Кровь моя

      Впервые это случилось, когда они с Деймоном, лордом Корлисом, мейстером Орвилем и сиром Тайлендом стояли над картами западного побережья, склонившись над ними, точно каменные чудовища Драконьего Камня. Дядя, оставив в стороне ухмылки и двусмысленные шутки, кивал на короткие замечания Морского Змея, двигавшего фигурки кораблей.       — Если Грейджой не идиот, то он не станет пока что вести все свои корабли на Ланниспорт, — невесело заключил он, качнув пальцем одну из них — выкрашенный в красный крохотный галеон. — А он явно не идиот. Так что он дождётся, пока лорда Джейсона не одолеют его раны.       — Я бы не говорил об этом с такой уверенностью. — Сир Тайленд, огладив ладонью осунувшееся бледное лицо, невидящим взором окинул разинутую пасть залива. — Джоханна всё ещё верит, что он оправится.       — Она женщина, — у Деймона каким-то образом получалось говорить это слово так, что звучало оно почти похвалой. — Но я предпочитаю слушать мейстеров, а они дают твоему брату не больше половины луны. Так что пора бы уже думать о том, как мы будем мстить за него, а не молить богов о чуде.       Сир Тайленд горько скривил губы и покачал головой, но промолчал.       — Железнорождённые уже захватили Кайс. До исхода этой луны они захватят и Пиршественные Огни, — Эймонд присоединился к обсуждению, склонился над Простором, накрывая своей тенью его плодородные земли. — Замку не выстоять. Не лучше ли было бы приказать Престерам оставить его, прихватив всё ценное?       Деймон, сощурившись, оцарапал ногтем узкий полуостров и серый замок на самом его краю.       — Я бы скорее ожидал от тебя предложения дать там бой, пусть и заведомо бессмысленный, — хмыкнул он, и Эймонд оскорблённо сложил на груди руки. — Но ты прав. Огням не устоять, наш флот не успеет до того срока обогнуть Дорн.       Скупое согласие с его словами заставило изогнуть уголок губ в довольной усмешке — бороться с этим желанием Эймонд не стал, только постучал пальцами по столу, отчего Закатное море на карте зашлось настоящими волнами.       Проявить себя перед старшими получалось не так уж часто, пусть даже после Ступеней они слушали его с большей благосклонностью, и каждое удачное замечание поднимало настроение так сильно, что за спиной будто распахивались невидимые драконьи крылья, и они позволяли хотя бы на время их заседаний в тёмном, несмотря на все усилия свечей, зале забывать о том, что ждало за его пределами.       В первую очередь, о зеркалах, которые с бесстрашием смертника показывали всё же настигшие его изменения.       Эймонд опять постучал пальцами, чтобы назойливый дробный звук помог избавиться от лишних мыслей.       — Леди Джоханне требуется поддержка, — озвучил наконец мейстер Орвиль то, что понимали они все.       Лорд Корлис c самого утра выглядел мрачнее грозовой тучи, и тень на его лице от невольного намёка стала ещё гуще.       — Я и так потерял в последнем шторме три галеи. Настал сезон осенних бурь, и если не относиться к ним всерьёз, не пережидать их в спокойных водах, то до Железных Островов дойдёт хорошо если половина моего флота — как раз чтобы сдаться этому мальчишке Грейджою.       Буря и впрямь выдалась славная. Черноводный залив швырял на берег волны одну за другой, изломав в щепки и мусор те жалкие бедняцкие домики, что ютились около городских стен. Эймонд смотрел на разбушевавшуюся непогоду из самых верхних комнат Башни Десницы — новых покоев матери, где они собрались всей семьёй, — и толща воды, жадно лизавшая стены Красного замка, словно грозила вот-вот перехлестнуть через них, затопив конюшни и казармы.       Драконов буря тоже беспокоила — несмотря на яростный ветер, сорвавший кое-где крыши с домов, и ливень, над Драконьим Логовом вились в воздухе сразу несколько тёмных фигур, и их далёкий рык порой перекрывал гул и завывания осеннего безумия. К счастью, к берегу они не приближались, разве что позже, когда успокоившиеся волны стали выносить на песок и камень раздувшиеся тела тех жителей Гавани, что не вняли королевскому указу и не оставили свои дома, беззащитные перед стихией. Чаек и ворон от нежданного пиршества отогнать ещё получалось, для драконов, увы, приходилось звать драконоблюстителей, но с десяток тел всё-таки нашли своё упокоение не в земле. На высказанное недовольство королева предложила самым деятельным самим заняться сбором трупов — Молчаливые Сестры и без того работали, не покладая рук, и пришлось отправлять им в помощь и городскую стражу, пока город не задохнулся от мертвецкого смрада.       Стоявшие в Гавани корабли тоже уцелели не все, и чаячьим крикам вторили горестные воззвания к Семерым мореходцев, чьи суда превратились в разбросанные по воде куски древесины. Лорду Корлису повезло: его "Морской Змей" с достоинством выдержал и это испытание, как и две каракки, прибывшие с ним в качестве сопровождения. Однако его хорошее настроение продлилось ровно до того момента, пока не прилетели вороны из Штормовых Земель, в очередной раз оправдавших своё имя. И напоминать всем вокруг, какие потери он понес во имя государства и короны, он не уставал.       — Мы помним, — Деймон нетерпеливо разгладил ладонью смявшуюся карту. — С моря леди Джоханна помощи дождётся нескоро. Она всё ещё может собрать корабли своих знаменосцев, но только чтобы потерять их окончательно. Самой ей не справиться.       Пальцы зазудели, словно Эймонд только-только отпустил поводья Вхагар.       — Мы не можем помочь Ланнистерам с моря, — медленно, ещё не до конца веря своим же словам, произнёс он. — Зато можем помочь с небес? Ты хочешь предложить это, дядя?       Тот лишь подкинул и тут же поймал в воздухе нож для писем.       — В последний раз, когда железнорождённые сталкивались с драконами, им пришлось сменить свою правящую династию. Если Грейджои забыли, каким образом они заняли на Морском троне место Хоаров, самое время им об этом напомнить. А если они не внимут, — нож с неприятным хрустом вонзился в деревянный брусок, удерживающий карту развернутой, — то разделят судьбу своих предшественников.       Это были бы не Ступени. Эймонд вновь взглянул на острова — изогнутый полумесяцем Большой Вик, неправильная клякса Харлоу… Меньше земли и больше моря, больше солёного и куда более холодного ветра — как ни крути, но даже на драконе путь от материка займёт немало времени.       — Нам нужна ставка, — сказал он вслух. — Лучше всего бы в Гибельной крепости, но она тоже захвачена. Нужно сперва освободить её, только тогда мы сможем не тратить на дорогу целые дни.       — Я предлагаю начать со Светлого, — теперь нож упал на узкий остров. — Большая часть Железного флота сейчас находится там, как и сам Дальтон. Отруби голову кракену — щупальца будут бесполезны.       Сложно сказать. Светлый был слишком велик для того, чтобы захватить и, что важнее, удерживать его силами лишь нескольких драконов и их всадников. А чтобы леди Джоханна отправила флот, нужно…       Сперва Эймонд решил, что это лишь отголоски изжоги — к сожалению его и ярости, в последние дни она нередко навещала его после завтраков. Мейстеры что-то блеяли про уместность и нормальность, мама гладила по руке, Хелейна сочувственно кивала на его немногословные жалобы, а Рейнира молча присылала сшитые под его новую фигуру одежду. Сперва её хотелось разодрать в клочья, но старые дублеты уже действительно с трудом сходились на животе, болезненно впиваясь пуговицами в натянутую кожу, и пришлось, содрогаясь от омерзения, примерять новую — всё такую же тёмную, неброскую, но более свободную и, к счастью, помогавшую прятать новые очертания тела. Кто-то косился, кто-то шептался, но в лицо молчали все, кроме Эйгона, конечно же, но брата быстро спровадили обживаться в свежеполученном доме, так что хоть в этом жизнь была легче.       И всё же к таким быстрым изменениям он готов не был — ни к животу, теперь осторожно выпирающему вперёд невысоким холмом, ни к необходимости учитывать такое неудобство, ни к тому, что прямо сейчас внутри мягко перекатилась волна.       Эймонд замер, настороженно прислушиваясь к своему телу, но больше это странное ощущение не повторилось, и пришлось возвращаться к разговору и попыткам Деймона придумать доводы, которые убедили бы венценосную сестру отпустить его сражаться.       Они проговорили об этом весь совет и продолжили после — ушёл не день и не два, чтобы найти для неё нужные слова. Рейнира хмурила брови и призывала в союзники десницу и наследника, но мама и без того разрывалась между последствиями бури, королевской свадьбой и своими беременными детьми. Джекейрис делил с ней только заботы о свадьбе, но в остальное время не вылезал от мейстеров, словно хотел выйти к невесте не только рыцарем, но и учёным мужем. Так что Рейнире пришлось признать поражение, и теперь Деймон строил планы, грандиозные как Завоевание Эйгона.       Вопрос о том, кого он возьмёт с собой, никто не поднимал, но выбор был невелик. Эйгон почти не вылезал из Грачиного Приюта, доказывая своё право владеть подаренными землями, Джекейриса не отпустили бы мать и невеста, так что из тех, кто имел опыт сражения на драконе, их осталось трое.       Деймон, Эймонд и Люцерис.       Деймон казался Драконьей горой, тлел и разве что не дымился, готовый в любой момент сжечь всё подле себя, утопить в жидком огне своей жажды крови, и Эймонд не мог не задаваться вопросом, куда она потянет его, когда с Красным Кракеном будет покончено. Ответ на этот вопрос пах выжженной солнцем землёй, солёным морем и горным ветром.       Люцерис же, напротив, не выглядел сильно обрадованным. Не возразил, но в его тёмных глазах поселилась осторожная задумчивость, и в свои утренние визиты он начал больше молчать, перебирая в загрубевших пальцах звенья цепочек, украшавших его рукава.       Зачем он приходил? Нельзя было сказать, что Эймонд рад был его видеть — после их последней перепалки Люцерис больше не напоминал о выигранном споре, говорил только о своих тренировочных боях, драконах и морском деле, за которое с усердием взялся, пока его дед оставался в Королевской Гавани, но всё же один вид его профиля, вырисовывавшегося на фоне пасмурно-серого неба в распахнутом окне, вызывал подспудную злость. Прогнать его не получалось — упирался он отчаянно, а Эймонд сейчас был не так ловок. Вдобавок — вот уж за что сира Кристона Эймонд точно не хотел благодарить — настоящие тренировки с мечом, а с недавних пор и с копьём и булавой, ещё больше укрепили его тело, и просто взять его за шиворот и выбросить за порог Эймонд уже не мог, а драться с ним у всех на глазах, порождая слухи и сплетни, и вовсе стало бы последним делом. Проще было перетерпеть его присутствие, редко затягивавшееся надолго, и его то сбивчивые, то спокойные рассказы.       Хотя, даже к этому Люцерис пришёл не сразу — его попытки заговорить о семье и самом Эймонде пришлось пресекать: словом, взглядом, а то и брошенным подсвечником или костяным дракончиком из тех, что иногда, в дни особенно жестокого похмелья, вырезал Эйгон. Люцерис понятливо умолкал или менял тему, так что его присутствие стало чуть более терпимым. Эймонд слушал его вполуха, пока читал или знакомился со свежими донесениями из Западных земель, совсем изредка что-то отвечая, а когда мальчишка начал больше молчать, стало и вовсе хорошо. За окном шумело беспокойное осеннее море, галдели далёкие чайки, где-то за дверями лёгкая поступь служанок сменялась грузным звоном упрятанных в доспехи рыцарей.       