Кровь моя

      — Всего один серебряный олень, мой принц, — зато какая искусная работа! Их везли на продажу из Простора в сам Пентос, уже завтра они отправятся за Узкое море, и больше во всех Семи королевствах такой красоты не сыщешь!       Торговец опять покачал заколку в руке, и сидящая на ней золотая стрекоза затрепетала резными крылышками, как живая. Он врал, конечно же, — ни в какой Пентос эти стрекозы, слишком простые для ленивой роскоши Вольных городов, путь не держали, но всё же были и правда хороши. Солнечно-жёлтые, с дрожащими крыльями, они сидели на его ладони кусочком ушедшего лета. Пожалуй, можно было бы взять их не только для Хелейны, но и для Джейхейры и мамы. На рыжем они смотрелись бы не хуже, чем на белом.       Эймонд уронил на прилавок тяжёлые монеты, и олени загарцевали по тёмному дереву — торговец, нервно оглаживая жидкую бородку, укладывал заколки в резной ящичек и принять оплату в руки не мог, пусть даже жадно поглядывал на серебряный блеск. Всё-таки решил сперва расстараться перед высокородным покупателем — иной бы не стал бы покупать, даже не торгуясь, а торговец явно разбирался в тех, кто заходил в его лавку.       Люцерис не наврал — торговля в Спайстауне почти не уступала той, что жила на тесных улочках Королевской Гавани. На местных рынках торговали всем — от пестрящей всеми оттенками радуги рыбы до остро заточенных клинков и разящих стрел, от пошитой по моде восточных земель одежды до бережно спрятанных в чехлы книг, и Эймонд уже третий день бродил от прилавка к прилавку, выискивая то, что окажется диковиннее предыдущей находки. К тому же, в Спайстауне приходилось терпеть лишь молчаливую стражу, тенями следовавшую за ним по пятам, а вот Высокий Прилив, несмотря на безусловную красоту летящих к небу белых стен, вынуждал терпеть и суровое, как корабельная доска, лицо принцессы Рейнис, и выжидающий вид лорда Корлиса. Даже дочки Деймона на их фоне больше располагали к общению, даже сподобились пригласить его на прогулку после обеда, обещая показать таящиеся в низинах у замка яблоневые сады.       — Как раз идёт сбор урожая, — сказала леди Бейла, складывая руки у пояса. — И местные сорта вы у себя не увидите — а кто знает, сколько лет нам отпущено до следующей тёплой поры?       Сестра за её спиной кивала с вежливой улыбкой, и невозможно было не задаться вопросом, на кой она оставила двор Рейниры, которой служила чашницей. Вряд ли дело было в тоске по Дрифтмарку, леди Рейна его толком и не знала.       Как бы то ни было, день близился к полудню. Перед поездкой пришлось вернуться в замок — раз уж он согласился сопроводить девушек, не стоило заставлять их ждать. Обед вне стен Высокого Прилива задержал бы его слишком сильно, и нельзя было сказать, что Эймонда сильно прельщали резкие рыбные запахи, которые, увы, были неистребимым спутником местных трактиров.       Впрочем, на обедах у него теперь был и свой спутник, такой же неотвязный. Покои, к счастью, им с Люцерисом выделили раздельные — одинаково роскошные, дверь в дверь, и всё же каждому свои. Но сидеть им теперь полагалось рядом друг с другом, за любым обедом и ужином, на любом приёме, и нельзя было сказать, что это оставляло Эймонда довольным. В памяти ещё было свежо воспоминание о том, как Люцерис сидел за другим концом стола, весело щебеча с кузиной (двоюродной тётей, если уж на то пошло), которая тогда приходилась ему невестой, пока Эймонд грел во рту слова, призванные обнажить мягкое и гневливое нутро мальчишки. И глядя на леди Рейну, как нарочно усаженную напротив, Эймонд не мог избавиться от странного чувства, что он смотрит в какое-то заколдованное зеркало.       — Вы возьмёте с собой стражу, Бейла? — спросила леди Рейнис, разбивая неловкую тишину.       Сегодня она казалась на удивление мирной, должно быть, Морской Змей в спальне расстарался на славу. Она убрала волосы в узел на затылке, отказавшись от привычной высокой причёски, и ласково глядела даже на Люцериса. На Эймонда же она не смотрела вовсе к их обоюдному удовольствию.       — Думаю, что нет, бабушка. До садов рукой подать, а наши драконы как раз предпочитают пещеры с южной стороны склона, — леди Бейла лукаво улыбнулась и ловко, совсем не по-женски провернула в руке серебряный нож, рассыпая блики по столу. — С такой охраной разве нам нужна иная?       — Если что-то случится, они могут и не успеть, — возразила принцесса слегка насмешливо.       — Лунная Плясунья и Арракс достаточно невелики, чтобы войти в сады, если мы их позовём. Тем более, с нами будут наш брат… и зять. Он ведь не откажет нам в защите, напади на нас какой-нибудь ужасный разбойник или вор? — бесконечно мягким голосом поинтересовалась леди Рейна, по-акульи поворачиваясь к нему, отчего косички рассыпались по её плечам белыми змеями.       Краем глаза — благо, Люцерис всегда садился справа, — Эймонд заметил, как тот напряжённо стиснул в руке вилку. Нелегко ему приходилось, должно быть. Ссориться с кузинами ему явно хотелось не сильнее, чем вынуждать нежданного супруга терпеть подначки, и Эймонд даже мог бы его пожалеть, вот только молчаливо и покорно сносить острые шутки, точно нежеланная невестка, он вовсе не собирался.       — Отчего же, — он неспешно отпил сладкого фруктового сока из своего кубка, пока семейство Веларионов вежливо ждало его ответа. — Пусть даже леди знают, как дать отпор вору, я никогда не откажу в защите более слабому. Особенно, если на него навалятся сообща.       К её чести, девчонка даже не повела бровью, только коротко взглянула на сестру, покачав головой, словно призывала посмеяться вместе с ней. Почти так же, как это любил делать её отец… и всё же слегка иначе. Но должно же было в ней быть что-то и от матери.       Прежде Эймонду не случалось часто думать о леди Лейне. Всей памяти о ней было — удобное седло, привезённое из Пентоса, замену которому в западных землях Эймонд нашёл не сразу, да имя в свитках, на которых мейстер Орвиль рисовал родовое древо их семьи. Леди Лейне в нём уделялись только портрет и короткая строка рядом с её братом — и они действительно были похожи с ним, те же валирийские кудри, изящные и правильные черты лица, кожа выходцев с Летних островов. И её наследие в дочерях было столь же явным, сколь явным было его отсутствие в сыновьях сира Лейнора.       Эймонд, не выдержав, покосился на Люцериса, пытаясь представить его сыном своего законного отца. Получалось это нелегко, мальчишка даже от матери почти ничего не взял, разве что приятное округлое лицо, и всё же это было занимательно. Но потом Корлис Веларион коротко кашлянул, привлекая их внимание и бесплодные попытки пришлось с сожалением оставить.       — Принц Эймонд, могу ли я попросить вас завтра сопроводить меня до Халла? — Если только на Вхагар.       — Как вам будет угодно, — он пожал плечами, явно привычный к летящим над кораблём драконам. — Но в городе вам придётся оставить её за стенами, Халл застроен слишком тесно. А Вхагар очень уж велика.       Эймонд медленно кивнул. Старик, разумеется, хотел о чём-то с ним поговорить без лишних ушей, что и его полностью устраивало — в отличие от их супругов. Но если принцесса Рейнис ограничилась только многозначительным взглядом, брошенным на мужа и обещающим долгие послеобеденные разговоры, то Люцерис и тут не смог высидеть с закрытым ртом.       — Я бы тоже мог отправиться с вами, дедушка.       — Не стоит, Люк, ты уже бывал в Халле, а вот принцу Эймонду пока что не довелось с ним познакомиться. — Морской Змей, будто не замечая едва ли не звенящего от напряжения внука, аккуратно отделил ножом кусочек нежно-розовой плоти на своей тарелке. — А ты мог бы навестить свой корабль в порту — я велю Дейрону представить тебе команду.       Дейрон?       Люцерис, не выказав ни малейшего удивления, тем не менее несколько стух и опустил глаза, ссутулившись, почти как брат.       — Дядюшка Дейрон вряд ли будет рад меня видеть, — произнёс он наконец невесело. — Может, я мог бы сам…       — Мы с ним уже успели всё обговорить, и он не держит на тебя никакой обиды, Люк. В случившемся виновата лишь гордыня Веймонда и его уверенность, что ему сойдёт с рук и подобное оскорбление, — с горечью перебил его лорд Корлис и, наконец, заметил недоумение Эймонда, которое поспешил развеять. — Дейроном зовут моего двоюродного брата, младшего за Веймондом, с которым вы, мой принц, могли встретиться накануне смерти короля Визериса… и смерти самого Веймонда.       Эймонд кивнул, вспоминая горящие торжественной ненавистью глаза Веймонда Велариона — и оглушительный свист Тёмной сестры, разрезавшей его голову с такой лёгкостью, будто та была не твёрже масла.       Да, если всё так, опасения Люцериса можно было понять. Эймонд, не скрывая улыбки, развернулся к нему, с почти плотским удовольствием подмечая, как тот в ответ побледнел от бессильной ярости.       — Да, я имел честь знать этого достойного человека, — собственный голос звучал будто со стороны. — Жаль, что вашей семье пришлось столкнуться с такой потерей.       Лорд Корлис настороженно поблагодарил его, но заканчивали они обед в благоразумной тишине. Разве что сёстры, щебеча не хуже садовых пташек, вытянули их обоих на запланированную прогулку.       Насколько похожи были берега Королевской Гавани и Спайстауна на первый взгляд — с глубоко вдающимися в землю заливами, в которых полнились суда под парусами со всех концов Семи королевств, и нестихающим городским шумом, — настолько же разными они оказывались в итоге. Королевская Гавань насквозь провоняла нечистотами, тяжёлым запахом скотобоен, режущими нос резкими веяниями красилен и сотен других мастерских, и в те дни, когда ветер дул от города к Красному замку, даже там становилось невыносимо дышать, особенно если на город опускалась жара...       Спайстаун же был куда меньше Королевской Гавани, пусть даже разросся за последние годы, и, вдобавок, крепкие морские ветра, гулявшие порой в башнях Высокого Прилива, начисто выдували из города все запахи, не справляясь разве что с рыбным рынком. Да и нищих в городе было в разы меньше — видимо, необходимость добираться до Дрифтмарка кораблями отбивала у них желание осесть в таком небедном месте — а Спайстаун был весьма богат, уступая, возможно, лишь благословенному Семерыми Простору.       Впрочем, в сам город они уже не заезжали — лишь пронеслись вдоль него на лошадях, туда, где в низине виднелась яблоневая роща, густо зеленеющая листвой. Леди Бейла держалась в седле уверенно, и серая кобыла под ней словно не бежала, а скользила туманной взвесью. А вот её сестра и Люцерис не рисковали перейти на быстрый галоп, и кони неторопливо несли их по каменистой дороге, задевая лоснящимися боками неожиданно высокую траву, росшую по обочинам.       На короткий миг Эймонд даже удивился уверенности девушек в своей безопасности, раз они действительно отказались от сопровождения, но стоило им покинуть врата Высокого Прилива, их неслышно накрыла кинжально-острая драконья тень. Эймонд тут же вскинул голову — видеть раньше Лунную Плясунью ему не доводилось. Та тоже оказалась зелёной — но не того тяжёлого, отливающего старой бронзой оттенка, что Вхагар, а светлой, как весенняя листва, с жемчужными рожками. Пожалуй, она была самой изящной из тех, что ему приходилось встречать, — длиннее Арракса, хоть и с меньшим размахом крыльев, узким хвостом и гребнём, усеянными белёсыми шипами, она больше походила на Караксеса с его змеиной шеей и гибким телом.       При виде своей всадницы Плясунья зашлась тонким рыком и опустилась ниже, пугая коней, и леди Бейле пришлось со смехом велеть ей лететь выше. Что же, с такой охраной было понятно, почему она не боялась разъезжать одна.       Яблочный аромат встретил их ещё на склоне — кисло-сладкий и свежий, он защекотал ноздри так нестерпимо, что рот тут же наполнился слюной, и Эймонд подстегнул своего коня — гнедого рослого жеребца, который будто только и ждал, когда ему дадут размять ноги, — и они, взбивая дорожную пыль, пронеслись мимо леди Бейлы.       — Не думай, что сможешь меня обогнать! — крикнула она, опомнившись, и, судя по дробному цокоту, взялась нагонять его.       Сдаваться так просто Эймонд не собирался, пусть даже дорога была не из лёгких — ровная и без ухабов, она стелилась по склону брошенной лентой, вынуждая резко поворачивать и в последний момент уходить от столкновения с нагруженными телегами, которые неспешным потоком тянулись в обе стороны. Должно быть, леди Бейла знала эту дорогу лучше, по крайней мере, оглянувшись, Эймонд заметил её куда ближе, чем ожидал, но ведь он и сам был внимательным и опытным всадником. Да и что такое — ехать на лошади после полета на драконе?       Ветер растрепал волосы, швыряя их в правый глаз, конь то и дело рвался метнуться в сторону, к поросшим высокой травой полям, но чувствовать скорость было как всегда неизмеримо приятно.       Негласный финал скачек — две развесистые яблони, плетями склонившие ветви над дорогой, — они настигли почти одновременно и едва не столкнулись, Эймонд только успел ощутить, как они с леди Бейлой чуть не сцепились стременами. Лошади медленно успокаивались, фырча и водя потемневшими боками, и Эймонд, слегка помедлив, потрепал рукой своего по чёрной гриве.       — И кто же из нас был первый, братец? — весело воскликнула леди Бейла, приподнимаясь в седле. — Готова поспорить, что я!       — И я так считаю!       Леди Рейна, придерживая юбку своего алого платья с вышитыми цветами, которое не стала, в отличие от сестры, менять на кожаные штаны с коротким дублетом, вплыла на своей вороной кобыле под сень деревьев и изящно спустилась с неё на землю. Она лукаво оглядела их обоих и только потом сладким голосом спросила:       — А что думаешь ты, Люк?       Мальчишка добрался последним, недовольно щурясь от солнца, вызолотившие его волосы. От вопроса кузины он несколько озадачился, но, чуть помявшись, ответил с очень серьёзным лицом:       — Я думаю, Рейна, что мой супруг.       Супруг.       Девушки серебристо засмеялись, незло, но так весело, что захотелось огреть их плетью вместо жеребца. Эймонд, одарив их кривой усмешкой, потянул за поводья, уводя коня вглубь сада, ещё успев услышать, как леди Рейна сквозь смех сказала: "Нечестно, Люк, ты ведь просто хочешь сделать ему приятно".       Если бы Люцерис хотел сделать ему приятно, мог бы просто ничего не отвечать на шутки своих кузин, но тот вёл себя так, будто привёз на Дрифтмарк не Эймонда, а капризную и изнеженную жену, оттого и с готовностью рвался защищать его честь и достоинство без оглядки на то, как нелепо это выглядело со стороны.       Руки сильнее сжались на выделанной коже, и та сердито заскрипела под давлением. Конь беспокойно всхрапнул, тряхнув головой, и понёс его немного быстрее, туда, где земля была усеяна сбитыми на землю яблоками, заманчиво краснеющими и белеющими на свету боками. Там Эймонд и остановил жеребца вольно разгуливать между деревьями, а сам одним резким движением сорвал с ветки яблоко, которое ещё не упало к товаркам от собственной тяжести. Под тонкой кожицей, красной, с белыми прожилками, проглядывала сочная мякоть. Яблоко нагрелось на солнце, лежало в руке кусочком ушедшего лета, манило прокусить зубами, чтобы брызнул сок, — и Эймонд невольно вспомнил другое, меньше, желтее, холодное на морском ветру, но манившее не меньше.       