Кровь моя

      Бледно-розовое небо едва успело расцветиться такими же бледными солнечными лучами, когда к Эймонду пришли слуги — те же, что вчера помогали ему примерить свадебный наряд.       Полосы ткани слоями ложились на тело, но движений одежда не стесняла. В чём-то она даже была удобнее его обычного одеяния, но вряд ли бы он согласился носить его каждый день.       Тонкая невысокая девица со смугловатой по-веларионски кожей, подошедшая по самому завершению облачения, с поклоном протянула ему на маленьком подносе чашу с маслянисто бликующим питьём.       — Мой принц, мейстер Герардис передал вам этот настой — успокоить сердце до начала церемонии и привести мысли в порядок.       — Убери.       На душе было скорее тяжело, чем беспокойно. Словно выходить на поле битвы не в первый раз — зная, сколько предстоит боли и трудностей, но имея силы с этим справиться. И он справится. Непременно.       Его проводили в другую комнату — ниже их покоев, с балконом, укрытым лёгкими алыми занавесями. На прохладном бризе они шевелились медленно и лениво, словно бока неведомого зверя, и на какой-то миг Эймонду почудилось, что это Караксес. Но порыв ветра заставил занавеси взлететь и обнажил за ними открытую площадку поодаль, меж высоких уступов, с расставленными жаровнями, вокруг которой неторопливо стягивался люд.       Слуги предложили завтрак — перепелов в масле с пряностями, потом пирог с сыром и луком, потом овсянку и в конце бледная от беспокойства служанка предложила лёгкий салат со сладкой травой, сливой и засахаренными орехами.       — Мой принц, — прошептала она чуть слышно, пытаясь сжаться под его взглядом ещё сильнее, — ваша матушка очень просила, чтобы вы позавтракали — предстоит долгая церемония.       — Оставь и уходи.       Кусок в горло всё равно не лез — тошнота, преследовавшая его по утрам, наконец-то пошла на убыль, почти не тревожа в последние дни, но от вида собирающихся гостей накатила с новой силой. Оставалось лишь надеяться, что позже она отпустит.       От балкона тянуло прохладой, но сегодня она была как нельзя кстати — влажная свежесть освежила голову от жгучих мыслей, а морской прибой заглушил собой шум во дворе. Эймонд опустился на кресло, разгладив одеяние, чтобы не помять тщательно выглаженную ткань, и наслаждался внезапной передышкой до тех самых пор, пока дверь не распахнулась с гулким стуком, пропуская его наречённого.       Люцериса Эймонд не видел почти месяц. Деймон сказал, что отправил его вместе с Джекейрисом в Пентос, во главе посланников — итого зажатый между побеждённым Тирошем и лояльным к Таргариенам Пентосом, который хоть и не мог воевать, зато вполне был способен перекрыть торговые пути на север, Мир был вынужден присоединиться к соглашению о мире. Откупился он меньше Тироша, но и этого сполна хватило, чтобы пополнить казну Железного Трона.       Эймонд не знал, что именно было обещано Пентосу взамен его поддержки, но предположить мог — городу не было дозволено иметь армию или брать на службу наёмников… зато не запрещалось принимать у себя в гостях драконьих всадников, которые могли бы оборонять место своего пребывания.       Пентос, выжидавший кровопролитие между Триархией и Вестеросом, в результате заключил выгодную сделку, не потеряв ни одного своего человека. Не было ничего удивительного в том, что Деймон, проживший там с десяток лет, проникся его настроениями, а теперь лишь укрепил свою связь с городом, на этот раз через пасынков, которые тоже не теряли в городе времени.       На эфесе Полночной песни Эймонд нашёл клеймо — незнакомое ему самому, но быстро отыскавшееся в одном из бесценных трудов местной библиотеки.       Квохор и Пентос разделяли Норвосские холмы и руины государства ройнаров, однако торговля между ними шла бойко — с побережья в глубины материка уходило всё, что Пентос кропотливо покупал у торговцев со всего света, а взамен Квохор исправно поставлял шедевры, выходившие из-под рук его ремесленников. Или даже самих ремесленников — а спрос на кузнецов, умеющих перековывать валирийскую сталь, со времён Рока стал только острее. И каждый из них, где бы он ни оказался, с гордостью ставил своё клеймо на вышедшее из-под руки оружие — с неизменным Чёрным Козлом.       Эймонд готов был поспорить, что Люцерис нашёл мастера именно в Пентосе — больше ему было и негде, если меч действительно был его идеей.       Как бы то ни было, Полночная песнь осталась в его покоях, но Эймонд будто до сих пор чувствовал под пальцами чешую её рукояти, и это несколько примиряло с происходящим.       Закутанный в красно-белое одеяние Люцерис осторожно прошёл в комнату, исподлобья поглядывая на пляшущее пламя свечей. Эймонда он увидел не сразу, хотя его лохмы соизволили причесать, и теперь они непослушными завитками обрамляли его белеющее в сумраке комнаты лицо, а не падали прямо на глаза.       — Здравствуй.       На приветствие Эймонд не ответил, но, помня о ждущем его клинке, коротко кивнул, и Люцерис улыбнулся, светло и ясно, так, что свечи рядом с ним словно потускнели.       — Мы так давно не виделись. — Он, не отрывая от Эймонда взгляда, словно тот был диким зверем, настороженно навострившим уши, присел на соседнее кресло, и теперь их разделял только квадратный столик на резных ножках с нетронутым завтраком. — Я думал зайти к тебе вчера, но не успел — твоя мать, королева Алисента, пригласила меня, чтобы вручить дар. Такая чудесная каракка, — он взмахнул руками вширь, — мой первый собственный корабль! Я пока не придумал ей имени, но хотел бы, чтобы оно напоминало об этом дне.       — Благодари мою мать, — Эймонд устало прикрыл глаз, сожалея об утраченной тишине. — Она выбирала сама.       Если даже улыбка Люцериса от его слов увяла, по голосу этого было не понять.       — Я отблагодарил! Вчера, как только понял, о чём она говорит. Я и мечтать пока не смел о своём судне, вернее, дедушка, конечно, говорил, что после Ступеней будет приобщать меня к морскому делу, но всё-таки это его флот. Новый корабль он бы мне так сразу не дал.       — Можно подумать, ты с ним справишься сам.       — Пока нет, — справа звякнул об тарелку столовый прибор, видимо, Люцерис, в отличие от него, всё же проголодался. — Но, по крайней мере, даже набрав на него команду из людей дедушки, я буду точно знать, что это моё судно. Не то, которое мне дали на время, а собственное. Это совсем другое.       С языка почти сорвалось, что таким подарком мальчишка был удостоен лишь за то, что успешно зачал ребёнка сыну дарительницы, но перед глазом вновь предстала отливающая синевой сталь.       Всё-таки, пока она лежала в руках, происхождение было не так уж и важно.       Прямо над замком прокатился низкий драконий рык, и Эймонд успел заметить кобальтово-синюю вспышку в небе, тут же исчезнувшую за стенами. Теперь уж точно вся семья была в сборе.       Он, не удержавшись, встал и подошёл к балкону, держась за алой занавесью и наблюдая, как невеликий двор Драконьего Камня наполняется явно непривычной для него жизнью. Из дверей замка к месту, где они с Люцерисом должны были обменяться клятвами, потёк уже настоящий ручей из людей — пёстрый, многоголосый, разглядеть в котором родных ему не удалось. Впрочем, они уже наверняка стояли меж уступов, на самых почётных местах.       — Когда мама выходила замуж тут, гостей почти не было. — Люцерис неслышно встал неподалёку, глубже вдавшись в занавеси, отчего его окутал алый ореол. — Я бы тогда даже представить не смог, что окажусь на её месте.       — Ты и так не на её месте.       — А есть ли разница? — Люцерис склонил голову, не пряча взгляд, но и не открывая его. — Для мамы дядя Деймон был в первую очередь союзником, а только потом тем, кого она хотела видеть рядом с собой, как и она для него. Наш с тобой случай разве чем-то сильно отличается? Это… — он явственно помялся, подбирая слова. — …больше для других, для тех, кто тут собрался. Для нас с тобой ведь это мало что меняет… если только ты не захочешь перемен сам.       Алые блики ласкали его лицо, и у Эймонда не получалось понять — румянец это или игра света.       — Моё желание тебе известно, и оно неизменно. Чем быстрее этот фарс подойдёт к концу…       — Нам совсем необязательно быть врагами, ты знаешь?       Люцерис перебил его так резко, будто это не он только что осторожно искал слова, — взгляд его, неожиданно тёмный, несмотря на добравшийся до них рассвет, рассёк воздух между ними не хуже заточенного клинка, впиваясь в самое нутро, чтобы опять выпустить из него всё накопившееся. И, видят Семеро, Эймонду было что сказать.       — И это говоришь ты? Сейчас? — он шагнул к нему ближе, под подёрнутые красной дымкой лучи. — Напомнить тебе, что врагами нас сделал не я?       В шуме набегающих волн, неистребимом обитателе Драконьего Камня, он словно вновь услышал наивно-радостное хрюканье и грузный цокот свиных шагов, отголоски чужого смеха, и судя по тому, как мрачно выдохнул Люцерис, воспоминания о детстве одолели и его.       — И мы будем до конца наших дней искать виноватого? — наконец ответил он, и Эймонд ожидал, что он уже привычно вцепится пальцами в края одежды, но они только нервно подрагивали, будто пытались поймать ускользающий воздух. — Я или ты? Джейс? Эйгон? Наши матери, отцы, деды? Какая теперь разница, с чего всё началось?       — А разве что-то изменилось с тех пор? — Эймонд склонил голову ниже, и теперь их лица разделяло только дыхание. — Ты и твои братья так и пользуетесь тем, чего даже не заслужили, в то время как другим приходится доказывать, что они чего-то достойны. Ничего, — выплюнул он едко, — не поменялось, а ты уже говоришь о переменах.       — С чего-то же они должны начинаться. — Глаза Люцериса яростно сверкнули, метнувшись от живого взгляда к повязке и обратно. — Наши матери пререкались столько, сколько я себя помню, и я был дураком, которому казалось смешным дразнить тебя, и… и… И ты сам знаешь, что случилось, и я знаю, что у тебя есть причины меня ненавидеть, но ты правда хочешь, чтобы так всё и осталось?       — Может, и хочу. Зачем мне что-то менять?       — Чтобы… Можно ведь и иначе, — Люцерис почти взмолился, и его руки, неловко дрогнув, поймали Эймонда за предплечья. — Там, на Ступенях, мы могли говорить и даже что-то делать вместе, не ругаясь и заодно, до того, как ты узнал… о своей тягости. И ты меня так не отталкивал, так почему теперь отказываешься от перемирия?       Каким же он был наглым! Эймонд сбросил его руки с себя, и мальчишка на этот раз действительно вспыхнул, осознав, что именно сделал, но всё же упрямо свёл брови в ожидании ответа.       — Я, — начал Эймонд с расстановкой, душа поднимающийся гнев, скорый на расправу, — не испытываю никакого желания находиться с тобой, если в том нет необходимости. Делай с этим, что хочешь. Что было на Ступенях — осталось там, тем более, что мы были не больше чем товарищами по оружию.       — А теперь будем супругами, — Люцерис покачал головой, но за руки больше не хватался. — И нам придётся находиться рядом, хотим мы того или нет.       Эймонд глухо рассмеялся.       — Вот уж в чём точно нет никакой нужды. Твой отец проводил время с кем угодно, кроме твоей матери, и…       — …и нас зовут бастардами. Этого ты хочешь и для своего ребёнка?       От того, с какой силой Эймонд сжал челюсти, те противно разнылись, но только так получилось сдержать рвущиеся с языка ругательства. Видимо, привычные обвинения Люцериса уже трогали меньше прежнего, раз он был в силах произнести это ненавистное им слово вслух, за что Эймонд ненавидел его вдвойне.       Как смел он так легко говорить о своей слабости.       Эймонд отвернулся — от мальчишки, от окутанного алым балкона и гулкого шума толпы, перемежавшегося драконьим рыком.       Уподобиться Рейнире, если не сильнее того, — что могло быть хуже? И Люцерис словно нарочно давил на это из раза в раз. Но разве кто-то посмел бы обвинить его в том, что выдаёт бастарда за законнорожденное дитя? Как бы не распорядилась Матерь, отродье пойдёт либо в его валирийскую масть, либо семя Стронгов и тут окажется сильнее, но, как бы то ни было, на кого-то из своих родителей оно будет похоже.       — Никто не посмеет, — огрызнулся он несдержанно, пока взглядом цеплялся за обитые потемневшим от времени деревом стены.       — Тебе ли мне объяснять, что людям порой нужен только повод? Мы с тобой разведёмся вскоре после рождения реб… ребёнка, думаешь, не поползут слухи, что я уличил тебя в измене?       — А что, если мы будем ходить рука об руку, этого не случится?       — Если мы сможем держаться вместе спокойно что до этого момента, что после, разговоров будет меньше.       — Ты правда так считаешь? — Эймонд повернулся к нему правой стороной, чтобы видеть его сердитое лицо. — Или надеешься, что так оно и будет? Не выставляй себя большим идиотом, чем я тебя считаю.       Люцерис разом поник, будто побитый дождём цветок, и стекающие по его нескладной фигуре белёсо-кровавые полосы ткани только усугубляли это сходство.       — Я хочу сделать то, что в моих силах, — ответил он медленно, явно подбирая слова. — Если даже не смогу защитить вас от всего, хотя бы постараюсь.       — По-твоему, меня надо защищать?       От кривой ухмылки левую щёку начало неприятно тянуть, как это иногда случалось, но сдержать её Эймонд так и не смог. От неё мальчишку всегда начинало едва ли не трясти от страха и злости, и это грело сердце, пусть даже сейчас он лучше держал себя в руках. Только свёл брови сильнее и закусил щёку, приводя себя в чувство.       — Я знаю, что ты и сам себя защитишь, — отрывисто бросил он, держась за него обозлившимся взглядом, плохо сочетавшимся со словами. — Но как это отменяет моё желание помочь тебе в этом? Королева Алисента тоже может себя защитить, но ты же…       — Не трожь мою мать.       — …всё равно хочешь ей помогать. Это то же самое.       — Это, — с расстановкой произнёс Эймонд, — совсем другое.       — Я с тобой не согласен, — Люцерис склонил голову, оставив на виду только тёмную макушку. — Но не хочу опять ввязываться в очередные бессмысленные споры.       Будто не он завёл этот и впрямь лишённый смысла разговор.       — Ну так не начинай со мной пререкаться, — бросил Эймонд в эту опущенную голову.       — Можно подумать, так получается потому, что я этого хочу, — вздохнул мальчишка, тяжело и устало. — Просто с тобой иногда по-другому не получается.       — Будто с тобой не так.       Люцерис неожиданно вскинулся, как-то кривовато улыбаясь.       — Хоть что-то у нас общее, да? — спросил он негромко, глядя куда-то в сторону, и встряхнулся, точно непомерно большой кудлатый пёс. — За нами скоро придут. Так что я хотел бы всё-таки услышать от тебя ответ.       — Ответ на что?       — Согласен ли ты, — Люцерис на мгновение замялся, — не видеть во мне врага то время, что мы будем в браке?       Эймонд усмехнулся.       Можно подумать, его слово бы сейчас на что-то действительно повлияло. Можно подумать, Люцерис этого не понимал с той же ясностью, что и он сам. Но здравое зерно в его словах находилось, пусть даже картина, встававшая перед его глазами, была наивной до невозможности.       — Я не вижу смысла каким-либо образом компрометировать наш брак. — Эймонд сощурился, глядя, как Люцерис с надеждой переводит дыхание. — И повода усомниться… в отцовстве никому не дам, как и в том, что брак этот заключён не по моему желанию. Но на большее не рассчитывай.       