Делить молчание с Люцерисом оказалось вполне сносно.       Иногда он, конечно, смотрел на него. Украдкой, пока сам Эймонд с головой уходил в чтение. Ему часто приходилось щуриться и перебираться поближе к окну — напрягать без необходимости единственный глаз не хотелось, и тогда они с Люцерисом располагались в крёслах, и тот разглядывал далёкий горизонт, где небо перетекало в море, но порой Эймонд чувствовал его взгляд на себе. На шраме, на губах, на руках, придерживающих растущий живот. На языке вертелось едкое "Прекрати пялиться, иначе будет нечем", но в тот единственный раз, когда он произнёс это вслух, Люцерис не отвёл глаза, застигнутый врасплох, а лишь вздохнул, так глубоко, словно пытался успокоиться, и Эймонд запоздало услышал в своих словах не угрозу — поддразнивание, кокетство, более пристойное острой на язык дикарке, и, оставшись один, ещё долго невидящим взором прожигал страницу.       То, что между ними случалось, то, чего между ними не случалось, с каждым днём накручивалось всё сильнее и сильнее, и порой Эймонду казалось, что воздух между ними начинает дрожать знойным маревом.       Молчать было проще. Ещё проще было бы делать вид, что Люцериса вовсе не существует. Но он, увы, был — сидел в его покоях, дышал, уходил, оставляя за собой призрак своего молчания и слабый запах прибитой дождём к земле травы и морского ветра, и как долго бы Эймонд не держал окно открытым, позволяя ветру хозяйничать в стенах, его отголоски не торопились его покидать.       Серебристый шарф всё так же лежал под подушкой, теперь в нынешней постели, немым свидетелем его слабости.       В самом замке они с Люцерисом сталкивались нечасто: время проводили они в разных его частях, изредка сталкиваясь лишь на ристалище, но и там клинки не скрещивали. Песнь порхала, послушная его рукам, и можно было ненадолго отдаться упоению сражением, когда сир Кристон с раззадоривающей улыбкой вскидывал щит с расстрескавшимся рисунком Белой Башни, пока не одолевала усталость. Теперь она приходила куда быстрее — очень уж непривычно было телу с его новыми формами.       Люцерис овладевал мечом увереннее, хотя, конечно, ему было далековато не то что до своего учителя — даже Джекейрис с Чёрным Пламенем в руках становился всё более грозным противником, особенно, если выходил против сира Кристона или Деймона. Зато неожиданно хорошо Люцерис справлялся с булавой, взмывавшей вверх с силой, которую с трудом можно было предположить в его теле. Хотелось бы сказать, что худосочном, но порой, после особенно жарких схваток, Люцерис не мог дотерпеть до ванны и, стянув с себя всё выше пояса, наскоро обливался водой из стоявшей под навесом бочки — всё ещё по-мальчишески сухощавый, но можно было увидеть в нём того мужчину, которым ему только предстояло стать. Крепким и, конечно же, сильным.       Видимо, в отца по крови он и впрямь пошёл больше остальных братьев и всё ещё будто стеснялся того, как быстро пошёл в рост, уже обогнав Джекейриса что в высоте, что в ширине плеч, так что всё никак не решался сменить свои почти детские дублеты на наряды, подобающие его статусу и возрасту. Но если ему так хотелось быть шутом, мешать ему Эймонд не считал нужным.       Впрочем, когда Деймон впервые предложил ему попробовать себя с боевым молотом, смешным он не казался. Молот был не из новых, должно быть, пролежал в оружейной несколько десятков лет, с исцарапанной рукоятью и зазубренным от многочисленных ударов клювом. И всё же в руку Люцериса он лёг сразу и, не успел Эймонд переброситься с сиром Кристоном и парой десятков слов, расшиб деревянный щит, которым прикрывался Деймон.       С тех пор молот бывал в руках Люцериса чаще, день ото дня становясь в них всё более серьёзным оружием.       Осень наступала на Королевскую Гавань столь же неторопливо, но неумолимо — поступью противника, уверенного в победе. Вместо мечей она взрезала солёный воздух пронизывающими ветрами и осыпала город не стрелами — затяжными дождями. Иной раз, навещая мать, приходилось идти под сплошной стеной воды, до того холодной, что, несмотря на то малое расстояние, что разделяло башни, добирался Эймонд изрядно озябшим. Думать о полёте в такую погоду было попросту страшно; даже штормы, что настигали их на Ступенях, рождались в тёплых южных водах Узкого Моря и оттого не жгли кожу своим льдом, — а подолгу лететь над облачной пеленой оставалось делом непростым: ориентироваться приходилось лишь по солнцу. Только и можно было, что надеяться, что к их отправке небо хоть немного прояснится. Но пока что оно оставалось к нему глухим и ниспосылало на землю ещё воды, словно возомнило себя морем. Весь внутренний двор тонул в лужах, даже собаки с псарни брезгливо поджимали лапы, случись им оказаться за пределами своего сухого обиталища, а стража уныло пряталась под козырьками, прикрывая лица от стекающих вниз ручейков. Эймонд шёл во внутренний двор, так что им стоило бы вскинуть копья и узнать, кто именно идёт к ним, прячась под завесой дождя, но они лишь лениво шевельнулись, точно потревоженная трава, и тут же замерли вновь.       В другой день Эймонд бы этого так не оставил — к чему стража, которая боится даже не врага, а простой воды? — но ему и самому не терпелось побыстрее оказаться под сенью Твердыни, в тепле и сухости. К тому же он и без того опаздывал, не рискуя бежать по мокрым, выложенным камнем дорожкам, так что нерадивые стражники удостоились лишь презрительного взгляда.       