго натянутой струной напряжение, и за это Эймонд невольно чувствовал к нему благодарность, хотя тот, наверняка, просто показывал, что сотрудничество с ним приносит свои благие плоды.       Письмо Рейнире он, как и обещал, написал, даже зачитал вслух, чтобы Эймонд мог убедиться, что слово он сдержал, и передал его первому же кораблю, держащему путь в Королевскую Гавань. Тем же судном Эймонд отправил письма и для матери с дедом от себя, и теперь оставалось только ждать, что же семья ответит.       И это было едва ли не хуже всего прочего. Разумом Эймонд понимал, что кораблю, пусть даже такому лёгкому и бегущему по волнам подобно водомерке, понадобится хотя бы несколько дней, чтобы добраться до столицы, и ещё столько же на обратный путь, но волнение доводы рассудка не слушало и заставляло Эймонда бродить по лагерю беспокойным призраком — столь же бледным и безучастным.       Хорошо, что времени на такие бесплодные хождения оставалось немного, — на Ступенях хватало, чем заняться, особенно, когда было принято окончательное решение построить на Кровавом Камне укрепление, куда более серьёзное, чем деревянная крепость Риндуна. В возведении и архитектуре Эймонд не был силён, но было что-то завораживающее в том, как из каменного основания медленно вырастали стены, тянувшиеся всё выше день ото дня. И пусть участие Эймонда в этом деле было невелико — ему было поручено лишь следить за подвозом камня да досок, чтобы они не стояли подолгу у узкого моста, прокинутого над спешно выкопанным рвом, — он им был доволен, и на недолгие часы, проведённые на стройке, даже мог забывать об остальном.       Но и безоблачными Ступени тоже не оставались, норовя то и дело показать свою несговорчивую натуру. На третий день Деймон, с несходящей со рта руганью, смотрел на потопленный когг — ночью разразился недолгий, но яростный шторм, и лёгкий корабль из-за небрежно брошенного якоря разбило о прибрежные скалы, унося на себе ко дну невеликую провизию и, что оказалось самым печальным, камень, привезённый из долины Аррен для строительства, тёмно-серый и крепкий, в самый раз для неприступных стен. Так что теперь дядя тщательно искал виноватого и жаждал крови.       Смотреть на это не было ни малейшего интереса, так что Эймонд ограничился тем, что предупредил об их с Эйгоном отлёте в форт, после чего они наконец смогли покинуть Кровавый Камень.       Солнечный Огонь вырвался вперёд, красуясь на свету, и брат со смехом развёл руки как крылья, отпуская поводья на волю ветра. Беззаботный и неосторожный, он мог запросто вывалиться из седла, но Семеро, видимо, питали к нему необъяснимую благосклонность, и пусть даже его дракон опасно покачивал боками в полёте, всадник даже не пошатнулся.       И впрямь беззаботный. Даже в тот вечер, когда Эймонд увёл его обратно в лагерь, втолкал в свой шатёр, чтобы объяснить ему произошедшее и взять слово никому об этом не говорить, так, как если бы он стал Молчаливой Сестрой, Эйгон разве что поднял брови да коротко вздохнул.       — Ну и идиот же ты. — Он пихнул его сапогом по щиколотке. — Вернулся бы домой, что такого-то?       — А что бы изменилось дома? — Эймонд в отместку сам пнул его по ступне, заставив поморщиться с болезненным возгласом. — Здесь Деймон, а там Рейнира. Тем более, я не для того здесь нахожусь весь этот месяц, чтобы сбежать в последний момент.       — Мама б женила тебя на ком-нибудь. Ну, родила бы твоя жена рановато — бывает же.       — И на ком бы? Знатный лорд не отдаст дочку на следующий же день, а жениться на ком попало у меня тоже мало желания. Тем более, что Рейнира с Деймоном теперь знают, что ребёнок — бастард, а щенок бы не стал молчать. Они бы не преминули это использовать.       Брат со вздохом откинулся на кровать, раскинув руки.       — Ну… Тогда да, как-то ничего особо не придумаешь. Нужно поговорить с мамой, наверное?       Наверное! Эйгон делал так постоянно — и мама была вынуждена разгребать за ним любое дерьмо, которое он натворил. А Эймонд теперь был ничуть не лучше.       — И без тебя знаю, — огрызнулся он, — и я напишу ей завтра. Всё будет в порядке, особенно, если и ты будешь держать язык за зубами.       — Не вопрос. — Эйгон махнул рукой и тут же приподнялся на локте, горящий от внезапного азарта. — Но странно, ты ж его ненавидишь. Расскажи хоть, как ты умудрился ему дать?       — Дать что?       Лицо брата вытянулось, но лишь на какую-то секунду, за которую Эймонд осознал, о чём именно он спросил.       — Заткнись. — Следующий пинок прилетел прямо в косточку щиколотки, но даже боль не смогла заставить Эйгона унять оглушительный смех.       — А что ты ему мог дать? — заливался он, держась за ногу. — Пирожное? Семиконечную Звезду? Братец, да если б я сам не позаботился об этом, решил бы, что он тебя и невинности заодно лишил!       Эймонд в бессильной злости прямо за ноги стащил Эйгона с кровати и, протерев его спиной утоптанный земляной пол своего шатра, выкинул за полог.       — Хоть одно слово, брат, — прошипел он, пока Эйгон со стоном, но продолжая хихикать себе под нос, пытался сесть. — Хоть одно слово — и я посоветую матери отдать тебя в септоны.       Видимо, какую-то силу его убеждение на Эйгона возымело, и на следующий день он уже послушно молчал, только смотрел так красноречиво и на него, и на Люцериса во время их редких встреч, что даже Деймон посоветовал ему почаще глядеть по сторонам.       — Ветра в местных землях коварны, — сказал он, хлопнув брата по плечу. — Если не смотреть под ноги, столкнут тебя куда-нибудь, откуда без чужой помощи не выбраться.       Эйгон на это только кисло улыбался, но вовсе избавляться от своих молчаливых подколок отказывался наотрез.       Форт наконец забрезжил на горизонте бурым пятном и поприветствовал их извивающимся в небе Вермаксом. Приближаться к ним Джекейрис не стал, лишь махнул рукой, показывая, что увидел их, и скрылся в низких южных облаках.       Остров казался полупустым — у берега стояло не больше трети кораблей от обычного числа, а двор расцветился пятнами от собранных палаток и шатров. Когда драконы снизились, малолюдность только стала заметнее.       — Рован хоть, надеюсь, не уплыл. — Эйгон хмуро оглядел знамёна, войдя во двор. — Только у него водилось хорошее вино.       — Они все отплыли на Кровавый Камень и Серую Петлю? — сожалений брата Эймонд наслушался за последние дни на многие годы вперёд, и поддерживать их не было ни малейшего желания.       — Большинство да. Но кто-то предпочёл вернуться домой. — Эйгон едва не споткнулся об порог, пока вертел головой. — Пекло… В общем, что тут ещё интересного случится? Ни подвигов, ни боевой славы, ни трофеев.       — Я не помню, чтобы сир Рован рвался в бой.       Брат на это только пожал плечами. Свора бездельников, окружавшая его, где бы он ни оказался, всегда оставляла его малозаинтересованным, лишь бы лила вино, приводила девок да слушала его бесконечные россказни.       Зал советов нынче тоже был безлюден, но им быстро подсказали, что фортом, носившим с недавних пор нехитрое имя Западный, управлял ещё один ставленник Веларионов, но хотя бы не очередной их родственник.       Бейнар Селтигар был сед настолько, что даже не получалось понять, старость ли выбелила его голову или валирийская кровь. При появлении Эймонда он поднял на него глаза — густо-синие, глубоко посаженные — и привстал за своим столом, оторвавшись от разложенных по нему писем.       — Мой принц, — отозвался он скрипучим голосом. — Прошу прощения, что не смог встретить вас по прилёту, мне не…       — Ничего страшного, — Эймонд покачал головой. — Мы прилетели, не предупредив, я всё понимаю. Мы с братом ждём важного письма из Королевской Гавани, и я хотел бы, чтобы нам сразу же сообщили, когда придёт почтовый корабль.       — Конечно. — Сир Селтигар провёл ладонью по желтоватым конвертам. — Последний приходил сегодня утром, но для Вашей милости писем на нём не нашлось. Однако с Эстермонта пришли довольно любопытные вести, в том числе и для вас, я думаю.       — О чём же?       — Моряки видели на острове дракона, когда проходили мимо прошлым вечером. Они не заходили в порт, так что не знают, какой именно дракон там находился, но говорят, что он был не то серого, не то синего цвета — в сумерках точнее не сказать.       Новость и впрямь была интересна, но какой же дракон вздумал навестить Ступени? Морской Дым был серым, как и Серый Призрак, но они оба не носили на себе всадников. Что могло привести их сюда? Неужели их кто-то оседлал?       Синей была Тессарион Дейрона, но он до сих пор должен был быть в Староместе, и Эймонд со стыдом вспомнил, что давно не писал младшему брату. Как у него дела, научился ли он чему-то новому, какими бы мыслями он хотел поделиться?..       Но мог ли он решить навестить их? Вряд ли, Дейрон был вдумчив и осмотрителен, такие поступки нельзя было назвать свойственными ему. Даже реши он посетить Ступени, непременно предупредил бы о своём визите, но скорее мама с дедом убедили бы его воздержаться от такого путешествия в одиночку.       Сестра на Пламенной Мечте? Но она никогда не летала на такие расстояния — лишь до Дрифтмарка.       — Спасибо за новости, сир Селтигар, — проговорил Эймонд под ждущим взглядом. — Если кто-то из нашей семьи решил наведаться сюда, сможет ли принять их форт?       — Конечно, конечно. Многие покои сейчас пустуют, мы сможем расположить гостей в любых из них. Принц Джекейрис уже распорядился — на всякий случай.       Эймонд кивнул, но мыслями он уже был на западных водах. Кого принесли родные ветра? Стоило ли ему лететь навстречу? Если дракон вылетел с Эстермонта утром, то скоро должен был добраться до них. Оставалось лишь надеяться, что это и правда дракон Таргариенов, а не одичавшие без всадников звери Драконьего Камня.       Он зашёл в свою старую комнату — в последний раз он был здесь больше двух недель назад, а казалось, что с той поры прошли едва ли не годы, в которые уместились и пёстрый Тирош, и его примирение с неожиданными последствиями ночных безумий, и треклятая помолвка с клятвами в пламени.       Почему прежние годы тянулись так неторопливо, позволив ему лишь мучительно медленно овладевать каждым из желанных навыков, а как только Рейнира со своим выводком вернулась в Королевскую Гавань, время устремилось вперёд со скоростью выпущенной из лука стрелы? Потому лишь, что с тех пор завершение каждого месяца ощущалось в разы острее, или вокруг сестры подобно воронке закручивалось слишком много событий, чтобы они не втянули в себя и тех, кто был подле неё?       Быстро, всё было слишком быстро.       С берега, выдернув Эймонда из тягучего водоворота мыслей, донёсся раскатистый рёв Вхагар со вторящим ей рокотом Солнечного Огня, и ноги понесли его к ней прежде, чем пришло осознание, что он не был яростным или возмущённым. Впрочем, выскочив из дверей форта, он и сам увидел — серебристые всполохи в небе, почти сливающиеся с низкими серыми облаками. Серебристые… и голубые.       Неужели?..       Обычно дорога до драконьего лежбища занимала у него не меньше четверти часа, но сейчас он домчался до него вдвое быстрее, когда Пламенная Мечта осторожно кружила над берегом, выискивая подходящее место. Её всадницы не было видно, но судя по тому, как то натягивались, то опускались поводья, она прилетела сюда не сама.       Наконец она снизилась достаточно, чтобы опустить когтистые лапы на землю, и затрясла головой, увенчанной светло-серебристыми рогами, так сильно, что на её спине испуганно вскрикнули. На самого же Эймонда упали брызги — видимо, в полёте они попали под дождь, и дракону он не пришёлся по вкусу.       — Служи, Пламенная Мечта. Успокойся.       Хелейна.       Мечта всё же прислушалась к своей всаднице и склонилась ниже, припав животом к земле, позволяя ей покинуть седло, и только тогда Эймонд разглядел сестру — в нежно-голубом платье, с накинутым поверх дорожным плащом с оторочкой из серого лисьего меха. Она отпустила поводья и что-то негромко сказала, не ему, и перекинула ногу через седло, уверенно хватаясь за канат. Быть может, Хелейна не была хороша в пении или игре на арфе, но на драконе она была в действительности собой — и недаром из них четверых она полетела первой.       Но сейчас она почему-то не спешила слезать, так и застыла, упираясь ногой в спину Пламенной Мечты, развернувшись к нему спиной. Эймонд слышал её тихий голос, но слов разобрать не выходило. Он уж готов был позвать её, когда та, наконец-то, слегка соскользнула вниз, позволив увидеть собеседницу — женщину под тёмно-зелёным плащом, с забранными в тугой, но уже слегка растрёпанный ветром пучок рыжеватыми волосами.       Но мама никогда не летала на драконах! Ей предлагали все — и Эйгон, и Хелейна, и он сам, и Дейрон, но она всегда отказывалась, с затаённым страхом в глазах наблюдая за скользящими по земле крылатыми тенями во время их полётов. Как же она решилась?..       Мама опасливо повторила за Хелейной, неуверенно подобрала юбку, переползая через седло. Сестра терпеливо держала её за руку и медленно спускалась сама.       Эймонд всё же подошёл ближе, оторвав взгляд от их нежных фигур, и осторожно дотронулся до голубоватой, с запрятанными внутри серебряными искрами, чешуи, влажной и скользкой под касанием.       — Не бойтесь, просто держитесь крепче, — донёсся до него тихий голос Хелейны. — Ногами упритесь, как я, и идите.       Задирать голову, чтобы наблюдать за ними, медленно спускающимися по драконьему боку, Эймонд не стал, хоть и знал, что под юбкой у них должны быть кожаные штаны — в долгом полёте одним платьем не обойтись, нежная кожа бёдер стёрлась бы уже через несколько часов, тем более, что и мама, и сестра даже верхом на лошади катались нечасто.       Хелейна спрыгнула первой, даже не покачнулась, только ударила Эймонда по лицу кончиком длинной косы, вроде той, которую обычно плела Рейнира.       — Здравствуй, — сказала она, по-птичьи склонив голову, отчего вьющиеся пряди, выбившиеся из прически, упали на лоб. — Поможешь матушке спуститься?       — Конечно.       Мама застыла, спустившись от седла совсем недалеко, вцепилась побелевшими пальцами в канат, что было сил, и когда Эймонд добрался до неё, то расслышал, как она сбивчиво молится.       — Позволишь мне помочь? — спросил он, упираясь ногой в переплетение верёвок, и мама раскрыла зажмуренные глаза, безуспешно стараясь скрыть поселившийся в них испуг.       — Я… Я, наверное, справлюсь. Только отдохну немножко.       — Ты только устанешь сильнее, если будешь висеть тут. Давай я тебе помогу. Ничего страшного.       Мама тяжело вздохнула, всё же кивнула, скованно и быстро, словно воробышек, и сердце невольно окатило нежностью, прогнать которую не смогло даже то, насколько непочтительно пришлось забросить маму на плечо, чтобы она смогла наконец спуститься и встать на землю.       — Благодарю тебя, — она всё продолжала цепляться за его руки, дрожа и нервно дыша. — Самой бы мне пришлось куда тяжелее.       — Вчера ты справилась, — возразила Хелейна, присев и раскинув платье вокруг себя морской волной.       — И сколько времени это заняло? Нет, это всё — драконы и полёты — не для меня, — мама покачала головой, постепенно приходя в себя, и переступила на месте.       Эймонд так и держал её под руки, и тепло её тела, аромат благовоний, исходивший от совсем свернувшихся вьющимися кольцами от морского воздуха волос, — всё в ней было домом.       Как бы хотелось прижаться к ней, как в детстве, пусть бы даже она тихо ругала его, что он опять перепачкался в саже, водившейся в избытке в Драконьем Логове. Жаль, сейчас ругать его ей придётся по поводам, куда более серьёзным.       Радость внутри мешалась со стыдом, и от этого кружилась голова.       — Эймонд, — позвала она его, немного плывущая в окружившем его зыбком мареве. — Мне нужно с тобой поговорить. Я здесь только ради этого. Прямо тут или… я бы всё-таки хотела… — она с опаской оглянулась на бронзово-зелёную громаду Вхагар, — …более тихого места.       — Мы можем пойти в форт, — Эймонд бережно взял её за узкую, всё ещё влажную после настигнувшего их дождя ладонь. — У меня есть свои покои, и людей там сейчас немного. Нас не подслушают.       — Если ты так считаешь, — согласилась мама и кивнула, качнув выбившимися прядями. — Хватит и того, что нам ещё придётся объясняться за наш срочный вылет, не хватало бы только давать повод для обсуждений.       — В каком смысле? — Эймонд выгнул бровь, но мама только покачала головой, и отвечать пришлось Хелейне.       — Мы просто сели и полетели, — она звонко рассмеялась и раскинула руки, от чего её плащ крыльями взметнулся за спиной. — Только королеве и успели сказать, куда летим.       Эймонд представил лицо Рейниры, глупо вытянувшееся от удивления, и присоединился к смеху сестры.       Солнце на Ступенях всё ещё бывало по-летнему жарким, и сегодняшний день был из таких. Хелейна сбросила свой плащ ещё на берегу, но мама дотерпела почти до половины пути, прежде чем взяться за золотые застёжки.       — Не ожидала, что здесь будет настолько тепло. — Тёмная зелень уступила место другой, почти чёрной, словно густой бурелом, и на ней золотая брошь засияла ярче чешуи Солнечного Огня.       На груди матери держала узорчатый круг с нисходящим из него клинком золотая рука, и никак иначе истолковать это не получалось.       — Ты… — Эймонд, не найдя слов, вопросительно посмотрел на мать.       И она смутилась, что делала редко на его памяти, покраснела щеками и шеей, словно всё ещё была девицей не старше дочек Деймона, и судорожным движением поправила и без того безупречно лежавшую брошь.       — Да, — она кашлянула, отведя глаза в сторону. — Королева сказала, что раз уж она стала первой женщиной на Железном Троне, возражать против первой женщины на посту Десницы уж точно будет некому.       — И ты приняла?       — Как я могла не принять? — мать вскинулась, точно застигнутая врасплох. — Это большая честь для нашего дома.        — И для тебя самой.       Было даже немного обидно. Действительно немного — но Рейнира значила для мамы больше, чем она старалась показать, и она и правда была хорошим выбором для Десницы — опытная и знающая положение дел, из знатной семьи и высокого рода, член королевской семьи, который при этом будет теперь повязан с ней кровью напрямую. Через брак своего сына с сыном правящей королевы.       — И для меня тоже. — Она ожесточённо зашагала вперёд, на ходу выпрямляя спину. — Отец отнёсся к её решению с сомнением, но я его поддержала, как и Малый Совет.       — А к остальным её решениям?       — Об этом, — она тревожно оглянулась, — поговорим, когда останемся наедине.

***

      Уединиться по возвращении у них не вышло — на пороге их встретили и растерянный до круглых глаз Эйгон, и сир Селтигар, вцепившийся в дверь при виде вдовствующей королевы, даже не заметив сперва за ней Хелейну.       — Ваша милость, — сказал он, как только вновь обрёл дар речи. — Для нас большая честь принимать вас в Западном форте. Позвольте, я распоряжусь об обеде…       — Не стоит, — мать царственно покачала головой. — Мы с дочерью только что с дороги, и хотели бы в первую очередь отдохнуть. Но я буду рада присоединиться к вам за ужином, сир… — она покосилась на шагающих по его одеждам вышитых крабов, — …Селтигар.       — Благодарю за оказанную честь. — Он поклонился, низко и уважительно.       Мать не ответила, только сухо улыбнулась и аккуратно, но цепко ухватила Эймонда под локоть, попросив проводить её до покоев.       — А ты, Эйгон, — она ласково погладила его по плечу, слегка притянув к себе, — позаботься пока о своей супруге. С тобой мы тоже непременно поговорим, только позже.       — Хорошо, — проворчал Эйгон себе под нос, но из-под ладони он не вывернулся. — Хелейна, идём. Только выкинь эту гадость где-нибудь подальше от меня.       Хелейна, задумчивая и похожая на зимнее видение в своём наряде, вертела на пальцах песчаную сороконожку — безобидного, но малоприятного обитателя местных островов длиной с кисть руки. На просьбу Эйгона сестра ничего не сказала, лишь молча пошла за ним, прикрывая сороконожку ладонью.       — Идём, — мать настойчиво потянула его за локоть.       Сир Селтигар выделил для неё покои на втором этаже, из окна которых виднелись только далёкие островки на востоке и водная гладь под ясным, налитым синевой небом. Какая бы непогода не застала их на пути с Эстермонта, до Ступеней она не добралась, кроме той, которую мама принесла в своём сердце.       — Это правда? — спросила она разом надломившимся голосом, стоило двери за ними захлопнуться, и сложила перед собой ладони, словно молила о снисхождении. — Ты и Люцерис Веларион обручились?       Эймонд только сейчас разглядел её пальцы, покрытые сухой белёсой сеточкой от встречного ветра, с покрасневшей кожей у ногтей. Сколько неподъёмного приходилось выносить этим рукам, и всё же они оставались такими же изящными и крепкими.       — Да, — ответил он негромко, и мама резко развернулась, заставив юбку смерчем завернуться вокруг её ног. — По традиции Валирии.       — Гореть бы ей во всех семи пеклах! — она стукнула кулаком по стоявшему перед ней деревянному столу и содрогнулась, сама же испугавшись своего гнева.       Плечи её горестно опустились, но она лишь тяжело задышала, и глаза её остались сухими, когда она вновь повернулась к нему лицом.       — Это лучше, чем иные варианты.       — То, что это лучший вариант, ещё не означает, что он хорош. — Мама сцепила пальцы замком у пояса. — Эймонд, я тоже хочу верить, что принц Люцерис сдержит слово и освободит тебя от брачных обетов, но что если… что если он этого не сделает?       — Ему этот брак не нужен тоже.       Зато нужна леди Рейна, чтобы закрепить свои права на Дрифтмарк. Всученные ему матерью и дедом.       Эймонд тряхнул головой.       — Ему он не нужен сейчас, — почти крикнула мама, но тут же очнулась и, кривя рот в отчаянии, зашагала по комнате, силясь успокоиться. — А завтра, через месяц, через год? Рейнира может убедить его в необходимости вашего брака. Он сам может увидеть в нём шанс снова тебе досаждать, как делал это в детстве — что ни говори, а человека не изменить. А ещё он может, — она невесело усмехнулась, — даже влюбиться в тебя. И что ты будешь делать тогда?       Ответ на этот вопрос у Эймонда был готов давно, и мама получила его тоже, стоило ей увидеть, как он положил руку на меч.       — Ты не можешь, — яростно затрясла она головой. — Если ты лишишь его жизни, Рейнира…       — Я не идиот, — огрызнулся Эймонд, теряя терпение. — Есть много способов обставить это как…       — Для того, чтобы это сделать, нужно иметь хоть какой-то опыт в тайных… действиях, — мамин голос опустился почти до шипения. — Эймонд, я знаю, что равных тебе с мечом немного, но ты для тайного… сам понимаешь, чего, нужны другие умения. И люди, которым ты сможешь довериться. Будут ли они у тебя на Дрифтмарке?       — При чём тут Дрифтмарк?       — Мальчишка — его наследник. Думаешь, тебе позволят после заключения брака остаться в Королевской Гавани?       Слова матери даже несколько его озадачили. Рейнира никогда не жила на Дрифтмарке — Красный Замок она сразу сменила на Драконий Камень. Сам Люцерис, хоть и был наследником Морского Змея, тоже редко бывал на острове, и Эймонда одолевали сомнения, что сам он тоже туда рвался. Скорее всего, даже женившись, он предпочёл бы сидеть подле Рейниры.       Это он и сказал матери, и на этот раз с ответом не нашлась она.       — Я просто опасаюсь, что лорд Корлис и принцесса Рейнис захотят держать тебя при себе, — поделилась она, устало падая в кресло, но продолжая нервно теребить беспокойными пальцами края расшитых золотой нитью рукавов.       — Почти-Королева спит и видит внучку леди Дрифтмарка, — фыркнул Эймонд, вспоминая жёсткое и суровое лицо своей двоюродной тётки. — Она скорее отошлёт нас обоих куда подальше от Высокого Прилива. Морской Змей же будет слушать Рейниру, а та — Люцериса.       — А будет ли слушать Люцерис тебя? — спросила мама негромко. — Как он вообще к тебе относится?       Эймонд уже раскрыл рот для ответа, но, стоило губам разомкнуться, осознал, что не знает, что должен сказать.       Как Люцерис к нему относился?       Штормовой Предел так и остался в памяти наполненным запахом терпкого вина и нежным трепетом ресниц и глазного яблока под пальцами. Едкой злости, неспособной излиться и отравляющей изнутри, потому что Люцерис предложил вернуть долг, стоило только хорошенько прижать его к стенке, но Эймонд — сам! — отказался его принять. И в напоенной жаром тартской ночи, и на объятых пламенем Ступенях он всё так же висел между ними, даже если порой это забывалось в высохшем пепельном небе или на звёздных берегах.       Но они оба молчали о неотданном долге.       Стоило ли потребовать его возврата сейчас? Пусть Люцерис сделает всё, что Эймонд скажет, — оставит его в Красном Замке, не беспокоит своим вниманием, заберёт своё отродье и освободит от их шутовского брака, как только Эймонд сможет встать с родильного ложа, чтобы вновь пролить в пламя кровь?       Впрочем, нужно ли для этого напоминать ему о долге? На Тарте он был послушен и так, злым шепотом напомнил он себе.       Влажное дыхание и бьющееся под ним тело.       — Какая разница, — Эймонд отвёл взгляд. — Но я знаю, как заставить его слушаться.       — Только не натвори глупостей, — мама схватила его за руку. — Эймонд. Если ты этого не хочешь, если они тебя заставили… Скажи мне только, я попрошу, потребую у Рейниры, чтобы она оставила тебя в покое. В самом крайнем случае, мы даже можем отправить тебя на год в Тирош или Пентос, куда угодно.       — Спасибо, мама, — Эймонд коснулся её дрожащей кисти. — Но я понимаю, на что иду. В конце концов, даже Хелейна… — он осёкся.       Мама опять усмехнулась, грустно, опустив отсутствующий взгляд к полу.       — Да, — тихо сказала она и прикрыла глаза, скрывая всколыхнувшуюся в них боль. — Именно так, Эймонд. Хелейна. Эйгон. Мне грезилось, что, поженив их, я покажу, что даже если они Таргариены лишь наполовину, кровь Валирии в них всё ещё сильна, не то что в детях Рейниры и Лейнора Велариона. Брат с сестрой — муж и жена, как повелось испокон веков среди драконьих владык. Никто бы не посмел бросить им в лицо, что они недостойны своей фамилии лишь потому, что я, их мать, не от крови дракона. Я даже надеялась, что после тебя рожу ещё одну девочку, жену для тебя, но родился Дейрон, а больше детей твой отец мне подарить не смог.       — Ты считала, что поступала правильно.       Эймонд мог понять мать. Мог понять её желание дать Эйгону спокойную и не строящую козни жену, а Хелейне — мужа, который бы знал о её особенностях и принимал, оставить её в понимающей семье… Но этот брак никому из супругов не принёс счастья.       Они и сейчас наверняка сидели в своих покоях, безучастные и холодные, не сказавшие друг другу за всю жизнь ни единого тёплого слова.       — Считала, — отозвалась мама, и ресницы её мелко затрепетали, пока она говорила вещи крамольные, подводящие её под суд, услышь её кто-то кроме сына. — Считала, что их брак укрепит притязания Эйгона на престол, что сделаю королевой свою дочь. Дам им то, что они заслуживают, как это сделал для меня отец. Надеялась, что обеспечиваю их лучшей участью из возможных. И чего я добилась?       Её голос надломился, и Эймонд, не обращая внимания на слабые попытки его оттолкнуть, привлёк её к себе, обнимая так же, как когда-то она обнимала его. Мама всё же попыталась вырваться, схватила его за плечи, до боли впиваясь пальцами, но он держал её всё так же крепко, и она сдалась.       — Мои старшие дети несчастны в браке, — сдавленно сказала она, сглатывая так и не пролитые слёзы. — И не питают друг к другу не то что любви — даже уважения. Мне было даровано хотя бы второе. Но теперь мой третий ребёнок хочет сделать с собой то же самое. Я не могу, не могу больше обманывать себя тем, что так лучше для семьи, что это укрепит ваши права, что партия — лучше некуда, ведь Веларионы — богатый и славный дом, накрепко повязанный с нашим. Но они ненавидят меня, потому что я отобрала судьбу королевы у Лейны Веларион, а вас — за то, что вы мои дети. Эймонд, — вскинула она голову и заглянула ему в лицо, лихорадочно румяная и горящая изнутри, — и ты ведь его ненавидишь. Он лишил тебя глаза, насмехался над тобой всё ваше детство. Неужели ты действительно согласен выйти за него? Ради чего? Чести нашей семьи?       Эймонд смотрел на неё, как никогда потерянную, словно выброшенную сюда, почти на край света, из своего, завоёванного не кулаками, но иной, более мягкой силой замка, и внутри тело заходилось судорожной слабостью.       — Если да, — прошептала мама, касаясь его лица тонкими пальцами, расцарапанными у ногтей, — то я прошу тебя передумать, пока не стало слишком поздно.       В воздухе остро пахло морем и солью, но во рту снова стало горько, будто он так и стоял перед разделяющим их с Люцерисом костром, и в глазах напротив тревожно плясали огненные искры.       Если бы Эймонд отказался, просто отказался и от навязанного брака, и от поддельного, призванного скрыть рождение ребёнка от него самого, а не от леди-жены — а Рейнира с Деймоном позаботились бы о том, чтобы у Эймонда не осталось бы даже шанса на него, — то он действительно мог бы просто улететь. Хоть в Пентос, хоть в Браавос, хоть в Асшай, если Старомест не сможет обеспечить его безопасность, и оставить дитя тем, кто сможет его принять, — а в Эссосе это не стало бы проблемой. Залив Работорговцев поглотил бы его, выпустив через годы не знающим ничего, кроме служения купившему его хозяину. Девой или юношей, с серебристо-золотыми волосами или каштановыми, воином или угождающим господину на ложе.       