На лице мальчишки застыло очень уж смешное выражение — ему явно было недостаточно обещанного, но прежде, чем он успел возразить, за захлопнутыми дверьми раздались торопливые шаги, и в комнату суетливо впорхнули слуги, по случаю торжества разодетые в отливающие алым одежды, за которыми, уже более степенно и весомо, вошли двое жрецов. Их золотые одежды тускло заблистали от низких солнечных лучей, и Эймонд невольно прикрыл глаз.       — Мы пришли, чтобы сопроводить вас к месту, где вам предстоит принести клятвы друг другу, перед людьми и богами, — гулко проговорил тот, что был выше и старше, так же неспешно расправляя широкие рукава. — Следуйте за нами.       Люцерис напоследок обжёг его взглядом, в равной степени отчаянным и требовательным, и покинул залу первым. Оттягивать неизбежное было бы бессмысленно, и Эймонд двинулся за ним, запоздало поняв, что Рейнира всё-таки прислушалась к словам сына, и никто даже не завёл речи о головном уборе.       Благодарить мальчишку второй раз за сутки не хотелось, пусть даже тот об этом не подозревал, и Эймонд, хмуро уставившись на его ходившие под одеждой лопатки, лишь мысленно пообещал себе, что в следующий раз, когда Люцерис начнёт открывать рот, чтобы высказать свою очередную чушь, то вспомнит об этой непрошенной милости и пощадит его.       После мрачных, пропахших сыростью и временем, коридоров замка морской воздух бил в голову не хуже вина — Эймонд с удовольствием вдохнул его полной грудью, замедлив шаг. Их невеликая свита, тут же уловив его невысказанное пожелание, замерла вокруг — и Люцерис так же застыл впереди, обернувшись к нему лицом.       — Если ты себя нехорошо чувствуешь, мы можем подождать, — неуверенно произнёс он, тут же оглядываясь на шумное сборище, ждавшее их поодаль.       Эймонда это зрелище тоже не радовало — при виде пёстрой толпы на ум невольно приходили только воспоминания о чайках, гомонящей тучей осаждающих выброшенных на берег мертвецов. Всей разницы, что тот гомон был птичьим, жадным до разбухшей от воды плоти, а этот — людским, охочим до поводов для сплетен.       Как же это раздражало.       — Пойдём. — Эймонд наконец заметил мать — та стояла на возвышении рядом с Рейнирой и её выводком, и её багровое платье казалось всполохом затухающего пламени, — и старался не отводить от неё глаз, пока они шли по каменным лестницам среди покрытых влажной взвесью уступов. Подол одеяния был длиннее, чем привык Эймонд, и, добравшись до усыпанных чёрным песком троп, ему пришлось опустить взгляд, чтобы не наступить на ткань.       Люцерис молчаливо шагал по правую руку, бледный и сосредоточенный, с лихорадочно блестевшими глазами, расправив плечи с таким явным усилием, что казался каменной скульптурой сродни тем, что гнездились на замке. К счастью, ему хватило выдержки смотреть лишь туда, где в грубо выкованных жаровнях на высоких ножках плясали языки пламени, не оглядываясь на свою вечную заступницу.       Гости неохотно расступились шире, пропуская их, — Эймонд заметил лорда Борроса, как всегда сурового и дувшего щёки от собственной важности. Его юные дочери уже сравнялись с ним в росте: одна, видимо, старшая, черноволосая и синеокая, даже немного обогнала, возвышаясь над ним, тонкая и стройная, как молодое деревце. Леди Баратеон с ними было не видать — впрочем, это было неудивительно, та, по слухам, должна была со дня на день подарить супругу долгожданного наследника.       Выше Штормовых лордов, на самых почётных местах, стояли самые близкие им с Люцерисом по крови родственники. Мама, собранная и серьёзная, небрежно оперевшийся на невысокие камни Эйгон вместе с приникшей к его плечу Хелейной. Оба они казались несколько уставшими — а Эйгон вдобавок на удивление трезвым, — должно быть, помогали матери встречать гостей, и теперь совершенно одинаково сложили руки у пояса, зачарованно глядя в пляшущее пламя, пока не заметили их маленькую процессию. Хелейна тут же подняла голову и улыбнулась так светло, так ясно, что на какой-то миг Эймонду стало стыдно за весь окружавший их фарс, не стоящий её улыбки.       Эйгон тоже отлип от камня, тряхнул наконец причёсанными волосами и выпрямился, одновременно толкая в бок Дейрона, который, пользуясь всеобщим ожиданием, с искренним восторгом наблюдал за драконами, которым сегодня тоже не сиделось в пещерах, — все они повылезали на низкие берега и пологие склоны Драконьей горы, и их чешуя сверкала на солнце не хуже драгоценностей, красовавшихся на шеях, запястьях и ушах присутствующих дам — рубиново-красный Караксес, благородно-золотой Солнечный Огонь, серебряно-бирюзовая Пламенная Мечта, бронзово-изумрудная Вхагар… Жемчужно-белый Арракс.       Дейрон в последние годы нечасто был свидетелем такого зрелища — мать отправила его в Старомест, едва тому исполнилось восемь, так что по большей части брат видел одну лишь свою Тессарион, и от того, каким неприкрытым восхищением лучилось его лицо, Эймонд и сам не сдержал кривой улыбки — и младший брат не преминул ответить ему тем же. Волосы его, такие же вьющиеся и отливающие на свету серебром, растрепались от ветра, отчего Дейрон казался ещё младше. Впрочем, он и так был лишь немного старше Люцериса, который едва доставал ему макушкой до носа, стоило ли удивляться…       Эймонд развернулся к жениху так резко, что заплетённые в косу волосы со свистом ударили о плечо. Люцерис недоумённо воззрился в ответ, слегка приподняв подбородок, а ведь при их приезде в замок перед смертью отца ему приходилось задирать голову.       С какой-то странной обидой Эймонд оглядел его с ног до головы — он помнил, как быстро пошёл в рост сам, меньше чем за полгода обогнав и сестру, и мать, и когда-то недостижимо высокого брата, но совсем забыл, что и племяннику тоже только предстояло вытянуться, как и любому молодому мужчине. Должно быть, он слишком привык видеть его день за днём на Ступенях, оттого и не заметил сразу, что тот теперь уступал ему на каких-то полголовы.       Люцерис чуть склонил голову, вопросительно вскидывая тёмные брови, и Эймонд торопливо отвернулся к матери, тревожно мнущей в руках расшитый алой нитью платок. Та сразу же встрепенулась, с беспокойством поджимая губы, и пришлось покачать головой, давая понять, что он в порядке. Всего лишь… Всего лишь растерялся, осознав, что ещё немного — и звать Люцериса мальчишкой он больше не сможет.       Ещё только не хватало, чтобы он пошёл в своего отца. Джекейрис был явно не в него: ростом он едва сравнялся с Рейнирой, и не ширины плеч сира Харвина, ни его крепкой, могучей стати пока что в нём было не видать. В Люцерисе тоже, но Люцерис был младше… и времени вырасти у него было больше.       Хотя, если бы он вырос таким же, каким был Костолом, о его бастардстве заговорили бы ещё охотнее — сир Лейнор не отличался могучим сложением, так что Эймонд бы с удовольствием посмотрел на Люцериса и его мать, пытающихся оправдать очередную шутку судьбы.       Впрочем, пока что Рейнира была спокойна, и если досужие шепотки её волновали, заметить этого Эймонд не смог. Она, на этот раз облачившаяся в текучие чёрные ткани, по которым скользили выложенные крохотными рубинами драконы, ждала их впереди с царственной улыбкой на полных губах. За её левым плечом довольно ухмылялся Деймон, и корона на голове сестры бросала на его лицо бледные блики, вынуждая щуриться, но ухмылку с его губ это не смывало. Скорее, наоборот — глаза Деймона так неприлично, так похабно оглаживали фигуру Рейниры, её глубокое декольте, гордую шею, расправленные плечи и венчавшую уложенные в косы волосы корону, что хотелось отвернуться или зажмуриться, лишь бы не видеть его обжигающее желание.       — Проследуйте сюда, — второй сопровождающий их жрец, невысокий, юркий как речная рыба, с мягкой улыбкой махнул рукой в сторону крутого уступа, где на низком кованом столике узкий осколок драконьего стекла соседствовал с мрачного вида кубком, тёмным и угловатым.       Ветер бросил в лицо выбившиеся из косы слишком короткие пряди, и Эймонд недовольно заправил их за уши, чтобы те не лезли в глаз и не цеплялись о ремешок повязки, скрывающей его увечье.       — Может… — Люцерис умолк так внезапно, что Эймонду пришлось поднять голову, чтобы с разочарованием понять, что тот вовсе не свалился в морскую бездну, всего лишь придержал неуверенные слова. — Может, ты её снимешь?       Зачем?       Пальцы так и застыли на ремешке, нагревшемся от осеннего солнца. Люцерис, взволнованный, с неровными пятнами румянца на щеках, поймав его взгляд, сбивчиво зашептал:       — Мы будем приносить клятвы перед богами и людьми. Было бы правильно не скрывать от них, какие мы есть… какими мы друг друга сделали.       Эймонд задумчиво постучал кончиками пальцев по повязке. Плотная тёмно-коричневая кожа привычно накрывала глазницу, чтобы мамины фрейлины и дворцовые служанки могли смотреть на него без содрогания, а сама мама не глядела на живое напоминание о том, что не смогла защитить своего ребёнка, пусть даже Эймонд никогда не думал поставить ей это в вину. И за столько лет повязка стала почти частью его тела, так неотделимо было от него её давление.       И всё же, пусть даже эта глупая свадьба не была подлинным желанием его сердца, Люцерис и его семья — и боги Валирии, и Семеро, — заслуживали видеть оба его глаза: живой и мёртвый, камнем лежащий внутри омертвевшей плоти.       Действительно, Люцерис сделал его таким — так пусть пьёт свою вину.       Мама задушенно охнула где-то сзади, когда он взялся расстёгивать стальные крепления. Голова, как это всегда бывало, показалась легче прежнего, когда повязка упала на руки, и это даже было приятно. Глазница, чувствительная даже к лёгкому дуновению ветра, невольно обжала лежащий внутри камень, и Эймонд не мог не заметить, как стоявшие где-то за спиной Люцериса дочери Деймона с одинаковым любопытством уставились на него. Леди Бейла — подавшись вперёд, вскинув упрямый подбородок, леди Рейна — словно украдкой, удерживая на губах мягкую улыбку. Но страха в них не читалось вовсе — они и впрямь были дочерьми своего отца, не чувствовавшие никакой вины за то, что развязали годы назад.       Сам Люцерис только чуть шире распахнул глаза, но взгляда от него не отрывал, даже когда Эймонд отвернулся, с коротким кивком отдавая повязку Дейрону. Солнце ударило Эймонду в лицо, бросая рассыпчатые синие отблески по земле, драконову стеклу и, наконец, по лицу Люцериса, на недолгий миг окрасив его глаза в тот же глубокий синий цвет, прежде чем тот, ослеплённый, моргнул, разрушив иллюзию.       Теперь они стояли лицом друг к другу — справа обрывался резким сколом уступ, у подножия которого волны раз за разом пытались взять штурмом высокий берег. Слева, как и все последние годы, властвовала беспросветная темнота, так что Эймонд не мог посмотреть, как сильно вытянулись лица знатных господ при виде его увечья, но в общем-то… Это было не так уж важно?       Гулкий голос жреца прокатился между скал, вплетаясь в песню морского прибоя, и беззаботные переговоры гостей сменились беспокойными шепотками — далеко не все присутствующие уделили должное внимание изучению высокого валирийского и теперь были вынуждены либо торопливо воскрешать в памяти разрозненные обрывки, либо просить перевести тех, кто мог понять, о чём говорит жрец. Впрочем, пока что он лишь назвал тех, кто должен был принести свои клятвы перед Драконьей горой, так что вряд ли незнавшие языка что-то потеряли.       Люцерис тем временем поднял осколок — даже не кинжал или нож, ни рукояти, ни заточенного лезвия. Но скол его всё равно был достаточно остёр для того, чтобы тонкая кожа на нижней губе разошлась под ним так легко, что Эймонд даже не сразу почувствовал боль, нитью разрезавшую рот и заставившую сощурить глаз. Старый шрам привычно стянуло, и Эймонд не сдержал резкого выдоха.       — Кровь двоих…       Пальцы у Люцериса слегка подрагивали, когда притронулись к выступившей крови. Эймонд сжал челюсти до занывших зубов, но всё же склонил голову, подставляя лоб под его руку. Короткое прикосновение — и ветер захолодил кровавую линию, оставшуюся между бровей.       — …течёт едино…       Осколок перекочевал в его руку, зловеще багровея окровавленным сколом. На какой-то миг Эймонд засмотрелся на алые искры — тлеющие угли в затухающем костре, — но затем поднял и поднёс его к чужому лицу, чтобы забрать у него кровь и скрепить их вынужденный союз.       Резать оказалось не слишком удобно — второй рукой пришлось поймать Люцериса за мягкую щёку, приподнимая подбородок. Тот нервно выдохнул, с опаской поглядывая на острое лезвие, но слегка приоткрыл рот, беспокойно скользнув языком по кромке зубов.       Скол опустился на нижнюю губу — нежную, розовую, и смотреть, как кожа расступается под его остротой, оказалось на редкость приятно. Словно наблюдать за пляшущими языками пламени или решить на редкость сложную задачу, предложенную мейстером Орвилем. Люцерис заморгал, отчего длинные ресницы пощекотали кончики пальцев, чуть скривил нос от боли и жарко выдохнул на руку, замершую у его рта.       Порез вышел глубоким. Эймонд рассеянно обмакнул пальцы, пока перед глазом вставал символ, который ему предстояло начертать на лбу Люцериса, как тот, всё ещё кривясь от боли, не выдержал и коротко слизнул затекавшую в рот кровь, случайно задевая его пальцы кончиком языка.       Он и так начал краснеть, стоило им дойти до жаровен, а теперь и вовсе загорелся в цвет своего одеяния, виновато моргая.       Хотелось встряхнуть рукой, сбросить с неё тёплые красные капли, но вместо этого пришлось, поджав губы, оставить между его бровей размашистый кровавый след. Ни точность линий, ни правильность углов не занимали его мыслей — сердце от злости стучало где-то в горле: вот-вот заставит дыхание вырваться пламенем.       Но все же алый символ на лбу Люцериса казался до неприятного уместным. Жаркое солнце Ступеней и западного побережья Эссоса вызолотило кожу Люцериса, даже не оставив веснушек, и сочетание получилось на редкость приятным глазу.       Язык скользнул по пересохшим, несмотря на сочащуюся кровь, губам.       — Призрачное пламя…       Тем же осколком Эймонд рассёк свою ладонь, позволив крови стечь в подставленный кубок — она растекалась в прозрачно-алом вине словно жидкий огонь. Драконово стекло почти не уступало в остроте валирийский стали — и теперь оба шрама, и старый, и грядущий, скрещенными разрезами должны были остаться на ладони.       Внезапный грохот заставил его вскинуть голову — Вхагар оттолкнулась от пологого склона, и камень трещал в её когтях так, словно был не крепче стекла. Её огромная тень накрыла всю стоявшую средь скал толпу — чтобы в следующий миг Вхагар тяжело опустилась ближе, на соседнем уступе, слишком неровном и осыпающемся, чтобы разместить там гостей, но всё же достаточно крепким для её веса. Она качнула крыльями — от поднявшегося ветра леди вскрикнули, ловя юбки и придерживая волосы, — пытаясь удержаться, и выдохнула туманно-серый дым, сердито и устало. Эймонд поймал взгляд её холодных глаз — внимательный, умный, понимающий, — и запоздалая благодарность затопила его сердце, пусть даже пришлось сжать руку в кулак, тревожа свежую рану, чтобы не оглянуться на стоявшую за спиной мать, сестру, братьев, деда…       Люцерис проводил её внимательным взглядом и лишь после этого принял осколок из его окровавленной руки — занёс над своей ладонью, несколько раз глубоко вдохнул и одним движением рассёк кожу, в отличие от Эймонда не скрещивая разрез с помолвочным шрамом, а оставляя его вдоль него.       