Внутри словно даже дышать стало легче, несмотря на опутавшую первые этажи башни сырость и тяжёлый запах пурпурно-алых роз в потускневших бронзовых вазах. Эймонд сбросил с себя вымокший плащ, тут же подхваченный расторопным слугой, но со штанами, увы, пришлось бы повременить. Терпимо, они намокли куда меньше. Лучше побыстрее узнать, чего от него хочет Рейнира, а уже потом, не торопясь, стянуть с себя напитавшуюся влагой одежду и утонуть в горячей ванне. Мейстеры — все, что Орвиль, что Герардис, что Альфадор, сидевший в Хайтауэре, — дружно просили его воздержаться от таких ванн. "Ваша милость рискует потерять дитя!" — ну так Эймонд за него не цеплялся, а сам он чувствовал себя в них только лучше. Только спустя пол-луны их увещеваний Рейнира огладила свой опавший живот и язвительно сообщила, что кровь дракона не боится огня, а согретая им вода её только успокоит. Соглашаться с сестрой и, тем более, приводить её слова как довод было неприятно, но всё же менее нервно, чем спорить со сворой учёных мужей.       Но, как бы ни влекла его сейчас мысль об отдыхе, пришлось подниматься вверх, оставляя мокрые следы на ступеньках лестницы, под дрожащим пламенем факелов — затянутое тучами небо скупилось на свет, и от хмурых окон было не больше толка, чем от тлеющих углей. Эймонд опирался на перила — своему чувству равновесия он уже не доверял, и не хотелось слететь с лестницы неповоротливым увальнем.       Братья Каргиллы, завидев его, кивнули, одинаковые как отражения друг друга, и распахнули чуть скрипнувшие двери густо пахнущей духами с пряностями гостевой залы Рейниры. Эймонду редко доводилось здесь бывать — семья предпочитала собираться в других комнатах, более просторных, а эта была бы слишком мала даже для десятерых. Впрочем, вместе с ним их тут было всего четверо — сама Рейнира, Деймон и — ну конечно — Люцерис.       Сестра была одна, видимо, поручила младших детей заботам нянек, и теперь рассеянно вертела на пальцах громоздкие перстни, в одном из которых Эймонд без удивления узнал отцовский. Без короны и своих вечных кос, с рассыпавшимися по плечам белыми прядями и в светло-голубом платье с вышитыми полумесяцами на груди, Рейнира казалась юнее себя обычной, пусть даже менее царственной.       — И ты считаешь, что вы успеете вернуться до свадьбы? — спросила она, продолжая начатый до его прихода разговор, когда Деймон прижался губами к тыльной стороне её ладони.       — Не могу обещать. Но я постараюсь, — он сел ближе, не отпуская её руку, и Рейнира слабо улыбнулась. — Когда королевский флот доберётся до Железных Островов, победа будет вопросом нескольких дней, я уверен. Но Грейджой нарочно ждал, пока начнётся сезон бурь, и теперь мы не можем сказать точно, сколько времени у Лорда Корлиса уйдёт на то, чтобы провести флот до Западных земель.       — Сам он ещё не отплыл. Планирует только на следующей неделе.       — "Морской Змей" быстро нагонит флот. — Люцерис сидел напротив матери, и, судя по влажным кудрям, и сам подошёл совсем недавно и ещё не успел обсохнуть. Эймонд, чуть помедлив, присоединился, опустился по другую сторону его дивана, и теперь они сидели, словно кривое отражение Деймона и Рейниры. — Они едва прошли Штормовые Земли.       — Я знаю, — та вздохнула и медленно погладила руку супруга. — Но после Ступеней их ждёт Дорн.       — У Кворена Мартелла и правда есть причины не любить Морского Змея. Как и меня, — Деймон улыбнулся куда-то вовнутрь себя, видимо, вспоминая былые их встречи.       — Этого я и боюсь. Успокаивает лишь то, что шпионы лорда Лариса донесли, что он уже больше полугода не встаёт с постели, лишь раздаёт указания своим вассалам. Он слабеет с каждым днём, пусть пока и пребывает в трезвом рассудке, но… — она рассеянно смахнула с платья видимую лишь ей пылинку, — …его дочь начинает терять терпение.       — Принцесса Алиандра честолюбива, — Эймонд вспомнил все слухи, что ходили о юной наследнице Дорна в городе. — Она молода и жаждет признания.       Рейнира поморщилась, как от зубной боли.       — Сейчас Мартелл стал осторожен и вряд ли рискнёт вступать в бой. Пока он жив, Дорн, я уверен, будет делать вид, что их не волнует то, куда направляется наш флот.       — Да уж. — Рейнира запрокинула голову, буравя мрачным взглядом потолок. — Остаётся только надеяться, что к тому моменту, когда флот будет возвращаться, он всё ещё будет жив, и принцессе Алиандре придётся подождать нового повода проявить себя.       Деймон усмехнулся, и Рейнира несильно шлёпнула его по плечу.       — Я уже как-то говорил твоей матери, что Алиандра похожа на неё в юности, — сказал он в ответ на непонимающий взгляд Люцериса.       Юная, уверенная, что мир должен пасть к её ногам, отчаянная и дерзкая… Эймонд усмехнулся вслед за Деймоном.       Лёгкая неприязнь Рейниры была вполне объяснима.       — Хватит говорить о глупостях, — сердито бросила она и встала с дивана, оправляя юбку. — Мы уже поняли, что в ближайшую луну на флот можно не надеяться. Но оставлять Ланниспорт без защиты мы не можем тоже, только потому я согласилась на эту авантюру. И всё же, — её глаза обожгли Эймонду лицо, — я считаю, что тебе пока что стоило бы воздержаться и от таких долгих путешествий, и от сражений.       — Я сам знаю, что мне делать.       Отродье преспокойно пережило и лунный чай, и Ступени. Эймонд был бы и рад, возмутись оно грядущими битвами настолько, что решило бы покинуть его до срока, но с каждым днём сомневался в таком исходе всё сильнее. Оно только поддержало его сомнения, вновь невнятно колыхаясь внутри.       — Люк, — теперь Рейнира с укором глядела на сына.       — Ты сама разрешила ему, — сразу начал отпираться тот, и Эймонда почти разобрал смех. — Я тем более не могу его ограничивать.       — Он носит твоего ребёнка.       — Вот именно, — сказал Люцерис куда-то в пол. — Он, а не я. Как я могу принимать такие решения за него?       