Возможно, Эймонд мог бы даже увидеть его спустя годы и пройти мимо, даже не поняв, что он или она от его плоти и крови. А может, сразу бы узнал — увидев под шлемом с пикой или прозрачными тряпками отражение. Своё? Люцериса? Мамы или Хелейны, Рейниры или отца, что-то неуловимо похожее на них всех.       Он почти увидел это — большие глаза густо-синего цвета, опущенные вниз, круглое весёлое лицо, россыпь каштановых кудрей, покорная улыбка и сковавшие тело цепи.       Пусть оно было отродьем, но даже отродье не заслуживает всю жизнь просидеть в оковах, не зная ничего иного, особенно, если кровь его покоряет драконов.       — Я заставлю Люцериса сдержать слово, — сказал он вслух, и в мыслях всё ещё тлели искры. — И со мной всё будет…       — Ты не отвечаешь на вопрос. — Мама сжала пальцы сильнее, почти впиваясь до боли. — Эймонд, скажи мне, ради чего ты на это соглашаешься? Ты мог избавиться от него до срока или после, отдать на воспитание кому угодно, не называя имён, продать, даже… — она осеклась, испуганно всматриваясь в оба его глаза — и живой, и мёртвый, камнем лежащий внутри.       — И даже убить, — жёстко закончил Эймонд и отвёл взгляд к окну — говорить об этом, глядя прямо на мать, было невыносимо. — Но… Пролить кровь своего родича — грех более тяжкий, чем цареубийство. И если даже мы отдадим его работорговцам Эссоса — чем я буду лучше Рейниры, которая тоже торгует своими детьми, разве что называет это браком?       — Хорошо, хорошо, это слишком жестоко, — торопливо заговорила мать, не отпуская его. — Но на воспитание…       — Я и так отдам его на воспитание! Разве что… разве что он всё равно будет рождённым в законном браке, и никто не посмеет сказать или даже подумать, что я из тех, кто обвиняет других людей в том, в чём запачкался сам, — Эймонд вывернулся из материнской хватки, тяжёлым шагом отошёл к окну, распахивая створки шире, и добавил, — я не хочу, чтобы меня когда-либо кто-либо винил в том, что я непоследователен, двуличен, лжив или не способен отвечать за сказанное мной.       — Разве кто-то посмеет? — мать покачала головой, медленно опуская руки, и её тёмное платье переливалось в низком солнечном свете змеиной кожей. — Любой человек, который тебя знает, подтвердит, что ничего из этого не относится к тебе.       — Это, — Эймонд до скрипучего треска сжал деревянный подоконник, выталкивая из горла слова, обжигавшие рот, — будут знать те, кого раньше обвинял я. Моя дорогая сестра и наша королева. Мои племянники-бастарды.       Мама встала за спиной, прижалась тёплой щекой к плечу, обняв его за руку.       — Имеет ли значение, что они думают? — спросила она тихо, и Эймонд так и не смог понять, спрашивала она его — или себя, но всё же ответил:       — Значение имеют не их мысли, а то, что я больше не смогу сказать им в лицо об их грехах. Даже просто не смогу посмотреть им в глаза без того, чтобы не вспомнить о своей лжи и неготовности принять ответственность за то, что я совершил. Это моя честь, — он тяжело сглотнул, как никогда чувствуя вес своих слов, — и моё слово.       В голове шумел морской прибой, в котором тонули мысли, и, наверное, скажи мама что-то ещё, он бы не услышал. Но она всё так же глухо молчала в его плечо, пока за окном угасал день. А потом кивнула.

***

      Драконий Камень встретил их всё таким же мрачным и погружённым в молчаливую тень — небо по-осеннему затянуло тучами, и в рассеянном сером свете и без того унылый замок казался ещё безжизненнее.       Дождь на острове не прекращался, по словам Хелейны, всю последнюю неделю, и набрякшие знамёна с трёхглавым драконом даже не колыхались на ветру, слишком тяжёлые от влаги. Вулкану, однако, он помехой не был — он слабо курился, и в воздухе остро пахло серой и морем. Вхагар это явно пришлось по вкусу, и она, что редко с ней бывало, беспрекословно устремилась во тьму глубокой пещеры, откуда доносилось раскатистое эхо драконьего рыка.       — Её милость королева Рейнира ждёт вас в Драконьем Камне, — сообщил драконоблюститель, не отрывая взгляд от удалявшейся Вхагар и сжимая крепче свой длинный шест. — Сопроводить вас?       — Нет, — Эймонд качнул головой и поправил сбившийся на плечах после спуска плащ. — Я знаю дорогу. Кто уже прибыл на остров из моей семьи?       — Будьте осторожны, после стольких дождей многие дороги и тропинки на острове размыло, — он пожевал губами, прежде чем дать ответ на второй вопрос. — А что до уже прибывших… Кроме Её милости на остров уже прибыл её супруг, король-консорт Деймон, и все её сыновья, кроме принца Люцериса, вашего наречённого. Ваша матушка прибыла на корабле прошлым вечером, и вместе с ней Малый совет королевы.       — Благодарю.       Выходит, пока что не было только Эйгона и Дейрона. Старший брат задерживался в столице, изо всех сил навёрстывая упущенное за время на Ступенях, а младший только-только должен был добраться до Сумеречного Дола. Ему и без того пришлось лететь одному, без сопровождения безнадёжно отстающего конного отряда, так что его ждали последним.       Но где же носило, как это не уставали напоминать, его наречённого?       — Вообще-то Малый совет прибыл не полностью, — тихо сказала Хелейна, придерживаясь за его руку, пока они спускались вниз, к замку, по вырезанном прямо в камне ступенькам. — Лорд Ларис остался в Королевской Гавани.       — Разумно. — Под ногами и впрямь было скользко, и приходилось идти медленно, поглядывая под ноги. — Кто-то должен остаться подле престола, раз уж и королева, и десница будут здесь.       — Всё равно они вернутся уже совсем скоро, — Хелейна вздохнула и с лёгкой тоской проводила глазами проплывающие мимо отвесные скалы. — Я бы хотела задержаться подольше.       — Так оставайся, — он опустил ладонь на её пальцы, державшие его за локоть. — Нам придётся остаться тут хотя бы на несколько дней, и ты тоже можешь побыть тут с нами.       — Не смогу, — убеждённо отказалась она, провожая взглядом белёсое пятно в небе, в котором Эймонд без удовольствия опознал Арракса. — Мне нужно вернуться домой поскорее, пока можно летать.       — То есть?       Но сестра умолкла, как это часто с ней бывало, только потёрлась щекой о плечо и прижалась сильнее.       К тому моменту, когда они добрались до дверей замка, одежды и сами неприятно напитались влагой, а к подолу сине-зелёного платья Хелейны налипла дорожная пыль и чёрный песок. Сестру это не огорчило, она лишь безразлично тряхнула юбкой у входа и отправилась к себе, отстранившись так, будто они и не шли вместе.       — Эймонд, здравствуй.       Они стояли рядом, разные настолько, насколько могут быть разными женщины.       Рейнира всё так же плела косы, только больше не собирала узлом на затылке — чтобы укладывать на них корону своего отца. Она казалась немного располневшей — лицо её округлилось, а руки, выглядывающие из прорезей рукавов её тяжёлого золотого платья, были куда мягче на вид. Но сестру это, к сожалению, даже не портило. Рейнира словно обрела новую гармонию, в очередной раз став матерью, и глаза её сияли в свете факелов нежно и доброжелательно.       Мама, стройная и статная в своём льющемся, багровом до черноты атласе, рядом с ней казалась грозовой тучей. Рот её был скорбно поджат, и ни платье, ни гранатовый венец в волосах не могли скрыть её подавленности и сокрытой ярости.       О чём они говорили до его прихода?       — Здравствуйте, матушка, — Эймонд склонил голову, с облегчением подмечая, как мама расцепляет стиснувшие друг друга пальцы. — Здравствуй, сестра.       