Всё на Дрифтмарке встретило его слишком благостно. Ни одного шторма за все пять дней, что они были здесь, ни единого дождя или запоздалой грозы. Вид из окна открывался не на суетливый город и загруженный порт, а на скалистую возвышенность, подле которой и построили Высокий Прилив, разрезающую залив акульим зубом, и если какие звуки его и беспокоили, то только шум прибоя, чаячий гомон и редкий драконий рокот. И, если так подумать, то даже лорд Корлис с принцессой Рейнис ни разу не завели неприятного разговора и не дали на него намёка, а их внучки шутили остро, но, в целом, безобидно. И Люцерис…       Как было воевать с теми, кто даже не поднимал оружия?       Яблоко почти жгло руку, и Эймонд уронил на землю, и то покатилось к дереву, где присоединилось к упавшим соседям, но во рту всё равно стоял его кисло-сладкий вкус — или вкус того яблока, когда-то подаренного ему на Ступенях.       — Надеюсь, наши шутки вас не задели, принц Эймонд?       Леди Рейна так и не вернулась на свою кобылу — шла, подобрав цветастый подол, и тени от ветвей скользили переливами по её волосам и улыбчивому лицу так, словно та плыла под водой.       — Меня не так легко задеть, леди Рейна. Нет нужды волноваться.       Она остановилась рядом, ласково улыбаясь, протянула руку, и Эймонд, не таясь, скривился, но покинул седло, спрыгнул, упруго ударившись сапогами о едва прикрытую низкой травой землю.       — Я всё-таки знаю вас совсем мало, мы ведь и виделись всего-то несколько раз, — беззаботно поведала леди Рейна, опуская узкую ладонь на его локоть. — Отчасти из-за этого и решила сейчас погостить на Дрифтмарке — не хочу знакомиться с вами поближе среди той толпы, которая обитает сейчас в Красном Замке. Так что простите меня, если я скажу что-то из ряда вон, — я совершенно искренне клянусь вам в том, что этого не хотела.       — Сомневаюсь, что до такого дойдёт, миледи. — Эймонд оттолкнул носком сапога подкатившееся под него яблоко.       Леди Рейна вздохнула и задрала голову, прикрыв глаза и подставляя лицо пробивающимся сквозь ветви лучам. Она была ниже него и даже, пожалуй, уже ниже Люцериса, только высокая причёска покачивалась над ней, почти равняясь с его лбом. Эймонд впервые смотрел на неё так близко и оттого лишь сейчас заметил рассыпанные на её переносице веснушки. Не такие уж густые, если сравнивать с теми, которые когда-то красовались на его лице, но всё-таки были — темнели, словно над ней просыпали корицу. Может, оттого леди Рейна и казалась всем такой милой — до слащавости.       — Я и правда не хотела бы вас обидеть, — наконец отозвалась она, не открывая глаз. — Но, право, Люк так забавно бросается к вам на защиту, что я каждый раз не могу устоять.       Эймонд набрал в грудь воздуха и всё же медленно его выдохнул, не сообщив дорогой кузине своё мнение о не менее дорогом супруге. Больше всего на свете сейчас хотелось оставить её здесь, вернуться к Люцерису и как следует донести до него то, чтобы он сдерживал свои благородные порывы, но мальчишка был упёрт как его мать, и Эймонда глодали сомнения, поможет ли это.       — Только не злитесь на него. — Рука леди Рейны осторожно коснулась его предплечья, окаменевшего от сдерживаемой ярости. — Он делает это из уважения к вам, просто… иначе он не умеет.       — Миледи так хорошо его знает?       — Мы росли вместе последние шесть лет, — она пожала плечами, и белые косички, лежавшие на них, жгутами упали за спину. — И смею считать, я знаю его довольно неплохо. Он хороший человек, и мне искренне жаль, что случившееся между вами не позволяет вам это увидеть.       — После случившегося между нами увидеть что-то мне стало тяжелее вдвойне. — Эймонд развернулся к ней лицом, и леди Рейна без страха взглянула на повязку. — Стоит ли мне тратить своё зрение на то, чтобы увидеть что-то ещё в моём племяннике?       — Это можете сказать только вы сами. Я лишь говорю, что мне жаль.       Они дошли до самых крупных деревьев — самые нижние ветви тяжело прогнулись под весом плодов, грозя вот-вот переломиться. У них на глазах несколько яблок всё-таки упало на землю с глухим стуком. Одно треснуло, жизнерадостно белея хрусткой сердцевиной, и распалось на неровные половинки.       — Хороший урожай выдался, — задумчиво произнесла леди Рейна, поддевая кончиком сапожка одну из них. — Дедушка даже думает, что как только мы соберём, сколько нам нужно, впустит в сады местных, чтобы они собрали остаток для себя.       Какое благородство с его стороны. Нынешнего урожая хватило бы и на нужды Дрифтмарка, и на продажу. От того, что небольшая часть уйдёт жителям за бесценок, Морской Змей действительно ничего бы не потерял, но от его деланной щедрости сводило зубы.       Меж тёмными стволами тем временем мелькнуло что-то белое. Появилась и тут же исчезла безумная мысль, что какие-то яблони ещё не отцвели, но затем над белизной нависло что-то невыносимо алое, не того же цвета, что яблочная кожица, — цвета застывающей крови.       Среди этого сада, призванием которого было не столько радовать глаз, сколько давать урожай, чардрево смотрелось инородно — мечом средь кухонных ножей, галеоном меж прогулочных лодок, старухой, окружённой юными прелестницами. Кряжистое, но невысокое, с узловатыми ветвями и тысячами листьев, окровавленными ладонями свисающими вниз, оно сумрачно смотрело на них вырезанными в его коре глазами, и леди Рейна, всё так же державшая Эймонда под локоть, поёжилась.       — Такое неуютное. На Драконьем Камне нет богорощи, лишь сад, и мы с Калиссой и Дженни, фрейлинами Её милости, иногда ходили туда, чтобы собрать клюкву или почитать в беседке. Но настоящее чардрево я вижу в первый раз. А вы, принц Эймонд?       Он коснулся протянувшейся над ним ветви, и красный лист припал к его ладони, повторяя её очертания с почти неприятной точностью. На ощупь он был плотный и тёплый, и когда Эймонд отнял руку, то не удержался и оглядел её — совсем бы не удивился, окажись ладонь вымараной в крови.       — Только простое чардрево, без лика. В Цитадели Староместа есть одно, старое и наполовину высохшее. Но я никогда не был к ним… — Эймонд поймал пальцами вяло покачивающийся лист и потянул до сочного хруста черешка. — …так близко.       На коже осталось несколько тёмно-алых мелких пятнышек сока, и Эймонд тут же отёр их с руки. Сок был густой, тягучий, оставлял за собой багровые следы — и ровно того же оттенка были следы слёз у вырезанного на дереве лика. Лить их ему явно доводилось нечасто, потёки оставались узкими, сглаженными временем, но, видимо, недавно это всё же случилось — на рассеянном листьями свету глаза влажно блестели.       — Когда наши предки завоевали Дрифтмарк, оно уже было здесь, хотя Первых людей с острова к тому времени вытеснили андальские переселенцы. — Леди Рейна отпустила его локоть и подошла ближе к угрюмому лику. Эймонд видел только её спину — затянутую шнуровку расшитого корсета, смуглые плечи, белые косы. — Во многих других землях они не оставили чардрев, разве что те, которые росли в богорощах, а это выжило.       Её алое платье и белизна волос делали её частью вставшей перед ним картины, и правда неуютной, но неуёмные мысли всё же одолели и это чувство.       — Расколотая клешня почти не воевала с андалами. — Перед глазами словно наяву возникли страницы, испещрённые выцветшими чернилами, а ароматы яблонь и близкого моря подёрнулись запахами книжной пыли и зажжённых свечей. — Они просто отдавали своих женщин в жёны лордов и королей, правивших этими землями. Те везли с собой своих служанок и мастеров, растили своих детей с верой не в Старых богов, а в Семерых, прививали свои традиции — медленно и неспешно… и в итоге эти дома стали андальскими. Возможно, поэтому они и не стали вырубать все чардрева до последнего — им уже никто не молился.       — Не очень-то умно было со стороны их мужей оставлять воспитание детей одним лишь жёнам, верно? — леди Рейна слегка развернулась к нему лицом, и её профиль, оттенённый белой корой чардрева, показался чётким до рези в глазу.       Эймонд перевёл взгляд на листья, колышущиеся на ветру. Порой в просветах виднелось небо, залитой синевой, и тогда багровая листва казалась почти медной.       — Это было глупо, — сказал он в сторону. — И они за это поплатились, потеряв свои корни.       — Сложно их за это пожалеть, — кивнула леди Рейна, будто не ему, а лику напротив. — Что от нас остаётся, если мы не храним то, что оставляют наши предки… наши родители? Бесконечные сожаления и сомнения в том, что мы вообще достойны их любви?       Слыша её негромкие слова, Эймонд почему-то подумал, что она вот-вот заплачет, — но глаза её, когда она развернулась, были сухими и строгими, словно та обменялась ими с сестрой. Пальцы её нервно гладили вышитые на платье цветы, подцепляя нити кончиками ногтей и разлохмачивая рисунок, а губы скорбно поджались, — и Эймонд прикрыл глаз, не в силах смотреть на проступившее в ней собственное лицо.       — Будто им не всё равно, — бросил он, не размыкая веки.       Будто для отца обретение Эймондом Вхагар что-то изменило. Глупо было даже надеяться — не то чтобы он до этого питал к нему меньше любви, чем к Эйгону, готовому не слезать с Солнечного Огня, если б на нём ещё можно было пить вино и спать с девками, Хелейне, оседлавшей Пламенную Мечту, или Дейрону, который уже тогда обрёл свою Тессарион. И ни самый большой дракон, ни потерянный глаз этого не изменили.       Изменилось бы что-то для Рейны Таргариен, если бы она в ту ночь опередила его и пронеслась на Вхагар над Дрифтмарком?       — Как знать, — проговорила она чуть слышно. — Как знать.       Эймонд открыл глаз. Алая листва обожгла взгляд, и он опустил его на леди Рейну, уже смотревшую куда-то вдаль с дрожащими ресницами, и в тёмно-индиговой радужке её глаз плясали тени прошлого.       — Моё яйцо проклюнулось, когда мы ещё жили в Пентосе, — начала она говорить, когда Эймонд уже думал оставить её под красными листьями в одиночестве. — Оно было очень красивое — красновато-рыжее, с белыми искрами. Я мечтала, как мы с Бейлой будем учиться летать вместе, выбирала, какое имя дам своему дракону: Закатное Зарево или Алая Охотница — она ведь должна была быть красной.       Леди Рейна резко умолкла, прикусив пухлую губу — как ребёнок, который не в силах как-то иначе показать окутавшее его беспокойство.       — Отчасти красной она и оказалась. Но не того же цвета, что чешуя на яйце, — скорее уж протухшего мяса. Глаза у неё не открылись, крыльев на лапах почти и не было — одни обрывки. Чешуя с неё сыпалась так, что все мои платья оказывались в ней, стоило мне взять её на руки. У меня до сих пор сохранились несколько в шкатулке, на память… — леди Рейна безотчётно коснулась шеи, словно в попытке найти на ней что-то. — И прожила она всего полторы луны. Мы пытались её выходить, но она была слишком слаба и больна, чтобы выкарабкаться, и в итоге умерла на руках у отца.       — Зачем ты мне это рассказываешь?       В груди безлюдной топью разливалось смятение. Зыбучее и бездонное, оно тянуло его, звало, поглощало, и кончики пальцев кололо, как от холода, словно Эймонд и впрямь хватал руками влажный воздух, силясь вырваться из объятий трясины, в которую ушёл с головой. Мерзкое, гадкое чувство накрывало его, заставляло дрожать губы и сердце — и испытывать к стоявшей напротив девушке нечто настолько слабое, что хотелось вырвать это из себя и растоптать, пока от него не останется только вдавленная в землю багровая чешуя, похожая на опавшие по осени лепестки роз с подгнившими краями.       Леди Рейна медленно и задумчиво огладила предплечья, обнажившиеся из широких рукавов, и со странным вызовом взглянула на него.       — Ну так а кому ещё мне рассказать? — спросила она негромко, едва слышная за шелестом листвы. — Мало среди нашей семьи тех, кто поймёт, о чём я говорю.       — С чего ты взяла, что пойму я? — Эймонд осклабился, пытаясь найти в зыбкой мути своих мыслей привычную ярость. — У меня есть дракон, откуда мне знать…       — Потому что ты десять лет жил без него среди тех, кто их оседлал, — ответила она так просто, словно говорила о погоде или природе — не о чем-то, выворачивающем его нутро наружу. — У кого среди наших братьев и сестер было что-то похожее?       Ни у кого из них, конечно же.       Никто из них не вглядывался в чёрный зёв Драконьего Логова одновременно с надеждой и страхом увидеть в нём средоточие своих желаний, облечённое в пламя и чешую. Рейна Таргариен тоже этого не делала… но бездна, в которую вглядывалась она, в общем-то была ничем не лучше его.       Но ведь ей, зашептал внутри едкий голос, и так досталось больше. Своё яйцо, заботливая старшая сестра, которая не гнушалась заступиться за неё кулаками, а затем и орава сводных братьев, побежавших отстаивать её право на дракона в первую же ночь после знакомства. Так почему она считала их похожими?       Эймонд уставился себе под ноги — низкая, уже слегка пожухлая трава, редкие листья и веточки, втоптанная в землю лоза от корзины, похожая на мёртвую змею.       Только лишь потому, что он знал, каково это — чувствовать себя ущербным в глазах своей семьи?       — Даже если так, — выдавил Эймонд, глядя, как она щурится от разрезанного листьями света, — к чему эти разговоры? Ты хочешь, чтобы я тебя пожалел или что?       Она помолчала, только огладила ещё раз вышивку, уже изрядно разлохмаченную, и лишь после этого раскрыла рот.       — Нет. Меня много кто жалеет — от этого легче не становится. Наверное, оттого-то мне и захотелось рассказать тебе — ты меня жалеть не станешь точно. А Бейла всегда смотрит так, будто она в этом виновата, и мальчики… — она вздохнула и покачала головой. — Только ты и твоя сестра не такие.       Что же, жалости к Рейне Таргариен в нём и правда не было. Сложно было жалеть её, когда она тоже смотрела на него двумя глазами, как нарочно широко распахнутыми и открытыми. Эймонд её не жалел, да… но понимал.       — Хелейна хорошо относится ко всем, — только и ответил он под выжидающим взглядом собеседницы. — Мой дед говорил, что вы с ней подружились. У неё… раньше не было подруг.       Рейна улыбнулась почти так же, как сестра, и сейчас Эймонд как никогда осознавал, что они с Хелейной были всего лишь двоюродными сёстрами. У них были разные губы, разные глаза, разные лица, но улыбались они обе так, будто в мире не осталось ни печали, ни горестей — только безбрежная небесная синь, залитая солнечным светом.       — Вот уж где действительно загадка, — мягко проговорила она, подходя ближе. — Принцесса Хелейна — самая добрая девушка из всех, что я знаю, не сплетничает за спиной, не варится в своих обидах и всегда заботится о других, уж как она это умеет. Жаль, что это мало кто ценит… особенно, её супруг. Я знаю, что он твой брат, но…       Эймонд жестом остановил её, и она закивала, понятливо переводя тему. Каким бы Эйгон не был плохим сыном и супругом, он всё ещё оставался его братом. И Хелейна бы огорчилась, узнай, что её подругу пришлось наказать за незваную правду.       — …и даже прокатила на Пламенной Мечте. Так странно — с принцессой Рейной у нас общего только имя, да и меня скорее назвали в честь бабушки, но я готова поспорить — Мечта будто помнила её. По крайней мере, когда меня звали по имени, она всегда поднимала голову, словно искала её. Как думаешь, драконы помнят своих прежних всадников?       — Должны. — На этот раз Эймонд сам предложил ей руку, и Рейна с готовностью ухватила его под локоть. — Мейстер Орвиль давал нам читать "Неестественную историю" септона Барта, а он пишет там о своих наблюдениях. И он утверждал, что выбор драконами своих всадников обусловлен именно этим — все всадники одного дракона имеют между собой нечто общее.       Она оглядела его с ног до головы с лукавым интересом и коротко засмеялась.       — Мне кажется, ты вовсе не похож на мою мать. — Косички от смеха дрожали и извивались на её плечах. — Разве что она тоже любила историю: когда мы жили в Пентосе, она постоянно засиживалась в библиотеке вместе с отцом, и они вместе разбирали старые валирийские летописи.       — И было там что-то интересное?       — Уже и не вспомнишь. — Рейна покачала головой, и грусть набежала на её лицо тенью от облаков. — Кто-то возвышался, кто-то был низвергнут, итог всё равно один. Спустя годы это лишь пыльные книги да свитки — многие семьи не смогли продолжиться даже в детях, сгорев вместе с ними во время Рока.       Белые вытесанные стены, возвышающаяся башня и медленно садящаяся пыль. Покои отца впервые воскрешались в памяти так неохотно, но город, который он выстроил на столе, всё ещё представал перед его внутренним взором белым призраком. Нелегко было вообразить его в разы больше, с изящными башнями и летающими в выси драконами, — и как всё это исчезает в огне, чтобы не осталось ничего, кроме пепла. Ни равнодушия, ни обид, ни горечи, ни пустых глаз, ни поджатых губ, ни скрещенных рук. Каково было бы матери видеть, как они, её дети, сгорают в пламени, от которого невозможно убежать? Шевельнулось бы что-то в сердце Эйгона, увидь он огненные языки, тянущиеся к его детям?       Шевельнулось бы что-то в самом Эймонде, когда пламя лизнуло бы кожу того или той, кого он породит?       Откуда-то из далёкого прошлого, уже позабытого за грянувшей болью, донёсся собственный яростный крик о пожелании ненавистным племянникам смерти в огне — прямо как их отцу.       — Смерть в огне по крайней мере быстра. — Впереди, между деревьями, показалась знакомая до зубовного скрежета нескладная фигура. — Мне кажется, это лучше, чем медленно и мучительно умирать от болезни или раны. Если бы передо мной встал бы выбор, я бы предпочел такую смерть…       Эймонд запоздало осёкся, но тонкие пальцы Рейны уже стиснули его локоть немного крепче, а лицо стало совсем уж печальным.       — Беру свои слова назад… Эймонд, — голос её всё-таки не ослаб, но стал тише. — Всё-таки вижу, что нечто общее с моей матерью у тебя есть, — и чуть погодя, сама завидев Люцериса и сестру, добавила: — Спасибо, что уделил мне своё время.       — Мне было несложно.       — И всё же, — Рейна с некоторым усилием натянула на губы привычную улыбку, а затем резко тряхнула головой, будто хотела так выкинуть из нее лишние мысли, и дальше заговорила уже спокойнее и громче. — Я очень это ценю, тем более, что до этого ты обычно делал наоборот. В конце концов, разговор ты мне подарил только сейчас — но прежде оставил и без дракона, и без жениха.       Судя по подрагивающим по-кошачьи уголкам губ, она всё же не говорила всерьёз, а снова взялась шутить по их с леди Бейлой обыкновению.       Эймонд криво улыбнулся ей в ответ. Шутки у неё были те ещё, но всё же пусть лучше будут они, чем невесёлые разговоры о разочарованиях прошлого.       — Жених к тебе вернётся через год.       Было бы по чему так убиваться. Эймонд смерил острым взглядом разлёт тёмных бровей, беспокойные глаза и неровно покрасневшие от волнения щёки Люцериса, настороженно замершего в каких-то тридцати шагах от них. Пошёл бы он в отца — любого из них — хоть было бы понятно, почему Рейна не оставляла мысли о браке с ним. А так — всей ценности, что мать-королева и мнимый дед-лорд Приливов.       Люцерис полной грудью вдохнул воздух, очевидно, набираясь духу перед очередной бесполезной попыткой броситься на защиту его чести, и за белой кромкой зубов приоткрытого на вдохе рта влажно блеснул язык.       — Мне бы вашу уверенность, принц Эймонд, — нарочито громко сказала Рейна и, отпустив его локоть, двинулась к сидевшей поодаль сестре, с редкой для неё нежностью скармливающей своей кобыле яблоко. — Мне вот кажется, что стоит попросить отца начать присматривать мне жениха в других домах.       Ответить ей Эймонд не успел — в его плечо с настойчивым ржанием ткнулся гнедой, на котором он добрался до садов, и начал жевать ворот дублета, проникновенно заглядывая в его глаз своим, оперённым тёмными ресницами. Прогонять его после того стремительного забега не хотелось, и Эймонд со вздохом сунул ему под нос поднятое с земли пунцово-алое яблоко с редкими жёлтыми пятнами, которым тот довольно захрустел.       Но слова Рейны всё ещё звучали в голове далёким колокольным звоном, когда к нему чуть настороженно подошёл Люцерис.       — Можем на обратном пути навестить пещеры, — он кивнул в сторону высившейся гряды прибрежных скал, в которых пустыми глазницами уставились на низину пещеры. — Может, застанем Арракса и Вхагар.       От собственной усмешки уже сводило губы — так часто Эймонд делал это за последние дни. Но что он сейчас мог ещё показать на своём лице? С момента их прибытия Вхагар словно обрела вторую молодость и подолгу летала над вытянутым в длину островом и морем, пугая жителей и овечьи стада, а следом за ней тянулись в небо и молодые драконы. Разве что Лунная Плясунья леди Бейлы чаще лежала в ожидании своей всадницы во дворах Высокого Прилива.       Эймонд скучал по Вхагар — конечно, скучал. Он и прежде редко покидал её седло больше, чем на два дня, а месяцы на Ступенях и вовсе запомнились ему наполовину с высот её полёта. Но раз уж она так хотела побыть в одиночестве, имел ли он право держать её подле себя, как мелкую шавку вроде тех, которые любили пожилые знатные дамы? Вхагар была его свободой, а значит, заслужила её и сама.       — Её там всё равно нет, — бросил Эймонд. — Её возвращение я бы не пропустил, как и никто тут.       Люцерис пожал плечами, и маленькие морские коньки, выложенные бирюзой на его груди, стрельнули голубыми солнечными зайчиками.       — Ты же можешь её позвать.       — Зачем? Я ей не хозяин, а всадник.       Гнедой опять ткнулся мордой в плечо, но больше его Эймонд кормить не собирался, так что лишь похлопал по бархатной шее и оттолкнул от себя, на что тот только сердито фыркнул.       Славный всё-таки конь, хотя с Вхагар ему никогда не сравнится.       — Он тебе понравился? — Люцерис обошёл коня с другой стороны и осторожно потрепал по тёмной гриве. — Я мог бы поговорить с дедушкой, а он — подарить его тебе. Корабли до Королевской Гавани ходят каждый де…       — Прекрати.       Люцерис осёкся на полуслове, обиженно кривя рот, но затем как-то неуловимо ожесточился, точно под мягкой кожей проступила чёрная драконья кость.       — Прекратить что? — спросил он, понижая голос, и чуть склонил голову, пряча глаза под растрёпанной на ветру чёлкой. — Делать твою жизнь приятнее?       — Не помню, чтобы я об этом просил. И тем более, чтобы я в этом нуждался.       Люцерис вздохнул так тяжело, словно пытался выдохнуть из глотки пламя, и уткнулся лицом в гриву.       — Разумеется. Скорее небо перевернётся, а Валирия восстанет из руин, чем ты примешь от меня хорошее отношение, — проговорил он глухо. — Почему тебе так сложно просто… Я не прошу от тебя благодарности или признательности, но ты можешь хотя бы не относиться к этому с таким видом, будто я из тебя жилы тяну?       Девушки всё ещё сидели поодаль — будь у Эймонда талант к рисованию, хоть самый малый, как у мамы или Дейрона, он бы непременно захотел бы это запечатлеть: две в равной степени похожие и разные девы на тёмно-зелёной траве у развесистой яблони с ломящимися от плодов ветвями. Да, зрелище было красивым, мирным и спокойным.       Лишь из-за этого пришлось с сожалением оставить мысль о том, чтобы натыкать маленького супруга уже ломанным носом об дерево.       — Ответь тогда на такой простой вопрос, — сказал Эймонд сквозь стиснутые зубы, пока тот настороженно блестел глазами. — С чего ты взял, что мне от этого приятнее?       Люцерис уже гневно приоткрыл рот, но странная жёсткость в нём сменилась привычной растерянностью. Глаза его стремительно метнулись к девушкам, потом обратно к Эймонду, и озадаченно округлились.       — Тебе неприятно, когда Рейна с Бейлой начинают шутить, — сказал он наконец. — И когда бабушка на тебя смотрит — тоже. Я же это вижу.       — Меня больше шести лет зовут Эймондом Одноглазым благодаря тебе, куда бы я не пошёл. — Все, начиная от маминых фрейлин и заканчивая последними нищими из Блошиного Конца, и одним Семерым было ведомо, сколько слёз когда-то было им пролито от обиды за это убогое прозвище. — От этого мне жить ещё менее приятно, но я как-то живу. Думаешь, я теперь не выдержу бабской болтовни?       — Так зачем терпеть? — вскинул упрямую голову Люцерис, и Эймонд едва не взвыл от его тугодумства.       — Не ты ли убеждал меня совсем недавно не лить лишнюю кровь?       — Я о другом, и ты прекрасно это знаешь. — Он сердито покачал головой, нервно вцепляясь пальцами в чёрные пряди гривы. — Если тебя не будут задевать какими-то резкими словами…       — И как ты собираешься людям в этом мешать? Уговоришь ты отступиться сестёр и бабушку — а со всем остальным миром что ты будешь делать? Дай разобраться с этим мне, если не хочешь и дальше выставлять нас посмешищем, или режь языки каждому, кто попытается озвучить неудобную правду, как твоя мать. Веларионы — большой дом, не вымрут.       Люцерис гневливо прикрыл глаза, готовый разразиться возмущением, и Эймонд прекрасно знал, что услышит опять — его глупые надежды и заверения, что тот знает, как лучше и правильнее, — слова ребёнка, а не мужа. Так что он тут же ухватил его за вертлявый подбородок, чтобы прошипеть в лицо:       — Все они прекрасно знают правду, Люк. Ты — Стронговский выблядок, я — твоя одноглазая племенная кобыла. Можешь отрицать это сколько угодно, но люди знают истину, и это твой выбор — веселить их попытками скрыть очевидное или показать, что место их словам и мнению в драконьем дерьме, если они не могут за них ответить.       Люцерис тяжело, размеренно дышал, раздувая ноздри, но из руки не вырывался, непримиримо встречая его взгляд своим, одновременно уязвимым и колким. И стоило Эймонду закончить, как он сам поймал его за руку, не позволяя отстраниться.       — Я тебя понял, — надеялось, что это действительно так. — Но ты… ты не племенная кобыла.       Остро захотелось улыбнуться — широко, обнажая зубы, чтобы улыбка стала оскалом.       — А разве нет? — Эймонд локтем оттолкнул Люцериса, освобождаясь от его хватки. — Все вы тут только и ждёте от меня одного — когда я оставлю вам валирийского жеребёнка, которому моя кровь позволит летать на драконе… или на крылатой свинье, тут уж как повезёт.       Люцерис потёр место толчка, но всё же угрюмо ответил, превозмогая своё смешное чувство вины:       — Повезёт. Я на своих ошибках учусь.       Шрам потянуло, противно, слабо и ноюще, и Эймонд стиснул зубы, чувствуя, как подёргивается левая щека. Страшно захотелось прикрыть её, прижать ладонью, будто кто-то мог заметить эту проклятую судорогу, но вместо этого он только бросил Люцерису напоследок:       — Раз так, не заставляй меня повторять.       Пожалуй, хватит на сегодня прогулок. Все эти разговоры отнимали и без того невеликие душевные силы, так что Эймонд, подозвав своего гнедого, взобрался обратно на седло, и они нетерпеливо скользнули меж деревьев к просвету дороги, туда, где измяла поле развалившаяся на траве Лунная Плясунья, немигающими бледно-золотыми глазами наблюдавшая за садом. И почти вышли из-под крова яблонь, когда в спину прилетело приглушённое расстоянием:       — Редко ты зовёшь меня Люком. Мог бы и почаще. Я не буду против.       Эймонд пришпорил коня, заставляя пронестись, взбивая пыль, по всё той же извилистой дороге.       Много чести.

***

      Вечер опускался на Дрифтмарк пурпурно-алой пеленой. Закатное солнце тонуло в воде, превращая её в кровавое море, и тем страннее выглядели скользящие по её глади парусники. Крутящиеся около стен Высокого Прилива моряки — загорелые, многие с выбеленными временем шрамами, испорченными зубами и солёными словечками — болтали, что такой закат обещает будущую непогоду.       — Капитан сказал — не буду я свою "Иголку" выводить, — один из них сплюнул на землю своё недовольство. — Решил потратиться сегодня за постой, чем потом чинить эту развалюху. Сам-то останется в городе да пойдёт по бабам, а нам — сидеть и сторожить.       — Ещё скажи, что останешься, — его собеседник хлопнул того по спине, дрогнувшей от хохота.       — Вот ещё! — сквозь смех еле произнёс моряк. — Пусть сам сторожит, если ему так нужно. А мне надо, — он смачно ухватил себя за пах, — натянуть какую-нибудь шлюху из тех, которые трутся у Морского Змея между ног. А лучше б — какую из его внучек.       Судя по тому, как жадно заблестели глаза остальных моряков, леди Бейла и Рейна всё-таки немало рисковали, разъезжая по острову без охраны. И если леди Бейла явно знала, с какого конца браться за висевший у её пояса узкий кинжал, за Рейну Эймонд был уже не так уверен.       Он спешился, передал поводья мальчишке-конюху, но двор — местечко у самых ворот, откуда были слышны разговоры и внутри него, и за его пределами, — не покинул, только всмотрелся внимательнее в тонувшую в низинах дорогу.       — Лучше младшую. Старшая — драконья кровь, как она есть, — печально протянул третий, невидимый за каменной кладкой. — Такая разве что сама запрыгнет.       — Запрыгнет. С кем ещё ей тут развлекаться? Ни братьев, ни дядь у неё нет, чтобы перед ними юбку задирать, как они привыкли, так что придётся ей прийти к нашему брату. Уж я не обижу — на старого Дотта ещё никто…       — А разве этот, королевин бастард, сейчас не здесь? — перебил его ещё кто-то, и Эймонд замер, вцепившись пальцами в белый камень. Подслушивать — не мужское дело, но желание услышать о Люцерисе что-то гадкое, ходящее о нём среди простого люда, перевесило. — В городе говорят, что он женился недавно и теперь явился сюда не один. Но так жена женой, а, может, эти… змейки морские к нему в штаны лезут?       Компания взорвалась хохотом, таким громким, что на него обернулась даже суетящаяся во дворе челядь, и Эймонду пришлось подступить ближе к воротам, чтобы расслышать ответ.       — Разве что у них самих в штанах что имеется! — наконец разобрал он насмешливый голос. — Мальчишке не юбки нужны — и привёз он…       Окончание потонуло в очередной волне смеха, но не требовалось большого ума, чтобы понять, как назвали привезённого сюда Люцерисом человека.       Руку обожгла прохлада рукояти Полночной Песни. Эймонд огладил чешуйки, нагревая их своим теплом, и упёрся краем ладони под когти гарды. Лучше б Люцерис волновался о таких сплетнях, а не о семейных вялых перебранках, но Эймонд недаром сказал, что свою честь может защитить сам.       — …так что ловить там девчонкам нечего, пусть приходят к нам, — постановил другой моряк хриплым голосом и хлопнул себя по бедру, точно подзывал собаку. — А если бастарду надоест задница его подстилки, может и поделиться. Слышал я, он тоже белокосый — а они все гулящие, уж я-то знаю, бывал в Лисе.       — А бастард и сам пусть приходит, — подхватил предыдущий. — Раз он мужика в койку тащит, так, значит, и сам не против, когда ему заса…       Договорить он не успел — меч пригвоздил ладонь прямо к бедру, на котором она лежала, заставив моряка сорваться в полный муки вопль. Не умолкая, он потянул ладонь с клинка — глупая плоть пыталась избежать боли, однако валирийская сталь и впрямь резала её как масло — теперь Эймонд с упоением мог познать это воочию, — так что он добился лишь того, что клинок проскользил между указательным и средним пальцем, освобождая изувеченную руку.       — Ты!.. — сидевший рядом с ним мужчина метнулся в сторону, за брошенным рядом топором, но даже короткого возгласа Эймонду хватило, чтоб опознать в нём того, кто совсем недавно так опрометчиво рассуждал о белокосых подстилках.       