Что же, всё же здравые мысли были не столь редким гостем в его тёмной, под стать волосам, голове.       — Когда мы будем вылетать? — спросил Эймонд у Деймона, не обращая внимания на недовольную сестру. — Нет смысла задерживаться.       — Нет, — согласился он и одними губами наскоро подсчитал дни. — С нами отправится и конный отряд, они помогут в обороне города на земле, если до этого дойдёт дело. Но у них уйдёт самое меньшее несколько недель, даже если они отправятся завтра.       — Собрать людей не проблема, завтра после обеда подойди ко мне — подумаем, кого из лордов обяжем вспомнить о долге перед короной. И я думала… отправить кого-нибудь из Королевской Гвардии.       — И кого же?       Рейнира не ответила — перевела взгляд на них с Люцерисом. Хотела услышать их предложения? Сестре бы они, наверное, не понравились, хотя…       — Сира Кристона.       — Я тоже думала о нём, — кивнула она, словно услышав то, чего и хотела. — О нём или о ком-то из братьев Каргиллов. Люк, что ты скажешь?       Мальчишка равнодушно пожал плечами, будто это не ему вчера сир Кристон отбил все бока деревянным мечом. Внутри затеплилось удовлетворение, стоило только представить его вновь раздевшимся, чтобы облиться водой, с наливающимися чернотой синяками на чуть тронутой загаром коже — а лучше вжать в них пальцы, вмять посильнее, чтобы Люцерис недовольно застонал и вскинул потемневшие от злости глаза, неспособный противиться.       Всё-таки стоило сесть поближе к камину. Эймонда всего перетряхнуло — влажная одежда холодила тело, заставляя его зайтись острой дрожью.       — Как скажете вы, матушка. Мы всё-таки полетим на драконах и нечасто будем сталкиваться с теми, кто на земле.       Возможно, Рейнира просто хотела держать сира Кристона подальше от столицы. Отношения между ними так и оставались натянутыми настолько, что тронь — зазвенит и порвётся. Но так же, как он ничего не мог поделать с короной на её голове, так и она не могла снять с него белый плащ, который когда-то подарила сама.       — Тогда я велю сиру Вестерлингу дать ему указания. Если всё обойдётся благополучно, через неделю или две мы сможем снарядить людей.       Деймон задумчиво кивнул и пригубил терпко пахнущее вино.       — Думаю, нам тогда стоит отправляться одновременно с ними или немного позже. На дорогу у нас уйдёт несколько дней, а если до Грейджоя дойдут слухи о помощи короны, он может рискнуть и напасть на Утёс Кастерли и Ланниспорт раньше, чем в наших расчётах. Флот, отряд и драконы — это, конечно, хорошо, но хватит пока что и чего-то одного.       Значит, неделя или две. Надо будет собраться и самому — Песня, доспех… Нужно снова его подогнать, под нынешнюю фигуру. Кинжал? Лучше все три. Лук и стрелы с драконом бесполезны — огонь куда страшнее. Стоит ли брать щит? На Ступенях он не раз его спасал, но на Железных островах бывать на земле, в самой гуще боя, они будут пореже…       — Эймонд?       Голос Люцериса отвлёк его от размышлений о том, брать ли новые ножны — более приятные глазу и руке, но чуть иначе цеплявшиеся к поясу и оттого непривычно оттягивающие его вбок. Эймонд мысленно себе кивнул — всё же лучше старые, они ещё крепки, а он едет туда не красоваться, — и удостоил мальчишку выжидающим взглядом.       — Может, стоит взять с собой кого-то из наших мейстеров? Того, кто знает… твои особенности. Нам предстоит провести там немало времени.       А ему может потребоваться человек, хоть что-то знающий о его природе. Отродья жаль не было, но до той поры, пока оно сидит в его теле, его нездоровье повлечёт за собой и проблемы для самого нерадивого родителя.       Отродье словно почуяло мысли о себе и вновь завозилось внутри, словно хотело сказать: да, да, корми меня, питай меня, заботься обо мне — иначе подыхать мы будем вместе. Эймонд бы с радостью разорвал бы себе живот и вытащил его оттуда, чтобы высказать ему в лицо всё то, что накипело внутри, но, увы, в его силах было только опустить руку поверх одежд.       — Можно, — нехотя согласился он, и Рейнира одобрительно дрогнула ресницами. — На твоё усмотрение, сестра.       Альфард был их человеком, но основным местом его пребывания всё же был Хайтауэр, да и об Эймонде он знал совсем мало, Орвиль нёс службу перед обеими королевами, зато знания Герардиса были куда обширнее. Эймонда одинаково устраивали и не устраивали все трое, так что окончательный выбор был не столь важен. Пусть сестра почувствует себя важной.       — Тогда мы обсудим с ними, — кивнула Рейнира, медленно вращая перстень на указательном пальце — старомодный, с густо-медным янтарём. — И я сообщу тебе. Ещё я хотела обсудить с вами…       Разговор лился дальше, неторопливый и вязкий, как липкая патока, стекающая по языку. Эймонд наконец отогрелся, и от сухого тепла, стоявшего в комнате, тяжёлого аромата пряностей и мягкого голоса сестры, рассуждающей о снаряжении, его начало клонить в сон. Трещали дрова, рассыпая огненные искры, и в дымных грёзах, навеянных их песней, он видел сходящиеся корабли, с грохотом вгрызающиеся в бока друг друга, с пламенем, лижущим мачты и рваные паруса. В лицо ударил холодный ветер, до того просоленный, что начинало горчить на корне языка, разметал волосы вокруг головы и…       Это было похоже на удар. Несильный, конечно, от Эйгона и то доставалось больнее, пока тот пользовался тем, что вырос куда раньше, но впервые Эймонда ударили не снаружи, а изнутри.       — Что-то не так? Эймонд, ты плохо себя чувствуешь?       Встревоженный голос Рейниры доносился откуда-то издалека, эхом собственного вскрика, зато Люцерис разве что не ткнулся в него носом — метнулся с другого конца дивана с такой скоростью, что протащил за собой наброшенное на него покрывало. Эймонд нетерпеливо отпихнул его, но левую руку всё так же держал на животе, всё ещё надеясь, что это было частью его лёгкой, как дымная взвесь, дрёмы.       