Рейнира сочувственно вздохнула, прижавшись спиной к супругу, и мальчишка тут же ответил ей чуть скованной улыбкой, видимо, призванной показать, что всё в порядке.       — …и песнь теней.       Капли стекали в кубок с дробным звоном расходились кругами на поверхности, и вино, и без того алое, как зимний закат, напитывалось багряными тенями.       Второй жрец, до того молча стоявший около первого, продолжавшего нараспев скреплять их клятвы, ловко вынул из рукавов ленту — того же красного цвета, что их одежды, украшенную золотой вышивкой. Пятнать её было почти жаль, но они с Люцерисом всё же скрепили руки — ладонь у него была знакомо шероховата, точно так же, как у самого Эймонда, у Хелейны и у любого другого драконьего наездника. Рукопожатие получилось крепким — они одинаково нахмурились, когда лента крепко обвязала их руки, и порез заболел так, словно Эймонд опять провёл по нему острым лезвием, зато кровь полилась не каплями, но тонким ручейком.       — Хороший знак, — негромко, так, чтобы его услышал только ближний круг, произнёс Деймон, без всякого стеснения опуская ладони на талию Рейниры. — Кровь пролилась щедро.       Эймонд сдавил пальцы Люцериса с такой силой, что тот чуть слышно зашипел.       — Два сердца как угли…       Вот уж точно — Эймонд и сам чувствовал себя тлеющим углем, которому не хватало только лёгкого дуновения, чтобы разгореться как следует. Люцерис в отместку тоже вцепился в него пальцами, и это глупое даже по мнению Эймонда противостояние длилось до тех самых пор, пока ленту не развязали, оставив их обоих с белыми пальцами и ноющими ранами.       — …из Четырнадцати огней.       Драконья гора сегодня спала — над её жерлом едва-едва тянулся по ветру бледно-серый дым, прозрачный, как горный хрусталь, и порой по лицу Люцериса словно тоже бежала тень, делая его каким-то ненастоящим, сотканным из снов и видений, пахнущих пеплом и сухим жаром. И Эймонд невольно цеплялся взглядом за черты его лица, заострившиеся от волнения и последних месяцев, наполненных сражениями, бессонными ночами, тяжёлыми, должно быть, думами, разукрашенные румянцем и кровью.       Люцерис отвечал ему взглядом не менее пристальным, и юным девам со стороны, наверное, казалось, что их снедает любовь и желание как можно быстрее оказаться в объятиях друг друга. Знали бы они только, с чего этот брак начался и чем ему предстояло окончиться.       — Будущее в стеклянной свече…       Жрец мягко покачал кубок в ладонях, и его тёмные бока тускло замерцали на свету, пока внутри мешалась с вином пролитая ими кровь, бросая на лица жреца зловеще-красные блики. Тот сощурился, пряча глаза и от них, и от тянущегося к нему дыма — ветер у моря был непостояннее шлюхи и теперь толкал морской воздух и дымную горечь в сторону гостей.       И всё же, сощурившись и чуть кривясь, жрец вглядывался в кубок — словно тот действительно открывал ему грядущее, — и пока второй, его собрат, не завел новую строку, не отрывал от него глаз.       — Звёзды — свидетели…       От толпы вновь донёсся изумлённый шум — Эймонд вскинул голову, краем глаза успев поймать белую вспышку.       Золотые искры рассыпались дождём по каменистым уступам, заставили яростно вспыхнуть на свету корону на голове Рейниры и серебряную нить в платье матери, уложенные в причудливые косы волосы Хелейны, рубиновые драконьи глаза на одеяниях Эйгона… Арракс летел по небу легко, точно был не закованным в чешую драконом, а диковинным и-тийским воздушным змеем. Он описал над ними один широкий круг, а потом опустился на одну из крутых скал, нависающих над толпой, осыпая людей внизу каменной пылью, и коротко, торжествующе зарычал.       — Обеты принесены…       Бело-золотые отблески отразились в глазах Люцериса, и этот блеск стал последним, что Эймонд увидел перед тем, как поднял принятый из чужих рук кубок.       Вино, не успевшее согреться даже под уходящим летним солнцем, обожгло рот прохладой, а затем растеклось по языку железом. Глоток, другой, третий — сколько раз Эймонд в бессонные ночи, мучаясь от боли в опустевшей глазнице, представлял, как вцепляется зубами в шею Люцериса, точно Балерион в шею Ртути на иллюстрации в одной из мейстерских летописей, но никогда не думал, что распробует его кровь именно так.       Он передал жениху кубок, тяжело уронив в его ладони, пятная с одной стороны своей кровью, — и Люцерис подхватил его, оставив следы своей с другой. Точно так же бросил на него острый взгляд и пригубил кровавое вино, прикрыв глаза. Чуть нахмурился, отчего символ на его лбу смялся волной, и сделал несколько медленных глотков, а невеликий остаток достался пламени, сердито зашипевшему в ответ на такое подношение.       — …во времена тьмы и света.       Осталось самое тяжёлое. Люцерис, очевидно, думал так же — подобрался, склонил голову, будто они собирались драться, а не целоваться, и двинулся вперёд с таким же выражением лица. Правда, стоило ему опустить пахнущую железом и солью ладонь на плечо — так вот, почему плечи одеяний тоже красные, запоздало понял Эймонд, — как смелость его стала иссякать.       Люцерис смотрел одновременно с вызовом и просьбой. Приоткрытые губы влажно блестели кровью, и Эймонд мог без труда разглядеть расступившуюся до красноты кожу. Укусить бы, подумалось ему лениво, разодрать до конца, обезобразив племянника так же, как это сделал с ним он.       Сладкие, но неуместные мечты.       Коса упала Люцерису на плечо, отчего тот вздрогнул, и по толпе пронеслась тень смеха. Видимо, благодаря этому ему и хватило отваги ринуться навстречу движению Эймонда, и они столкнулись ртами на полпути.       Губы у Люцериса оказались прохладными, а кровь — горячей и липкой. Так странно, подумал Эймонд, им случилось волей злого рока разделить ложе — вернее, усыпанную хвоей землю, — а вот целоваться так и не пришлось. И, видимо, опыт племянника оказался до смешного скромен. Эйгону в его возрасте успела наскучить Шёлковая улица, а Люцерис только и мог, что неуверенно шевелить губами, и пальцы его больно вдавились в плечо.       Стоило бы разозлиться на него, что он посмел оказаться таким неопытным — и это после того, какие неожиданные умения он показал на Тарте, но не то чтобы Эймонд сам был вправе его за это укорять. Всех своих умений ему только и хватило на то, чтобы прихватить его нижнюю губу, тревожа их общие раны, и заставить Люцериса вздрогнуть, показать, что он слабый, трусливый мальчишка, неспособный даже…       От того, как резко Люцерис притянул его за талию, воздух вышибло из лёгких, как от удара об землю, и восстановить дыхание он не дал, вновь упрямо прижавшись губами. Эймонд, памятуя о людях, наблюдавших за ними не без надежд увидеть нечто такое, о чём потом можно будет судачить годами, не смог даже вцепиться пальцами в его шею — только и вышло, что исполнить недавний план.       Зубы сжались на кровоточащей губе — несильно, пока лишь намёком, и этого, к счастью, хватило. Люцерис напоследок коснулся языком ещё раз — зацепил кончиком порез и размазал выступившую кровь по нижней губе. И на этот раз он краснел от злости, решил Эймонд, глядя на его перепачканный алым рот и тёмные глаза, в которых не осталось даже карих ободков вокруг зрачков.       От злости, повторял себе Эймонд, пока сбитое дыхание заставляло грудь ходить ходуном.       Слова, уже на общей речи, лились меж уступов, возвещая о скреплённых узах и отданных клятвах. Эйгон захлопал первым — видимо, не мог дождаться начала пира, а следом за ним ударила ладонью о ладонь Хелейна, радостная и улыбкой затмевающая солнце. К ним сперва вяло и неуверенно присоединились остальные, но постепенно за нараставшим звоном скрылось даже рокочущее ворчание Вхагар. Но торжествующий рёв Арракса, выгнувшего шею к небу, не смог скрыть даже он, тем более, когда он, даже без приказа хозяина, выдохнул в прибрежный, пахнущей морем и серой воздух узкую струю пламени, оставившую за собой густо-серые дымные потоки.       И их горечь почти перебивала вкус крови во рту.