Рейнира коротко засмеялась, словно её и не задело, что Эймонд не назвал её королевой, лишь развеселило.       — Ты очень удачно прилетел, — она двинулась вперёд, позволяя огненным отсветам плясать на золочённых нитях. — Как раз распогодилось. Мейстер Герардис опасался, что дожди не прекратятся ещё с месяц, но нам повезло. Хороший знак.       — И что же он обещает? — спросила мама, недовольно качая головой.       — Начало благого дела, — улыбнулась Рейнира и неожиданно ласково погладила мать по плечу, а та вместо того, чтобы отшатнуться, только замерла, словно была не в силах понять, что ей нужно сделать. — Всё будет хорошо, Алисента.       Они проводили его до покоев — таких же мрачных и суровых, как и всё в этом замке. Сложно было поверить, что эту обитель кто-то избрал по своей воле, но Рейнира прожила тут вместе с Деймоном шесть лет и, судя по тому, как она уверенно и царственно шагала по коридорам, довольно счастливых.       Идущая впереди сестра с качающимися от ходьбы золотыми в свете факела волосами казалась Сиракс, скользящей в темноте драконьих пещер.       — Здесь ты останешься до завтрашнего дня, — она толкнула дверь с резным драконом, свёрнутым петлёй висельника. — Завтра твои вещи перенесут в вашу общую спальню.       Будто он не помнил.       Широкие окна совсем не делали комнату светлее — за ними всё так же клубились серые облака, не пропуская солнечные лучи. Приходилось полагаться лишь на разожжённый камин да стоящие на столе и у кровати свечи, и лишь поэтому Эймонд не сразу разглядел одеяния, висящие на скромно притаившейся в углу стойке.       Края рукавов и подол, будто вымоченные в крови, сложные, нездешние запа́хи и пояса — ткань выглядела не просто старой, но пропитанной временем.       — В них был одет Деймон, когда брал меня в жёны, — Рейнира, заметив, куда был устремлён его взгляд, подошла к стойке и ласково перебрала пальцами складки. — Эти одежды были привезены из Валирии больше двух столетий назад, и любая другая ткань уже бы истлела.       — Но как?.. — Красная ткань так и манила прикоснуться к ней, и Эймонд не стал противиться.       — Многие знания были утеряны после Рока. — Рейнира невесело пожала плечами. — Больше мы не можем ни создавать валирийскую сталь, ни заклинать кровью. Но в записях Драконьего Камня сказано, что эти одежды надевали все поколения Таргариенов, когда вступали в брак, и это их кровь окрасила полотно — не краска. Оттого оно столь крепко.       Красные рукава, красные плечи и красный подол, словно пронизанный молниями, — сколько же раз драконьи всадники его семьи кропили своей кровью эти одеяния?       Столетия истории были запечатлены на этих нитях, и что-то внутри, древнее, тёмное, дымящееся и горькое, трепетало от узнавания.       — А Люцерис? — отозвалась мама, оставшаяся у дверей. — Он пойдёт в твоих одеждах?       Она стояла там, будто забытая ими обоими. Чуждая этому месту, чуждая этим традициям. Эймонд только сейчас заметил, что она не стала надевать звёзды, обычно украшавшие её шею и плечи, лишь на её волосах лежал венец из чернёного серебра с мерцающими зёрнами граната — в цветах Таргариенов. Без привычной зелени мама казалась рыцарем без доспехов.       — Да. Эти одеяния легко подогнать под любую фигуру. — Рейнира распахнула их, обнажая хитросплетения ткани. — Хоть под женскую, хоть под мужскую. Но на Люка лучше сядут те, что надевала я…       Она слегка замялась, будто хотела сказать что-то ещё, и мама не преминула это заметить.       — А что ещё надевают брачующиеся? — она наконец переступила порог, входя под пляшущие отсветы пламени в камине. — Мне не довелось быть на вашей свадьбе — так быстро она прошла.       Рейнира стрельнула в неё глазами, и мама внезапно улыбнулась — резко и почти зло. Напряжение, застывшее между ними, пахло морем перед штормом.       — Головной убор, — промурлыкала Рейнира низким, хриплым голосом, от которого по коже прошла дрожь. — Ты сможешь увидеть его завтра, если Эймонд захочет его надеть. Пока что его готовят к церемонии.       — Он не обязателен? — Эймонд испытывающе взглянул на сестру.       — Нет, — она постучала пальцами по стойке, вздёрнув губы в колючей усмешке. — Его обычно возлагает на голову аногар — женщина или мужчина, такой, как ты. Люк предположил, что ты не захочешь, но я всё же велела его приготовить — на всякий случай.       Очередной символ того, какая роль его ждёт в этом фарсе. В этом бастард угадал — Эймонд не испытывал ни малейшего желания подчёркивать её.       — После обеда подойдут портные — тебе нужно примерить одежды до завтра, вдруг придётся что-то переделать. И я бы попросила тебя заглянуть к нам с Деймоном ближе к вечеру, я не хочу откладывать дары на завтра.       — Дары?       Эймонд растерянно оглянулся на мать, ожидая увидеть недоумение и на её лице, но она ответила ему даже раньше Рейниры:       — Дары родителей одного супруга другому. Я должна преподнести дар принцу Люцерису, — на её лице не дрогнул ни один мускул, но в пляшущих тенях оно всё равно исказилось маской демона. — А его мать и отчим — тебе.       Вот как.       — На нашей свадьбе даров не было, — Рейнира вздохнула с притворной печалью и направила затуманенный воспоминаниями взор к облакам за окном. — Было бы славно возродить эту традицию, и мой супруг меня в этом поддержал. Думаю, наш дар придётся тебе по вкусу. Будем ждать тебя, братец, не заставляй нас ждать долго.       Под цепким взглядом матери она дошла до дверей и напоследок коснулась её сцепленных у пояса рук.       — Мне правда жаль, что вас с отцом не было на нашей свадьбе, — сказала она тихо, пока мать смотрела перед собой. — Но та наша встреча была не из лучших.       В ту их встречу Эймонд обрёл дракона — и лишился глаза.       И теперь то, что началась тогда, в очередной раз замкнётся свадьбой.       — Я помню, — её рук мама всё же не стряхнула, но и ближе не подалась. — Просто не могу надеяться, что буду и эту вспоминать с большей радостью.       Рейнира мягко улыбнулась, но отвечать ничего не стала. Впрочем, она и так выходила из этой схватки победительницей — к чему ей было оставлять за собой последнее слово?       — И что ты подаришь своему будущему зятю? — спросил Эймонд, стоило шагам за дверью раствориться в холодной тишине замка.       Мама скривилась, будто сама мысль об этом вязла в её рту дымной горечью.       — Я не могу оскорбить его пустячным даром, — обронила она едко. — Наш дом подарит принцу Люцерису каракку на сотню человек. Её спустили на воду меньше месяца назад в Староместе, и она уже второй день стоит у Драконьего Камня, без имени и знамени. Наверняка он передаст её флоту Веларионов, но, по крайней мере, мы не уроним себя в глазах прибывших гостей.       — Много ли их прибыло?       Кораблей у берегов было маловато, хотя порт едва их вместил. Если там и стоял дар Люцерису, с дракона его разглядеть было сложно.       — Не так уж. — Мама неторопливо прошлась по комнате. — Хайтауэры. Тиреллы. Талли. Мандерли. Аррены. Баратеоны. Около трёх десятков значимых домов, в основном, из Королевских, Речных и Штормовых Земель. Ланнистеры не приехали — лорд Джейсон сослался на тревожные вести с Железных островов, так что он не решился оставить Ланниспорт и Утёс Кастерли. Старки доберутся в лучшем случае к весне — с приходом осени они, как всегда, наотрез отказываются высовываться за Перешеек…       — Не очень-то королевская свадьба выходит, — Эймонд опустился на кресло, придвинутое поближе к камину, и вытянул ноги, блаженно наслаждаясь исходящим от него ровным жаром.       — Ты хотел более пышного празднества?       Эймонд почти успел сказать, что он вовсе бы не хотел этой свадьбы, но осёкся. Взвинченная, чувствующая себя не на своём месте мама искала не разговора — повода излить бурлящее внутри беспокойство. Стоило ли помогать ей в этом?       — Хелейна сказала, что хотела бы задержаться на Драконьем Камне. — Дрова в камине сухо треснули, и мама вздрогнула, как от удара. — Но всё же торопится вернуться поскорее. У вас с ней какие-то дела в столице?       — Нет, — покачала она головой, оглядываясь на дверь. — Но мне она тоже это говорила. Наверное, они с Эйгоном вернутся самыми первыми из нас.       — Ты могла бы улететь с ней.       — Ну уж нет, — она передёрнула плечами, как от холода. — Мне хватило и прошлого раза. Корабль идёт медленнее, зато я могу подняться на него сама и спуститься тоже… Но Хелейна может передать от меня некоторые распоряжения Талии. Надо бы для неё всё записать.       — Тебя проводить? — он начал было подниматься из кресла, но мать остановила его, придержав за плечо.       — Я не заплутаю, Драконий Камень куда меньше Красного Замка. А ты лучше отдохни и смени одежду, не то простынешь. В этой сырости, — она вновь сердито оглядела тёмные углы комнаты, — было бы немудрено, особенно в твоём… положении.       Руки непроизвольно сжали подлокотники, и дерево сухо захрустело под их нажатием.       Возможно, если бы Эймонд не следил за своим телом так пристально, изменения в нём и не бросились бы в глаза. Мышцы живота, твёрдые и крепкие, скрадывали его природную округлость, сорочки и дублеты сходились на нём так же свободно, как и прежде, но, проводя ладонью от солнечного сплетения вниз, уже можно было почувствовать это — слабую выпуклость, заметить которую он смог лишь потому, что рельеф собственного тела был знаком ему до легчайшего прикосновения.       — Не спорь со мной, пожалуйста, — знала ли мать его настолько хорошо или разглядела в его лице несказанные слова? — Просто позаботься о себе. Я сомневаюсь, что после нашего отъезда твоё здоровье будет волновать кого-то ещё в этих стенах.       — Ну как же, — яд стекал с языка, облечённый словами. — Это всё-таки будет внук самой королевы, и его кровь будет течь в будущих Лордах Прилива. Не оставят же они его судьбу на откуп такому родителю, как я.       Отвечать она не стала, лишь замерла за спиной скорбной тенью. Успокоить бы её, готовую сорваться в любой момент, но Эймонд ощущал себя так же странно. Он ощущал себя одним из курящихся вулканов Драконьего Камня — таким же замершим на грани извержения, но таким же… уместным.       — Не волнуйся, мама, — он прикрыл глаз, и пламя заплясало под закрытым веком, наполняя его решимостью. — Я с этим как-нибудь справлюсь.

***

      Покои Рейниры и Деймона были воистину королевскими. Эйгон Завоеватель не украшал их гобеленами с золотой нитью или эссоскими скульптурами — и потомки не стали нарушать сдержанную красоту его обители, оставив её в первозданном виде.       По стенам скользили вырезанные прямо в чёрном камне драконы — свободные, сплетающиеся в яростном полёте телами и хвостами. Можно было понять, почему никто из Таргариенов Драконьего Камня не пожелал закрывать эту искусную работу под полотнами и мебелью, — огни свечей заставляли тени плясать на их изгибах, делая почти живыми.       Эймонд помнил и полотна, раньше красовавшиеся на стенах родного замка, и нынешние символы Семерых, сменившие их при негласной власти матери, но ни те, ни другие ни за что бы не смогли сравниться с тем, что неизвестные мастера вырезали по стенам здесь.       — Ты же раньше не бывал в Драконьем Камне?       Рейнира сидела на низком диване, обитом тёмно-серой тканью с коротким ворсом, и её золотое платье сверкало на нём солнечными лучами. Перед ней на таком же низком столике из белой древесины чардрева стоял длинный узкий ящичек. Что там могло быть? Очередной свиток? Драгоценности?       — Дважды стояли у берега, но никогда не спускались. Отец брал нас во время своего визита в Чаячий город, и путь лежал мимо.       Отец тогда держал маленького Дейрона на руках, не обращая внимания на тревогу матери, и стоял с ним у самого края палубы. "Смотрите", — говорил он, указывая на спавший тогда вулкан. — "Это земли ваших предков."       Драконья гора возвышалась над островом, над морем, над ними всеми исполинским угольно-чёрным чудовищем с острыми сколами склонов. Капитан судна, немолодой моряк из владений Ланнистеров, назвал её пугающей, но Эймонд не мог оторвать от неё взгляда, даже когда она скрывалась за горизонтом, отдаляясь от корабля. И замок на её фоне терялся и казался с палубы игрушечным и каким-то ненастоящим.       Впрочем, он действительно был не так уж велик. Эймонд успел пройтись по нему после примерки, взяв в сопровождающие Хелейну, и оценить, насколько он не походил ни на один из виденных им дворцов и замков. Драконий Камень был в большей степени укреплением и не мог похвастаться ажурным переплетением окон или изящными залами. Единственным его украшением были драконы и гаргульи, заменявшие стенам зубцы, и видят Семеро — это место принадлежало не им.       Оно будто было высечено из плоти и крови Валирии, чтобы быть перенесённым в эти далёкие западные воды.       — Жаль, — Рейнира мягко, даже немного грустно улыбнулась. — До того, как мы с Лейнором перебрались сюда, я тоже была здесь нечастой гостьей, да и после не сразу смогла распробовать прелесть этих владений. Как думаешь, — она склонилась вперёд, позволяя косе упасть на грудь, вздымавшуюся под золотым кружевом, — в чём я её нашла?       Тени плясали и на её лице, попеременно делая его то задумчивым, то грустным, то радостным, то гневным, то нежным, но всегда гордым в её невыносимой манере. Блудница, нечестивица и самая жадная женщина из всех, известных Эймонду, — при этом встававшая за своё многочисленное потомство стеной, считая, что лишь ей одной позволено вершить свою волю. Что она могла найти в этом лишённом праздничных красок месте?       — Вспоминала, от чьей мы крови? — ответил он, пытаясь скрыть неуверенность в голосе.       Рейнира медленно кивнула, слегка прикрыв веки, но не отводя от него внимательных глаз.       — Да. Тут мне и в самом деле легче было думать о том, каков мой долг. Какова моя участь. На Драконьем Камне редко бывают певцы и шуты, а придворным дамам тут и самим слишком невесело, чтобы ещё и развлекать свою госпожу. Но это только меня отрезвило, отсекло всё лишнее и наносное. Всем известно, что огонь очищает рану от любой заразы, но и с головой он делает это ничуть не хуже. Потому я подумала, что вам с Люком было бы полезно задержаться здесь на месяц-другой до возвращения в Королевскую Гавань.       Слова её, красивые и лёгкие как утренний туман, были столь же лживы и таили за собой опасность. Вслух Рейнира могла сколько угодно рассуждать о том, как она поддерживает их решение, целиком и полностью, говорить об их наследии, но неужели она правда считала, что Эймонд не догадывается, зачем она так хотела вынудить их остаться подольше в обществе друг друга?       — Я бы хотел поскорее воссоединиться с матушкой и сестрой, — ровно ответил он, не скрывая, впрочем, насмешки в своём глазу. — Благодарю за приглашение, но я и без того помню, кто я есть.       