Отродье тут же поспешило его разочаровать — коротко и настойчиво ткнулось ещё раз, прямо под ладонь, и от этого странного, распирающего чувства по спине пробежали мурашки.       Оно двигалось в нём. Отрастило ноги и руки, и глаза, и рот, и нос, и было скреплено с его телом пуповиной, пило кровь его, питалось им — нагло и бесцеремонно.       Эймонд вжал пальцы до боли в промявшейся плоти — пусть оно утихнет, сожмётся в комок где-то внутри, испугавшись его гнева, и больше не будет напоминать о себе так явно!.. Он до звона в теле вслушался в себя — ток крови, шумное дыхание, но отродье, вроде, успокоилось, и под рукой воцарился штиль.       — Тебе стало больно? — не дал забыть о себе Люцерис, нависнув сверху: одна рука вцепилась в спинку дивана, вторая — в подлокотник. — Позвать мейстера?       — Нет!       Эймонд отбросил его руки — тот отпрянул, продолжая тревожно ломать брови, — и встал, кривя лицо от боли в пояснице. В узком зеркале он заметил свой силуэт, до боли знакомый — точно так же уперев руку в пояс, часто стояла Хелейна, когда близнецы бушевали в её чреве, — и во рту стало горько, точно он глотнул дыма. Вот теперь он и может разделить её тяготы, как мечталось когда-то, но ведь он никогда не думал, что поймёт сестру именно так.       — Эймонд, — настойчиво позвала его Рейнира. — Что случилось? Ты заставляешь нас волноваться.       Давила из себя заботливость, прямо воплощение Матери! И не забывала при этом угрожать. Не знала других способов убедить кого-то — одни сладкие слова или угрозы под ними же.       — Всё в порядке. — За спиной всё так же тревожно дышала тишина, так что пришлось добавить. — Просто оно… меня пнуло.       Теперь тишина дышала чуть иначе, будто боялась спугнуть чей-то сон.       — Дитя? — осторожно спросил Люцерис и шагнул ближе — подошва его сапог глухо ударила о ковёр.       Эймонд кивнул, коротко и дёргано, и завившиеся от влаги волосы защекотали шею. Тяжёлый грохот сердцебиения, едва не рвавший его жилы, затихал, и сейчас он уже и сам не совсем понимал, отчего так встревожился. Отродье и до этого немо напоминало о себе, даже когда сидело в нём размером с таракана, и сам он знал, что рано или поздно оно начнёт шевелиться. Просто…       — Я задремал и не ожидал, — произнёс он вслух. — Прежде оно так сильно не двигалось, и я оказался не готов.       На стенах плясали тени. Где-то на границе видимого Деймон с удивительной для него вдумчивостью покачал головой и оглянулся вбок — к жене?       — Понимаю, — мягко отозвалась та. — Когда со мной это случилось впервые, я и сама испугалась… Первая моя беременность меня страшила больше, чем радовала, и до той поры, пока Джейса не приложили к моей груди сразу после того, как он покинул моё тело, я никак не могла принять то, кем теперь стала. Но как только я его увидела… — она вздохнула, и в её вздохе было столько нежности и безбрежной любви, что тянуло в сердце. — Это надо почувствовать самому, слова всегда остаются лишь словами, мне они не помогли. И… Можешь идти, Эймонд. Мы обсудили те вопросы, где требовалось непременно твоё участие, так что можешь отдохнуть.       Как и следовало ожидать, чутче и доброжелательнее всего Рейнира была именно тогда, когда дело доходило до детей и родительства. Такая предсказуемая. Эймонд наскоро попрощался — Деймон лишь пожал плечами, зато Люцерис развернулся всем телом и тревожным взглядом проводил его до самых дверей, так настойчиво, что между лопаток начинало зудеть, словно там прорезались крылья.

***

      Жаль, что купальни нельзя было перенести выше. Конечно, можно дать указание, чтобы слуги натаскали воды и наверх, но она безнадёжно остывала по дороге, зато здесь — обжигала кожу, как жидкий огонь. Покидать её не хотелось — только лежать и дальше, окутанным белёсым паром, но его ждали дела.       Капли упали на каменные плиты, пятная его, словно звериную шкуру. Собственное тело в полутёмной комнате казалось до мертвенности бледным, и только синеватый рисунок вен расцвечивал белую кожу. На животе они виднелись особенно ярко — паутиной оплели нижнюю его половину, разглядеть которую получалось только как следует изогнувшись. От одной мысли, что отродье вырастет ещё сильнее — мейстеры обещали ещё несколько лун, — и раздует живот, как переспелую кровавую дыню, стыло в груди.       Эймонд облачился в домашние одежды, менее роскошные, не стесняющего движения покроя, и слуги сноровисто подставили под ноги обувь. Волосы тяжёлой волной легли сзади, выпрямившиеся под влажноватой тяжестью, и Эймонд сам взял бутыль с заморским, сладко пахнущим маслом, нанёс на щётку и провёл ею по прядям. Такое занятие всегда успокаивало — размеренное движение, ненавязчивый аромат и тишина.       Когда он покинул купальни, серая хмарь за окнами сменилась чернильной темнотой. В погожие дни Эймонд без труда мог разглядеть огни на стенах Красного Замка, факелы в руках стражников, но этим вечером пробиться сквозь дождь не смогли даже они, и казалось, что мира за стенами Твердыни не осталось вовсе, и всё утонуло в непроглядном мраке. Эймонд содрогнулся и пошёл быстрее.       Мрака ему хватало и в левом глазу.       В его покоях света было не сильно больше — высокое пламя в камине и свечи у кровати и письменного стола, бросающие на пол длинные извилистые тени. Люцерис, замерший в своём излюбленном кресле, казался одной из них — вращал в пальцах фигурку дракона, вырезанного из белого камня, и даже не поднял головы, когда Эймонд отворил двери.       — Зачем ты здесь?       