***

      Великий Чертог, готов был поспорить Эймонд, был впервые настолько набит людьми со времён Эйгона Завоевателя.       Столы пришлось ставить настолько узко, что у разносчиков едва получалось сновать между ними, удерживая в руках блюда и приборы — каждые несколько минут было слышно, как бьётся очередная тарелка или супница. Сложно было сказать, в чем было дело — в тесноте, из-за которой смахнуть посуду было легче лёгкого, в окутавшей зал духоте, от которой не спасали даже открытые настежь окна и прохладный бриз, или вине, льющемся настолько бесконечной рекой, что уставать от него, кажется, начал даже Эйгон. По крайней мере, он перестал бродить от стола к столу в поисках приятной — или прелестной — компании и теперь смирно сидел между Дейроном и Хелейной, пустыми глазами глядя куда-то в потолок, на чешуйчатые своды.       Не то чтобы Эймонда сильно волновало состояние брата — никому в зале уже не было дело не то что до поведения и без того печально известного своими пьяными приключениями принца — даже до новобрачных, — но остальные зрелища не прельщали его ещё сильнее.       Можно подумать, что смотреть на красного, орущего на ползала лорда Борроса ему было бы приятнее. Или на толстого, обливающегося потом лорда Мандерли, удержать которого от третьего запечённого со сладкими фруктами поросёнка не смогло даже то, что стол отскакивал от его плотного живота, стоило ему, забывшись, потянуться вперёд.       Стол с родичами всё ещё представлял из себя более приятное зрелище, пусть даже размещал за собой Эйгона, едва ли не раздувшегося от собственной важности Морского Змея со своей недобро щурящейся супругой и весь Рейнирин выводок, начиная от сутулящегося Джекейриса, волосы у которого всем на смех отросли почему-то кудрявыми, а не прямыми как прежде, и заканчивая маленьким Визерисом, сидевшим рядом со своей кормилицей и весело тыкавшим пальцем в ягодный пудинг.       Хорошо, самые младшие племянники тех же неприятных чувств, что бастарды, не вызывали, напротив, напоминая об оставшихся в Королевской Гавани племянниках. По крайней мере, аккуратный и тихий Эйгон был похож на скромных, едва слышных близнецов куда больше, чем на своего дядю, разделившего с ним имя Завоевателя.       Восточная часть чертога внезапно разорвалась звенящим хохотом, от которого и без того тяжёлая голова загудела от боли, сравнимой с прилетевшей в неё ударом кистеня. Звучный, не уступающий боевому рогу голос Кермита Талли перекрывал чужой смех, но расслышать, что именно он сказал, Эймонд уже не смог — сил хватило только на то, чтобы прижаться лбом к прохладному кубку, в котором неторопливо грелось ледяное вино.       — Ещё немного, — шепнула мама, едва слышная за наполнившим чертог шумом. — осталось ещё две перемены блюд.       На две больше, чем нужно. Рейнира не пожалела золота на свадьбу своего сына, даже зная, сколь недолог будет его брак, так что гости утолили голод и жажду ещё с десяток блюд назад. Оттого и запечённая до хрустящей корочки дичь, и диковинные заморские плоды, и томящееся в горшочках рагу со всё ещё клубящимся парком, и узкие ломтики сладких пирогов, усыпанные алой и черной садовой ягодой, грустно стояли нетронутыми, в печальном ожидании окончания своей судьбы на псарне или вовсе в море.       Какая бесполезная трата еды, призванная лишь показать, как сильно сестрица души не чает в своём втором сыне. Эймонд наколол на вилку едва не лопающуюся от спелости огненную сливу, и от силы удара сок брызнул прямо на Люцериса. Тот растерянно оглянулся на него, тут же обиженно хмурясь, но сейчас Эймонду было на него плевать, как, пожалуй, никогда прежде. Даже злорадствовать от того, как сок расписал его щеку рваными узорами, не получилось.       Самым мерзким оказалось то, что это понял и сам Люцерис, — он только вытер салфеткой лицо и как-то совсем по-взрослому вздохнул.       — Я тоже уже устал, — поделился он, уныло опуская взгляд в свою тарелку. — А если лорд Бракен ещё раз пожелает нам дюжину детей, я одолжу у сестры лорда Блэквуда её лук.       — Если он ещё раз назовёт лорда Блэквуда сопляком, то она тебя опередит.       Сестра Блэквуда — Алисса? Алисанна? Аланна? — худая, с неровно остриженными черными кудрями походила на уличную кошку и двигалась точно так же: грациозно, но беспокойно. За её спиной действительно висел лук, с которым она не пожелала расставаться даже во время пира, и его матово-тёмная древесина то и дело взрезала копну её густых волос. Девушка то и дело поправляла его, но снимать совсем не спешила — только глядела волком на лорда Амоса, словно искавшего повода задеть своих вечных соперников так, чтобы те сорвались первыми.       Впрочем, Эймонд уже не возражал, чтобы девица начинила его стрелами — от его громогласных пожеланий большого потомства рука начинала сама искать под боком меч.       Люцерис бледно улыбнулся.       — Тогда не стану отбирать у неё заслуженную славу. Не хочется даже думать, что этот человек просил маминой руки.       Эту историю Эймонд слышал не раз, и глядя на грузную, неповоротливую фигуру лорда Амоса, его низкий лоб и глубоко посаженные глаза, внутренне малодушно порадовался, что Рейнира не выбрала в любовники или мужья его. Люцерис — Эймонд смерил его стремительным взглядом — не унаследовал ни серебряных волос Рейниры, ни её валирийских очей, ни мягких, нежных очертаний тела, но Харвин Стронг хотя бы не отличался жирным брюхом или рылом, мало отличимым от свиного. Какой-то вкус у сестры, как ни смешно, всё-таки был.       Наконец, спустя почти час пустых разговоров и всё более бессвязных тостов, их соизволили отпустить. Без проводов — кто-то в толпе всё-таки порывался, по крайней мере, Эймонд расслышал в гомоне голосов звонкий голос леди Аррен, грозившей лично убедиться, сколь много от отца принял принц Люцерис. Но Рейнира, хохочущая и красная от вина, лишь погрозила пальцем и громко объявила, что молодых до их покоев проводят только родичи. К счастью, ей хватило ума выбрать тех, кто мог делать это молча.       — Завтра до утра вас никто не потревожит, — сообщил Джекейрис, глядя куда-то в сторону — хотя ничего интересного в каменных стенах, за исключением факелов, не было. — Разве что вы сами пожелаете выйти пораньше.       — Я буду улетать завтра к обеду, — прошелестела Хелейна, забегая вперёд и склоняя голову набок, прямо как мама. — Так что можешь не спешить, ты успеешь меня проводить.       Она была на редкость весела — за вечер она сплясала со всеми своими братьями и племянниками, за исключением самых младших, и даже Деймону она подарила один танец, и от того, как дядя прыгал с ней, посмеиваясь и аккуратно придерживая её за локти, улыбку не смогла сдержать даже мама.       Эймонд рад был видеть её такой — живой, раскрасневшейся и словно продолжающей приплясывать.       — Мы все тебя проводим, — откликнулся сзади Дейрон, пытавшийся по пути заглянуть в каждый уголок — оплот предков явно оставлял его в полном восторге. — Если хочешь, даже на драконах.       