Если Рейнира и хотела сказать ему что-то ещё, это так и осталось тайной, — двери с тихим скрипом распахнулись, пропуская короля-консорта. Его почти бесцветные брови вскинулись в холодном удивлении и он, не таясь, повёл носом.       — Я бы поклялся Семерыми, если бы их мнение для меня что-то значило, но всё же — даже моя дорогая супруга так не благоухала, пока носила моих детей. — Крылья его носа вздрогнули, словно он был псом, идущим по следу. — Сколько же в твоей крови огня, племянник!..       Он восхищённо прищёлкнул языком, и Эймонд не смог укрыть от него пробежавшую по телу судорогу отвращения.       Сжав челюсти с такой силой, что они болезненно заныли, он обернулся к Деймону лицом, но тот лишь воздел руки в примирительном жесте.       Простая вареная кожа на нём была испачкана в чёрной крошке местных скал, которая забилась даже в его белые волосы, собранные в косу, будто они с женой взялись подражать друг другу.       — Деймон, — голос Рейниры потеплел, и она поднялась, не позаботившись даже поправить сомнувшиеся складки платья. — Ты что-нибудь нашёл?       — Лишь то, что и ожидал, — его лицо осветила на редкость открытая улыбка, и он перевёл сияющий взгляд на Эймонда. — Год и впрямь вышел благодатный на пополнение — Пламенная Мечта сделала кладку, на четыре яйца.       — Уже?       Сестра прилетела на остров не больше недели назад, а ведь в последний раз Мечта откладывала яйца ещё до рождения Эймонда — как же так вышло, что она оставила их здесь, едва ли не сразу после прибытия?       — Именно! Быть может, ей просто не нравилось Драконье Логово? — Деймон устало бросил на столик кожаные перчатки, испещрённые пыльными пятнами. — Я отдал распоряжения драконоблюстителям — о яйцах позаботятся. Как знать, может, вы с Люком выберете какое-нибудь из них для своего ребёнка?       — Он волен решать сам.       Дядя словно испытывал несказанное удовольствие, раз за разом напоминая о его бремени. Эймонд старался напоминать себе об этом, но гнев всё равно отравлял кровь, заставляя тело пылать как в горячке.       Рейнира, будто чувствуя его клокотание, потянула мужа за руку, привлекая его внимание к ящичку на столе.       — Ты же помнишь, Деймон? — голос её лился, как патока, и он довольно сощурился, приникая носом к её щеке. — Свадьба уже завтра, так что мы должны успеть вручить дар наречённому моего сына.       — Разве я мог забыть? — ухмыльнулся он и стремительным движением обогнул столик, чтобы усесться перед запрятанным в деревянный ящичек даром. — Всего лишь хотел добавить к ним других хороших новостей.       Эймонд бы поспорил с ним насчёт того, какие вести можно счесть хорошими, но Рейнира неожиданно взяла его за руку, отвлекая от злых мыслей.       — До того, как мы его вручим, Эймонд, я хотела бы тебе сказать, что идея о том, какой бы дар пришёлся тебе по душе, исходила от Люка, — от неё пахло её привычными духами — сладкий цветочный аромат с каплей эссоских пряностей, но за ним пряталась сталь, та же, что таилась и в её цепких пальцах. — Как и, во многом, её исполнение.       — К чему мне об этом знать? — Эймонд выпростал руку из её хватки, и она не стала его удерживать. — Это ничего не меняет.       — Как знать. — Улыбка её была одновременно исполненной хитрости и материнского тепла. — Может, ты всё-таки учтёшь это, когда вам придётся говорить.       — О чём нам с ним говорить?       Сестра не ответила, лишь указала на ящичек, отчего её длинный рукав колыхнулся птичьим крылом. Деймон подтолкнул его, отчего тот с резким, неприятным скрипом проехался по деревянной столешнице. Выходит, тяжёлый, хоть и не очень.       Рейнира уже должна была знать, чем мама одарила Люцериса, и раз держалась так спокойно, то, значит, была уверена, что не уступит ей. Но что могло лежать здесь такого небольшого и сравнимого при этом с кораблём?       Любопытство всё же перевесило, и Эймонд, ощущая на своём лице внимательные взгляды сестры с дядей, потянулся к резной крышке и разомкнул серебряные заклёпки, похожие на драконьи лапки. Он откинул её вверх, обнажая дымно-серую бархатную подложку, на которой, отбрасывая неясные блики, лежал меч.       Всего лишь меч? У Эймонда был свой — полуторный, с эфесом в виде драконьей головы, чьи развесистые рога служили гардой. Ещё один бы ему не помешал, но всё же это был не тот дар, который годился для свадьбы второго сына королевы.       Клинок на подложке тоже был полуторным, и в его чешуйчатой рукояти так же улавливались драконьи мотивы, но был тёмен, почти до черноты. Но не могла же это быть?..       Эймонд, стараясь не показывать нетерпения, опустил ладонь на прохладную рукоять. Она легла так правильно, так ладно, словно была выкована именно под неё — или так оно и было? Чешуйки огладили кожу, шершавые, не позволяющие соскользнуть себе, и пальцы упёрлись под гарду — нездешней ковки, ощерившейся когтями к клинку.       — Тебе нравится? — выдохнула Рейнира, но её голос словно звучал издалека, потом что разумом Эймонд утонул в подёрнутой дымкой стали.       Сперва она показалась почти что чёрной, но стоило на неё упасть пламени, дымные разводы на ней окрасились в полночно-синий цвет, глухой и глубокий, как морская бездна. Меч лежал в руке легко, несмотря на размер, и жадно выпивал свет свечей. Ненасытный, мелькнуло в голове, голодный до огня и битв.       — Это?.. — он задохнулся, не в силах озвучить и без того очевидное, но сестра серебристо засмеялась, прежде чем ответить.       — Да. Это валирийская сталь. В нашей семье уже есть два меча, но Чёрное пламя я хочу передать Джейсу после того, как объявлю его своим наследником перед лордами и прочей знатью, а Тёмная сестра ещё служит Деймону. Но ты, по словам Люка, слишком хороший воин, чтобы довольствоваться обычным клинком.       — Откуда он?       Мальчишка, проклятый мальчишка, Эймонд бы и мечтать не смел о том, чтобы заполучить свой собственный валирийский меч. Отцово Чёрное пламя никогда бы ему не принадлежало, а любой лорд скорее согласился бы расстаться с детьми и домом, чем отдать клинок.       — Перековали из другого. Люк и Джейс нашли тайник во время одной из вылазок, — ответил ему Деймон, сам не отрывающий глаз от лезвия. — Тот меч был одноручным, камни из рукояти были выломаны, но сталь есть сталь. Мы добавили к нему один из семейных кинжалов, а дальше дело было за мастером — в Квохоре они ещё остались.       — Это очень… ценный дар.       Ценный! За один такой клинок можно было бы снарядить армию или небольшой флот. Любой воин дал бы руку на отсечение — хотя бы передать его своему сыну. А Эймонд получил его лишь за то, что удачно раздвинул ноги!..       Эта мысль обожгла обидой, но всё же... Но всё же Люк мог настоять на каком угодно другом подарке, но остановил свой выбор на единственно стоящем. Стоило бы… Стоило бы поблагодарить.       — Спасибо, — голос всё ещё слушался с трудом, хриплый и сдавленный. — И вам, и… Каково его имя?       — У него пока что его нет. Мы думали, — Рейнира неуверенно оглянулась на Деймона, и тот кивнул, подтверждая её слова, — что ты захочешь назвать его сам.       Ему нужно было достойное имя, и за этой мыслью даже не хотелось думать о том, какой стала цена за меч. Эймонд взмахнул им на пробу, и лезвие разрезало воздух не хуже драконьих крыльев. Меч отливал синевой ночного неба и штормового моря, а сталь его пела — и сердце Эймонда пело вместе с нею.       — Полночная песнь, — произнёс он, сжимая рукоять крепче. — Пусть он будет Полночной песнью.