Третий раз за день — слишком много. Тревоги Люцериса заставляли множиться и свои, будто Эймонду было их мало, а по лицу мальчишки читалось яснее некуда, что привело его в покои супруга отнюдь не низменное желание. Лоб прорезала глубокая складка от сведённых бровей, а пальцы беспокойно гладили каменные крылья.       — Хотел обсудить с тобой то, как лучше действовать на Железных островах, — его голос глухо упал вниз, будто прибитый дождём. — Дядя Деймон хочет отправиться прямиком на Светлый, говорит, на нашей стороне будет неожиданность.       — Почему нет? — На Ступенях у них получилось провернуть похожий приём удачно.       — Слишком опасно, тебе не кажется? Железнорождённые — не какой-то сброд, а Красный Кракен, каким бы безумцем не казался со стороны, должен готовиться к нашему появлению. Почему бы сперва не отвоевать Гибельную крепость?       — И как ты собрался её удерживать? Дракона у нас три, но оборонять замок должны люди, а нас тоже будет только трое. — Люцерис упрямо прятал глаза, и невыносимо хотелось потянуть его за волосы, чтобы увидеть, что он прячет в них. — Вот уж не ожидал, что ты мало того что такой трус, так ещё и идиот.       Тот слабо усмехнулся и сжал дракона в кулаке, даже пальцы от натуги побелели.       — Ты и правда совсем как он. Почему все вы считаете осторожность трусостью?       — Потому что врать ты не умеешь, — Эймонд встал перед ним — сорочка облепила влажную кожу и даже на слабом свету от свечей слегка просвечивала, не столь скрывая, сколь подчёркивая тугую округлость живота. — До того дня, как ты узнал о своём отродье, ты куда охотнее рисковал моей жизнью.       Люцерис поднял и тут же опустил взгляд опять — прежде ему не случалось быть к его животу так близко, и теперь он судорожно стиснул в руках фигурку. Та не выдержала, треснула с жалобным хрустом — отдельно почти всё тельце, отдельно крылья, задние лапы и хвост. Не жаль, Эйгон оставил ещё с полсотни своих поделок.       — Я не отрицаю, что теперь волнуюсь о твоей сохранности больше, — выдавил он с такой неохотой, будто Эймонд грозил ему кинжалом, а не раздувшимся чревом. — Но я не хочу и того, чтобы пострадал дядя Деймон, а он нередко слишком безрассуден. И не хочу сам оставить этот мир слишком рано. Можешь звать это трусостью, но раз вы оба теряете голову от своей отваги, то я согласен зваться трусом — должен же кто-то вас уравновесить.       Он склонил голову ниже, обнажая загривок, бледным треугольником разделяющий копну тёмных кудрей и воротник чёрного с золотом дублета. Обломки фигурки в его руках всё пытались склеиться обратно, но раз за разом соскальзывали, тускло мерцая молочно-белыми сколами.       — От меня-то ты чего хочешь, раз притащился?       — Надеялся, смогу убедить тебя, что моё предложение благоразумнее, а вдвоём мы уговорим дядю. Но вы же оба упрямее баранов — кому-то из вас впору было бы оседлать Овцекрада.       — А не тебе? Сколько раз я велел тебе не лезть ко мне со своей заботой?       Люцерис наконец поднял голову, одним резким, порывистым движением. Задавленная злость окрасила его щёки неровными красными пятнами — вот-вот загорится.       — Я забочусь о тебе не больше, чем о другом члене нашей семьи. Мы летим втроём — не к дяде же мне идти с этим. Даже ты, — недовольно повёл он плечами, — разумнее него.       Ну да, причина лишь в этом — будто Эймонд не видит, как Люцерис на него смотрит. От такой бесхитростной лжи хотелось отхлестать его по лицу — пусть уж весь будет пунцовым, заодно и врать прекратит… Но поступить так — расписаться в том, что всё заметил и понял, и после этого делать вид, что их связывает лишь отродье и покойный король, повязавший их кровью, уже не получится.       Проклятый бастард, считающий, что его щенячьи взгляды никто не замечает, — да Эймонд и с одним глазом видел больше, чем тот с двумя.       — Для меня важно лишь то, чтобы мы поскорее вылетели. — Он двинулся к застеленной кровати — быть может, Люцерис поймёт намёк и оставит его уже наконец, чтобы можно было вытянуться под согревающей тяжестью одеяла и до рассвета забыть обо всех тревогах. — Куда именно — решайте между собой сами, меня устроит любой исход, лишь бы поскорее заняться настоящим делом, а не разговорами.       Тщетные надежды. Люцерис лёгкой поступью нагнал его — забежал спереди, отрезая путь к постели.       — Если ты поможешь мне уговорить дядю — я упрошу маму, чтобы она позволила нам вылететь вперёд отряда, — торопливо бросил он свой последний и самый весомый довод. — Мы ведь всегда можем убедить её, что слухи о королевской помощи могут вынудить Грейджоя выдвинуться пораньше, пока ни флот, ни наземная армия не добрались до Западных Земель, а значит, лучше отправиться пораньше и нам — против трёх драконов он выйти так скоро не рискнёт.       Губы у него попытались сложиться в слабое подобие улыбки, но в глазах холодный расчёт всё сильнее тонул в чём-то жарком, жгущем рот. Или это огоньки свечей так причудливо отразились в непроглядно-тёмной, сосущей пустоте его зрачков, оставивших от радужки только отливавшие рыжим кольца, что Эймонд лишь видел в нём то, что ожидал увидеть…       А с чего бы кстати? Не так уж мало света было в комнате, чтобы глаза пили его так жадно. Эймонд вдохнул поглубже, всмотрелся в Люцериса внимательнее — прилипшие к бледному лбу и шее пряди, пересохшие губы, мечущийся, беспокойный взгляд. Воздух пах пеплом, горьковатым дымом и травой — служанки заботливо перекладывали одежду и постель тряпичными мешочками с высушенной мятой, лавандой и ромашкой, — и привычный запах самого Люцериса сливался с ними воедино, оттого Эймонд и не сразу заметил его силу. Не сразу понял, что в нём разгорался совсем не гнев.       