Хелейна не ответила, только побежала вперёд, расправив руки, отчего широкие серебристые рукава её платья распахнулись крыльями.       Идти пришлось недалеко — нынешние их покои находились в том же крыле, что и покои Рейниры с Деймоном. Стража у дверей при виде их процессии встрепенулась, но ощетиниться мечами не успела, разглядев их лица. Из-за дверей, тем временем, доносился негромкий, сонный плач — видимо, маленькая принцесса Висенья изводила своих нянек и кормилиц.       Люцерис негромко заговорил с братом — слов Эймонд не расслышал, но предмет их беседы всё равно не был секретом. Они ведь почти не успели увидеть младшую сестрёнку, вспомнилось ему, едва он услышал плач принцессы, а той уже исполнилось несколько месяцев. Должно быть, они хотели на нее посмотреть… Но вряд ли бы сильно успели — королевской чете уж точно было не до того, чтобы сидеть здесь, пока их ждала столица, а их с Люцерисом явно планировали задержать тут подольше.       Впрочем, попробовал бы кто-то всерьёз удержать его. Эймонд знал немного равных себе бойцов — а Вхагар не знала себе равных вовсе.       Хелейна наконец нашла нужные двери, толкнула их и скользнула внутрь. Свет зажженных свечей заплясал на украшавших её запястья серебряных браслетах, и Эймонду пришлось сощуриться, чтобы разглядеть за этими бликами комнату — с матово-чёрными стенами, низким камином с ровно горевшим пламенем, прикрывающими резные окна густо-серыми полотнами… широкой двуспальной кроватью, заправленной черным же покрывалом, с красными узорами нездешнего происхождения.       Ни диванов, ни кресел, ни даже ворсистых ковров, ни другой мебели, на которую можно было бы выгнать бастарда, чтобы не делить с ним ложе — пусть даже в прямом смысле.       Джекейрис кашлянул.       — Желаем вам доброй ночи, — сообщил он, всё так же глядя куда-то в сторону. — Если вам что-то понадобится — у дверей останется стража, прислуга тоже будет наготове.       Намёки Джекейриса были прозрачнее воды — Эймонд готов был поставить на кон свой единственный глаз, что это была идея Рейниры — вынудить их с Люцерисом провести эту ночь в одной кровати. Вряд ли, конечно, сестра надеялась, что, оказавшись в постели, они с её сыном потеряют голову, — скорее уж всеми силами хотела заставить всех думать, что они и в самом деле без ума друг от друга, а это точно было бы труднее претворить в жизнь, если они проведут брачную ночь порознь. Но любви к Рейнире это всё равно не добавляло.       — Мы поняли, Джейс, спасибо, — Люцерис тряхнул головой и устало потёр виски. — И, наверное, уже ляжем спать.       Он и в самом деле выглядел неважно — глаза у него слипались, лицо горело от румянца — духота в чертоге и впрямь была ужасной, и волосы липли ко лбу и шее. Наверняка Эймонд и сам выглядел не лучше. Непривычные одеяния хоть и были лёгкими, но завязки и плотно обтянувшую тело ткань хотелось поскорее расслабить. А ещё лучше — окунуться в горячую ванну, смыть с себя тяжёлый день, запахи пира и вина, чужие косые взгляды и досужие сплетни. Жаль, что для этого придется дожидаться утра.       Люцерис, судя по печальным взглядам, которые он бросал на ждавшую их чистую одежду, его чувства разделял, и Эймонда окатило раздражение, настолько острое и внезапное, что оно не укрылось от остальных невольных свидетелей, тут же поспешивших их оставить. Разве что Хелейна напоследок сказала что-то, как всегда понятное только ей.       — Лучше уж пока море, чем пламя, — она потянулась было рукой к Люцерису, словно хотела поправить упавшие ему на лицо пряди. — И лучше уж пока пламя, чем холмы.       — Пойдёмте, принцесса, — Джекейрис потянул её за запястье, осторожно, почти нежно, и, встретив настороженный взгляд Эймонда, до оскомины знакомо сжал челюсти. — Я отведу вас к вашей матушке и вашему супругу.       Последним, внимательно оглядываясь, вышел Дейрон, и двери за ними наконец-то захлопнулись. Они с Люцерисом во второй раз за день остались наедине.       Странно было на него смотреть. Он был всё тем же, что и с утра — немного нескладный, опять растрёпанный, не прячущий взгляда мальчишка-бастард — но теперь его надлежало звать мужем. У Эймонда было время привыкнуть к этой мысли, но, как оказалось, его не хватило.       — Ляжем спать? — неуверенно спросил Люцерис, присаживаясь на край кровати и откидывая алеющее узорами покрывало. Постель под ним была кипенно-белой — в самый раз, чтобы доказать невинность невесты, и от этой мысли заныли сжатые зубы. — Я… клянусь, я не притронусь…       — Ещё бы ты притронулся. Не то чтобы я против стать вдовцом.       Бесспорным преимуществом валирийских одеяний являлось то, что снять их было в разы легче, чем надеть, — возможно, поступать так с наследием своих предков было кощунственно, но Эймонд слишком устал, чтобы вспоминать, как им полагалось висеть. Голова болела, благо, что хотя бы глазница не беспокоила, порезы на ладони и губе противно саднили, и больше всего хотелось, чтобы этот день наконец закончился. Даже — в кои-то веки — больше, чем указывать бастарду на его место или смотреть, как в глубине тёмных глаз тлеет остервенелая ярость.       Ночная сорочка порадовала тело гладкой прохладой, глазница, благоразумно очищенная с утра, внимания пока не просила, и осталось только переплести косу. Пальцы ныряли меж отяжелевших от влаги прядей, начавших неприятно виться и путаться, быстро и сноровисто — плести волосы Эймонду, в целом, даже нравилось, было в этом деле что-то успокаивающее, но сегодня даже с ним хотелось закончить поскорее. Быстрее бы, быстрее закончить со всем этим, накрыться одеялом, уснуть, забыться хотя бы на эту ночь — оставить в ней всю вынужденную покорность, чтобы завтра вновь взмыть на Вхагар в небо, где никто не сможет его остановить. Ни мама, ни сестра, ни новоявленный муж, потушивший свечи и тихо севший по другую сторону ложа — к счастью, достаточно широкого, чтобы пролежать всю ночь, не соприкоснувшись даже рукавами.       — Эймонд?       Голос Люцериса вырвал его из накрывавшего приливом сна, и за одно это стоило бы скинуть его с кровати. Эймонд сжал глаз плотнее, в надежде, что мальчишка решит, что он уже уснул, но тот позвал его вновь. Проще было его заткнуть.       — Эймонд! — увы, даже прямое пожелание отправиться навестить место своего появления на свет не смогло заставить Люцериса повременить со своими вечно неуместными беседами. — Я же просто хотел спросить, какие у тебя планы на будущие дни.       — Вернуться в Королевскую гавань, — огрызнулся Эймонд. — Я знаю, что твоя мать хочет держать нас тут как можно дольше, но мне в том мало интереса. Если хочешь, можешь остаться тут сам.       — Я бы тоже не хотел, — раздражённо прошептал Люцерис, и перина под его весом прогнулась — видимо, он подполз поближе. — Но так скоро возвращаться в столицу нам тоже не с руки. Все только и будут на нас глазеть — наша свадьба ещё на слуху.       — И ты предлагаешь отсиживаться здесь?       Он развернулся, не выдержав, и едва не ударился носом о нависшего над ним Люцериса. Тот торопливо отпрянул, белея в темноте сорочкой, точно призрак.       — Я хотел предложить тебе погостить на Дрифтмарке хотя бы с пару недель. Дедушка не будет так озабочен тем, что мы делаем, а Спайстаун — город побольше местного, и на его рынках можно даже присмотреть что-то интересное. Если ты не против.       Люцерис настороженно умолк, и в наступившей тишине Эймонд мог расслышать даже то, как трещат в камине дрова, а из Великого Чертога доносятся отголоски никак не заканчивающегося пира.       