Песнь, повинуясь его руке, оставила ногу скулящего от боли моряка, чтобы взметнуться выше штормовой волной и разорвать болтливый рот от щеки до щеки. На Эймонда пахну́ло кровью, гнилыми зубами, кислым вином и луковыми пирожками — нижняя челюсть отвисла вниз словно кукольная, не скрывая поредевший ряд почерневших зубов, — и оглушило новым криком, и пришлось, недовольно щурясь, отойти назад, резким взмахом стряхивая с клинка кровь.       — Пек… Вы… Милорд… Ваша милость… — наконец разглядел на нём и повязку, и дорогой дублет кто-то из болтунов. — Ваша милость, мы не… Мы не знали…       Как и ожидалось, сказать ему что-то в лицо ни у кого из них не хватило духу — даже те, кто уже схватился за свои дрянные мечи, сабли и кинжалы, только и могли, что нервно сжимать их в потеющих руках, опасаясь извлечь из ножен. Песнь замерла в опущенной руке Эймонда, и он не единственным своим глазом — всем своим существом чувствовал, как чужие взгляды метались от повязки на его лице к отливающему синевой мечу.       — Чего? — спросил Эймонд у рискнувшего заговорить моряка, устремляя острие меча в его сторону. — Чего вы не знали? Что моя милость может услышать вас?       Тот даже перестал дрожать, видимо, боялся ненароком кивнуть, нервно облизнул пересохшие губы и наконец заговорил, склоняя голову:       — Простите нас, Ваша милость, мы не хотели… не хотели…       Договорить он не смог, так и блеял что-то невнятное под нос, и за злым скулежом раненых товарищей его вовсе не было слышно. Зато было слышно, как во дворе нарастает тревожный шум, — дракам и крикам Высокий Прилив, как и любой замок в портовом городе, не удивлялся, но отсутствие Эймонда заметить успели, и теперь он разбирал в тревожных разговорах своё имя. Да, нелегко было бы им объясниться перед Морским Змеем, случись что с дорогим гостем.       Впрочем, лорд Корлис нашёл его сам — просто выглянул с окружающих замок стен вниз, позвал, чтобы убедиться в том, что это именно он стоит со всё ещё обнажённым мечом, и без лишних слов спустился к подножию.       — Я уверен, что принц Эймонд не стал бы без причины обнажать меч, — настороженно начал он, окидывая пристальным взглядом побледневшую от ужаса перед лордом компанию.       — Они позволили себе неуважительно высказаться обо мне. — Эймонд был больше занят тем, что очищал от густеющей крови меч — лучше сейчас, пока она не схватилась коркой. — Обо мне и вашем внуке. Да и внучках тоже.       Не было даже нужды смотреть на то, что его слова сделали с лордом Корлисом — уж он-то, полжизни трущийся среди таких же моряков, должен был догадываться, что именно те сказали. И пусть драконом тот, конечно, не был… но в мире хватает и других страшных тварей.       — Высечь, — отрывисто бросил он стоявшему за его спиной послушной тенью помощнику. — И этих двоих тоже. И пусть благодарят Семерых, что принц Эймонд добрался до них первым, а не я.       Если кто и возражал, то оставил это при себе — убежать у них, окружённых затянувшейся вокруг удавкой стражи они уже не успевали, и сдавленные, а то и откровенные крики наполнили прибрежный воздух довольно скоро, разбавляя морскую соль в нём острым, железным запахом крови, напомнившим о Ступенях так явственно, что на несколько ударов сердца ему привиделись деревянные стены укреплений вместо летящих к небесам белым стенам Высокого Прилива. Подоспевшему как нельзя удачно Люцерису, видимо, тоже — он даже не сразу заметил его и встрепенулся только после того, как брезгливо поморщилась леди Бейла.       — Плясунья теперь опять начнёт беспокоиться — недовольно пояснила она, встряхнув серебристыми кудрями. — Я же потому и просила дедушку, чтобы наказывали людей подальше отсюда. С чего он вдруг не дотерпел?       — Защищал твою честь, — ответил Эймонд, глядя, впрочем, не на неё. — Твоей сестры и своего внука.       Леди Бейла упёрла руки в бока, точно сварливая трактирная баба, и разве не притопнула ногой. В гневе она, как ни смешно, мало походила на своего отца, зато принцесса Рейнис должна была бы пустить слезу от умиления, глядя в отражающуюся в ней себя.       — Не припомню, чтобы они на неё как-то покушались. Что они, по кустам сидели и ждали, чтобы меня схватить? Вдвойне идиоты — последних таких Плясунья сожгла в прошлом году, и больше других подобных дураков на Дрифтмарке не находилось.       — Тебя пытались украсть, Бейла? — Люцерис настолько удивился, что даже отвлёкся от молчаливых переглядок с Эймондом. — Ты раньше не говорила.       — А зачем? — она горделиво повела плечами. — Ещё ни у кого не получилось. Бабушка из-за этого раньше запрещала мне даже выходить одной за пределы замка, но я могу постоять за себя — и даже она это поняла. Пора бы и дедушке это сделать.       — Тебя хотели похитить, чтобы требовать выкуп? — не унимался Люцерис, с весёлой улыбкой усаживаясь прямо на выброшенные и выглаженные морем камни, рассыпанные по берегам Дрифтмарка порванной жемчужной нитью.       — Те, кто успел сказать, признались именно в этом — чья бы жизнь волновала дедушку с бабушкой больше? Ты был на Драконьем Камне, и выкрасть тебя из-под стражи наследной принцессы и такого количества драконов было куда сложнее, чем меня. — Она слегка стукнула его по плечу маленьким кулачком. — Пришлось мне из-за тебя ставить этот сброд на место.       — Скоро ты переедешь в Королевскую Гавань. Будешь гонять сброд там? — Рейна шутливо толкнула её в плечо своим — словно в отместку за несостоявшегося наречённого.       — Посмотрим. Может, оставлю эту честь своему жениху — должен же он совершить ради меня какой-нибудь красивый поступок, чтобы об этом пели в каждом из королевств? Вот и оставлю ему шанс, а потом подарю ему поцелуй во имя нашей вечной любви!       Она горделиво вскинула упрямый подбородок и, подхватив полы несуществующего платья, закружилась в танце — дурачливая и беззаботная. Лицо в ореоле белых кудрей сияло от нехитрой радости, должно быть, несмотря на всю свою подчёркнутую суровость, леди Бейла и впрямь грезила грядущей свадьбой, а не только Железным троном. И даже резкий свист плетей и болезненные вскрики не мешали её мечтам. А то и подслащивали их.       Но, интересно, Рейна точно так же мечтала о свадьбе с Люцерисом?       — И как он в деле?       Эймонд поднял голову от протираемого клинка — Люцерис стоял сбоку, ничем не давая понять об их недавней перепалке, и смотрел на рваные волны разводов Полночной Песни.       — Будто ты сам не знаешь.       — Нет, — он покачал головой, заставляя солнце путаться в своих волосах. — Это же твой меч. После перековки его ни разу не использовали в настоящем бою, только сам кузнец проверил, правильно ли он сбалансирован и заточен.       — Это разве настоящий бой? — Эймонд брезгливо кивнул в сторону уже затихающих воплей.       — Это его первая кровь, какой бы она ни была. — Люцерис присел рядом и осторожно коснулся тёмного лезвия и провёл пальцами вдоль заточенной кромки. — А у такого меча её ещё будет немало.       На штормовой сини Песни его рука казалась несуразно светлой, почти призрачной — разверни меч лезвием вверх, и он рассечёт её как сгусток утреннего, пронизанного солнцем тумана. Наваждение оказалось столь сильным, что меч в руке Эймонда опасно дрогнул, и Люцерис с сожалением убрал пальцы, почти добравшиеся до когтистой рукояти.       — Спасибо.       Благодарность вырвалась до того внезапно, что Эймонд осознал сказанное едва ли не одновременно с Люцерисом. Тот вскинул вихрастую голову, недоверчиво заглядывая в его глаза, впервые со времени свадьбы находясь так близко к нему. Такое знакомое, такое ненавистное лицо — с золотыми искрами у зрачков глаз, едва заметной горбинкой на переносице, до сих пор багровеющим порезом на пухлой нижней губе, покрытом треснувшей и наверняка грубоватой коркой. Щёки казались совершенно гладкими, и нестерпимо захотелось провести по ним и проверить, колются ли они сейчас.       Люцерис как-то странно качнулся вперёд и замер.       — Я рад, что тебе понравилось, — прошептал он, словно их кто-то мог подслушать, и с облегчением прикрыл глаза. — Меньшего ты не был достоин.       Можно подумать, Эймонд мог купиться на такую невзыскательную лесть, пусть она и была правдива в своей сути. Что толку в изящных фразах?       — Не пожалей о таком подарке, — только и ответил он. — Иначе познакомишься с ним ближе, чем тебе хотелось бы.       Люцерис со смешком выдохнул, и веки его слегка приподнялись, обнажая под ресницами расплавленное солнцем золото глаз. И жгло оно настолько явственно, что начинало лихорадочно гореть лицо.       — Откуда ты знаешь, чего мне хотелось бы? — спросил Люцерис невпопад, и краем глаза Эймонд заметил, что пальцы его снова легли у рукояти, отделённые от его руки одной лишь когтистой гардой.       — С чего меня должно волновать, чего ты хочешь? — взгляд Люцериса расплавило настолько, что Эймонд никак не мог понять, куда именно он смотрит: в уцелевший глаз, на шрам, нос, порез на губе? Приходилось сжимать клинок покрепче, чтобы руки не потянулись как следует дёрнуть мальчишку за кудри и прогнать солнечную пелену из его глаз.       — Меня волнует, — пожал тот плечами, нисколько не подозревая об опасности, и уголки его губ приподнялись в поддразнивающей улыбке.       — Чего хочешь ты или я? — разговор выходил на редкость бессмысленный.       — А это разные вещи?       И впрямь бессмысленный. Эймонду бы вернуть меч в ножны да уйти, а он вместо этого сидит с ним и в который раз проводит ветошью по уже вычищенному лезвию.       — Разные. — Эймонд, выпрямившись и собрав плывущие мысли, всё же вытянул меч из-под пальцев Люцериса, задвигая в ножны, отчего тот с разочарованием вздохнул и подобрался в ответ. — И твои желания меня не волнуют.       — А сам ты чего хочешь?       Он словно разозлился от его пренебрежения — развернулся к нему всем телом, уставился непримиримо и твёрдо, дыша приоткрытым сухим ртом. Жар, и без того обжигавший лицо, теперь стекал по горлу в грудь, мешая дышать — словно он сам обратился Вхагар, и его горло раскалило воздух до ослепительной белизны, в которой его не останется даже на один судорожный вдох.       — С чего ты вдруг об этом вообще заговорил? — Люцериса стало как-то слишком много, и противоестественно захотелось отодвинуться, но много было ему чести — и Эймонд напротив заставил себя склониться к нему чуть ниже, подмечая в тёмных теперь, без зашедшего за горизонт светила, глазах собственное одноглазое отражение, искажённое пульсирующей чернотой. — Собираешься исполнять?       — Если попросишь, — Люцерис с вызовом качнул головой вперёд, и сказанная дерзость осела на пересохших губах.       Эймонд открыл рот сам, пока в окутанной пламенем голове подбирались ответные слова — достаточно острые и колкие, чтобы поставить зарвавшегося бастарда на место, чтобы он горел в своей обжигающей едкости сам, чтобы прекратил выводить его из себя и смотреть так, будто хотел…       — Люк, ты идёшь?..       Звонкий голосок Рейны словно проткнул накрывший их невидимый полог, возвращая слуху незаметно утерянную чуткость — и шум вечернего прибоя, и сдавленную ругань наказанных болтунов, и извечный чаячий крик. Люцерис отшатнулся первым, мазанув по щеке кудрями, — Эймонд осоловело моргнул, только теперь осознав, как близко он находился, и замешательство свернулось в груди тугим узлом.       Что это вообще было?       — Прости, Рейна, я не услышал, — с натужным участием улыбнулся ей мальчишка. — Мы немного заговорились с принцем Эймондом.       О всяком бреде. Эймонд коснулся зазудевшего пореза, пытаясь вернуть мыслям прежнюю ясность, но те упорно расползались в стороны, не позволяя сосредоточить разум. А всё из-за бастарда, гореть ему во всех Семи пеклах до скончания времён…       А самому Эймонду стоило бы помолиться. Запоздало настигло понимание, что он не навещал местную септу с самого дня прибытия и даже не молился за исключением предобеденных молитв, оттого, видимо, и полезла в голову неподобающая муть, лишающая рассудка.       Или, тревожно шевельнулась внутри мысль, может, Семеро теперь его и не услышат? Брачные обеты он принёс не перед их ликом, так с чего бы им теперь отвечать на его мольбы? Было бы справедливо с их стороны оставить его, отступника, клянущегося перед богами давно потерянной родины, носящего под сердцем порочное во всех смыслах этого слова отродье.       Он опустил руку на живот и сдавил пальцами туго напрягшиеся мышцы, пока прятавшие его положение. Мейстер Герардис в тот единственный раз, когда Эймонд по общему настоянию матери и сестры допустил его к себе, осмотрел его, прощупал так, что от накатившего осознания, что это действительно не болезнь, не морок, не дурная шутка, стало страшно до дрожи в ногах. И после осмотра деликатно пояснил, что женщины нечасто имеют столь развитые мышцы живота, так что утверждать точно он не возьмётся, но, скорее всего, “положение Вашей милости нескоро станет достаточно очевидным для окружающих”.       Хорошо бы, если так. Отродье его почти не беспокоило, лишь заставляя изредка маяться изжогой да ломотой в суставах, и Эймонд предпочёл бы, чтобы так продолжалось и дальше.       — У вас что-то болит?       Лорд Корлис, со всё ещё несошедшей с лица угрюмостью, подошёл к нему со спины, тревожно поглядывая на прикрытый ладонью живот.       — Нет.       Руку Эймонд, слегка помявшись, всё же опустил, уязвимо поджимая мышцы. Странное дело — сохранность отродья его вовсе не волновала, но почему-то открытый живот заставлял чувствовать себя так, будто он вышел на поле боя без брони, и стоило немалых усилий проделывать это, не меняясь в лице.       — Скажи, если начнёт что-то беспокоить. Наш прежний мейстер… имел дело с Лейнором и оставил немало заметок нынешнему. Он сможет тебе помочь, если понадобится.       Можно подумать, сиру Лейнору случалось пройти через то же самое.       Лорд Корлис, не получив ответа, оставил его — неторопливо двинулся к дверям замка, вырезанным из такого же белого, в цвет стен, чардрева, опустив тяжёлые руки на плечи внучек. Зычным окриком он подозвал Люцериса и теперь с довольным видом выпрашивал что-то у него, не стесняясь трепать по кудрявой голове. Окружённый внуками, он казался Эймонду не менее счастливым, чем у штурвала “Морского змея” — видимо, потеряв обоих детей, оставшихся потомков он начал ценить чуть больше.       Оттого, наверное, и печётся о его отродье. Неужто и впрямь всучит ему через Люцериса право на Плавниковый трон, если тому повезёт родиться с членом между ног? Эймонд сощурился, пытаясь представить у белых дверей подростка, вроде того, каким был сам не так давно — с упрямо вьющимися серебристыми прядями, смешливо-округлым лицом Люцериса, с робкими веснушками на вздёрнутом носу.       Догадается ли кто-то, что его матерью не была законная супруга Лорда Приливов, леди Рейна Таргариен? Или Эймонд проявится в нём так сильно, что никто не сможет обмануться сходством, которое подарит детям Люцериса валирийская кровь? Не будет ли он чувствовать себя лишним среди рождённых по любви детей или…       Почему его вообще это волнует? Эймонд, прикусил щеку, возвращая себя в чувство, и ровным шагом направился к дверям Высокого Прилива, у которых уже столпилась остальная семья, поджидая его. Рейна повисла на плече Люцериса, с улыбкой рассказывая ему о чём-то, и сейчас Эймонд видел скорое будущее так явно, будто оно наслаивалось на реальность полупрозрачной пеленой, — Лорд Приливов и его любимая супруга, окружённые выводком детей — и старшим из них, держащимся позади всех, с непримиримым видом сцепившим руки за спиной.       Ногти до болезненной остроты впились в так и не заживший пока до конца шрам на ладони, возвращая под чистое, наливающееся подступающей с запада тьмой закатное небо, а в воздухе по-прежнему пахло солью и кровью.