Идея Люцериса, если задуматься, была не так уж плоха. Сердце звало Эймонда в город, где он вырос, — в город, где жили те немногочисленные люди, что были дороги ему. Но много ли спокойствия он принёс бы им, стоя рядом с ними мишенью для сплетен? Песнь — при мысли о ней в груди растекалось тепло — могла бы отрубить столько языков, сколько бы Эймонд посчитал нужным, но даже он был не в силах заставить замолчать целый город. Возможно, действительно стоило бы подождать немного, чтобы столичные пустословы нашли себе иную тему для разговоров.       Хотя вряд ли бы они нашли что-то сопоставимое с таким благодатным поводом.       — Чтобы наша свадьба забылась, должно пройти не меньше года. А то и больше. Зачем оттягивать неизбежное? Кто начнёт раскрывать рот — лишится языка или головы. — Эймонд усмехнулся в потолок. — Если боишься сам, можешь оставить это дело мне.       Люцерис качнулся вперёд, приминая воздушное одеяло.       — Я не боюсь, — возмутился он шёпотом. — Но зачем лить лишнюю кровь из-за чужой глупости? И что ты прикажешь делать, если болтать будет женщина? Тоже возьмёшься резать языки, герой Ступеней?       Вздорный, не следящий за языком бастард! Эймонд поднялся на локтях, упираясь непримиримым взглядом в Люцериса, и тот набычился в ответ.       — И на них найдётся управа. — Эймонд перевёл дыхание — недавняя мысль о Песни ещё помогала ему помнить, что мальчишка заслужил немного его терпения, пусть хотя бы только на сегодня, так что он попытался взять себя в руки и дать ему такой ответ, чтобы тот наконец отлип и дал ему отдохнуть. — Ты сам понимаешь, что несколько недель ничего не изменят. Или говори как есть, зачем тебе на Дрифтмарк, или заткнись.       — Я уже сказал, — огрызнулся он. — Мне так или иначе надо туда попасть — я хочу убедиться, что подарок твоей матери доберётся туда в целости и сохранности, а ещё посмотреть, какую команду дедушка на него отберёт. В любом случае дел хотя бы на несколько дней, так почему бы не задержаться? К тому же, дедушка и… бабушка нас пригласили, сам ведь слышал.       Слышал. Принцесса Рейнис при этом смотрела на Эймонда так, будто вся эта свадьба была затеяна им лишь ради того, чтобы выдернуть Плавниковый трон из-под задницы её внучки. Морской Змей оказался куда приветливее своей супруги, но тоже посматривал на него как-то странно. Разве что дочки Деймона совершенно искренне закатили глаза, едва услышали приглашение, пусть даже недовольными, в общем-то, не выглядели — да и поздравления они принесли без каких-либо скрытых намёков. Разве что улыбались точно так же, как их отец, даром что внешне пошли в мать. Эймонд видел их обеих насквозь ещё с далёкой встречи времён своего первого полёта и не позволял обмануться их милыми и ласковыми лицами.       — Хотя бы осмотришься немного, — робко продолжил Люцерис, не находя в его лице восторга. — Вряд ли ты потом захочешь посещать Дрифтмарк.       Эймонд прикрыл глаз. Тут он был прав — после рождения ребёнка лишний раз сталкиваться с ним он бы точно не захотел.       — Не то чтобы я так буду сожалеть об этом, — всё же возразил он. — Что Дрифтмарк, что Драконий камень — острова и острова, разве что тут вулкан.       — А там — товары со всего Эссоса! Может, присмотришь что для матери или принцессы Хелейны? Или для своих племянников. — Люцерис осторожно коснулся ладонью его руки, но Эймонд отбил её прежде, чем даже успел осознать. Люцерис на это только чуть заметно пожал плечами, но упрямо повторил: — Поехали.       — Ложись спать, — бросил Эймонд, вновь отворачиваясь набок. — Или я выкину тебя из спальни.       — Но…       — Да поедем, поедем, — Эймонд раздражённо отбросил косу за спину, сожалея, что её длины не хватит, чтобы задеть Люцериса. — Но только если ты оставишь меня в покое.       — Спасибо, — чуть слышно отметил Люцерис, немного помедлив, и, судя по всему, опять лёг. — Спокойной ночи, Эймонд.       Отвечать на это он не стал — Люцерис сполна получил сегодня от него и терпения, и выдержки, не хватало только, чтобы начал считать это чем-то само собой разумеющимся. Эймонд смежил веки, твёрдо настроенный уснуть и проспать до самого утра. В камине уютно трещали поленья, за окнами протяжно стонали осенние ветра, порой перекрывая доносившиеся из Великого Чертога звуки, лёгкое как облако одеяло невесомо грело его — провалиться в сон было совсем несложно… И всё-таки он не шёл.       А всё опять из-за Люцериса. Эймонд распахнул глаз — невысокое пламя почти не давало света, и комнату окутала темнота, настолько плотная, что он только и мог что различить серые прожилки на устилающем пол камне перед камином, пока всё остальное тонуло во мгле. Он бы всё равно ничего не разглядел, но…       Эймонд как можно тише перевернулся на другой бок — лицом к Люцерису. Льющийся из окна звездный свет только и мог, что очертить его словно вырезанную из бумаги фигуру, не давая увидеть ни закрытых глаз, ни рассечённых губ, ни засохшей на лбу крови. Эймонд помнил, что они там были, но всё же что-то заставило протянуть руки, чтобы убедиться, что по ту сторону ложа раскинулся именно самый ненавистный его племянник, на котором он сегодня оставил свой след, пусть даже не тот, который всегда хотел.       На прикосновение Люцерис откликнулся слабо — только слегка дёрнул головой, точно хотел согнать с лица муху или жука, но всё-таки не проснулся. Видимо, и впрямь вымотался за долгий день. Эймонд задел пальцами даже не дрогнувшие ресницы, тонкие веки, под которыми беспокойно шевельнулись глазные яблоки… и двинулся дальше, по переносице с едва заметной кривизной — ну да, он ведь дважды ломал нос. Эймонд поймал Люцериса рукой за вертлявый подбородок и развернул его к себе лицом. Тот спал всё тем же опрометчиво-крепким сном — надо же, как сильно он Эймонду доверяет, раз так быстро уснул в его компании. Зря, наверное, — Эймонд с затаённой мстительностью царапнул ногтём едва затянувшуюся тонкой корочкой рану на губе, наслаждаясь тем, как Люцерис выдохнул от короткой боли.       Таким, молчаливым, послушным в его руках, он даже был приемлемым.       Эймонд придвинулся ближе, глаз постепенно привыкал к темноте, и теперь он мог разглядеть усталое даже во сне лицо племянника, хмурое и встревоженное. Собственные пальцы на его вызолоченной коже казались руками утопленника — Эймонд опустил ладони на щёки Люцериса, кончиками пальцев ловя тёмные кудри. Щёки у него оказались совсем не нежными — неожиданно огладили кожу шершавостью, знакомой каждому юноше, столкнувшемуся с необходимостью начинать своё утро с бритвы и лезвия.       А ведь на Ступенях Эймонд ни разу не заставал его с ними в руках. Интересно, как давно он начал бриться? До Тарта, до Тироша, после?       Люцерис недовольно завозился, выворачиваясь из его хватки, и Эймонду пришлось поймать его лицо покрепче. Тот, ещё немного повертевшись, наконец вновь утих и повернулся набок сам, так и не проснувшись, уронив голову на ладонь Эймонду и грея её своим дыханием. Наивный дурак, можно подумать, его никогда не учили, что нельзя оставаться во власти врага таким беззащитным.       Или он действительно не считал его врагом. Показать бы ему сейчас, насколько это решение скоропалительное и смешное. От того, как легко это было бы сейчас сделать, почти жгло руки, и без того гревшиеся о чужое лицо.       Люцерис дышал глубоко, размеренно, подтянул ноги ближе к телу, пытаясь лечь поудобнее, — видимо, и впрямь чувствовал себя в безопасности, и Эймонд в бессильной злобе втянул в себя воздух, в котором уже привычно тянуло травами и дымом, слабо и едва ощутимо, прежде чем убрать руки и отодвинуться как можно дальше, к знакомой пустоте за спиной.       Ладони всё ещё жгло.