От осознания занемело во рту, и Эймонд так и не смог ответить — лишь смотрел на него в упор, не в силах поверить, что ему хватило нескольких минут наедине, чтобы распалиться так сильно.       Хуже всего было то, что и самому Эймонду оказалось достаточно и того меньше — в груди, внизу живота, в паху так сильно дохну́ло жаром, что закружилась голова, и пришлось прикусить щёку, чтобы вернуть себя в чувство.       Неужели он сам был не лучше этого бастарда? Неужели всё это — грязное, порочное, пахнущее терпким потом, раздавленной хвоёй и горьким дымом, — имеет над ним силу не меньшую, чем над теми, кто рождён от греха и разврата?       — Что скажешь? — не унимался Люцерис, словно это не он сейчас тоже боролся с собственной плотью, и от того, с какой лёгкостью у него получалась не обращать на это внимание, у Эймонда закипело в груди — как смел он столь безропотно принимать своё желание?       Укусить бы его, чтобы вскрикнул. За вертлявое ухо, за переносицу, за подживший шрам на губе, искусать всю шею, плечи и бока до кровоподтёков и воплей.       Эймонд видел однажды девушку, над которой надругались несколько золотых плащей, — в разорванном платье и спутанными чёрными волосами, с красным и опухшим от рыданий лицом, всю в чернеющих синяках и кровью между тощих бледных ног. Посудомойка? Прачка? Уже и не вспомнится, сколько лет назад это было: пять, шесть? Мама тогда торопливо притянула к себе Хелейну, уткнула её лицом к себе в шею и крикнула, чтобы девушку увели к мейстеру, а не таскали на виду у всего двора. И её потащили — брезгливо схватили за тонкое запястье и потащили, хромающую и стонущую от боли. В памяти так и осталась её неловкая походка, с ноги на ногу, как у домашней утки, и испещрённое синяками тело в прорехах порванного платья.       Сделать бы Люцериса таким — пусть увидит, какой на самом деле бывает похоть. Не безумие под ночным небом, а боль в истёрзанном чужим желанием теле.       — Эймонд?       Он словно что-то заподозрил, склонил голову чуть вбок привычным движением и сощурился, превращая глаза в два чернильных росчерка на лице. Язык его нервно и коротко лизнул нижнюю губу, задевая шрам, — и Эймонд принял решение.       Он толкнул его в грудь ещё раз, теперь сильнее, обеими руками. Окажись позади пол или земля, Люцерис, может быть, и устоял бы, сделал несколько неловких шагов назад и восстановил равновесие, но под колени ударила кровать, и он, нелепо взмахнув руками, упал на расшитое птицами покрывало.       — Что ты делаешь? — тут же порывисто вскинулся он на локтях, пытаясь встать, но Эймонд его опередил — упёрся раскрытой ладонью в тяжело вздымавшуюся грудь, не давая подняться. Сердце ударило под руку, сильно и гулко.       — Ты же сам этого хотел. — Люцерис сдвинул брови в непонимании, вряд ли искреннем, скорее уж он просто хотел скрывать свои желания до последнего, но этой милости Эймонд его лишил.       Рука скользнула ниже, вдоль золотых пуговиц дублета, украшенных тонкой резьбой, — с каким же дробным звоном они разлетятся по комнате, стоит только рвануть как следует, — к поясу домашних штанов из тонкой оленьей кожи, мягких, совсем не давящих — оттого они совсем не помогали скрыть того, что Люцерис чувствовал. Плоть, укрытая тканью, жарко легла под ладонь, и мальчишка вздрогнул, попытался отползти в сторону, вывернуться, но Эймонд мстительно сжал пальцы сильнее.       — Что ты делаешь? — взвился Люцерис, силясь отбросить сжавшую его грешную плоть руку, но он лежал слишком неудобно, а Эймонд — пока что — был сильнее.       — А ты разве не этого хотел? — увы, через штаны не получилось бы оцарапать Люцериса ногтями, но ему и без того явно было больно и неудобно — так испуганно закусил губу, что та побелела. — Иначе почему твоя плоть стала таковой?       — Я к тебе и пальцем не прикоснулся! — он стал вырываться яростнее, упёрся острыми коленями в бёдра, и пришлось сесть на них, вжать мальчишку в постель своим весом — и угрожая животом, который тот с крайней очевидностью боялся задеть. — И что такого в том, чтобы желать своего мужа? Даже Семеро не считают это грехом!       — Я считаю это грехом! — оторвать бы его вовсе, как он уже грозился когда-то. — Один раз ты уже воспользовался моим телом и моей слабостью, не смей даже мечтать, что я позволю тебе это ещё раз!       — Попробуй мне запрети! — отчаявшись столкнуть Эймонда с себя, Люцерис, эта нечестивая, не гнушающаяся грязных методов свинья, мстительно схватил его за волосы, рассыпавшиеся из неряшливого узла, собранного после купания, и притянул к себе. — Считаешь, можешь указывать мне даже в том, что мне думать? — глаза у него горели каким-то остервенелым безумием, и на короткий миг это даже испугало его. — Выкинь эти мысли из своей тупой головы — знал бы ты, что я делаю с тобой, когда остаюсь в одино…       — Заткнись!       Пощёчина — оружие женщины, не мужчины, но кулак бы оставил на его лице слишком заметные следы, а этого Эймонду не было нужно. Щека сперва побледнела как бумажная, а потом так же стремительно налилась алым. Голова Люцериса мотнулась в сторону, как игрушечная, и он судорожно сглотнул — кадык в сбившемся воротнике шевельнулся вверх-вниз. Укусить его хотелось так сильно, что пересохший рот наполнила слюна.       — Не нравится слышать правду? — он так и лежал, отвернувшись, пламенея ударенной щекой, и голос его звучал глухо и зло. — Так любишь винить мою мать в том, что она, скрывая истину, не стесняется применять силу, а сам делаешь точно так же?       Как же. Рейнира скрывала свой порочный секрет, последствия своего распутства, а Люцерис… всего лишь нёс чушь.       "Знал бы ты, что я делаю" — о, Эймонд прекрасно знал, какие грязные мысли могли прятаться за этими невинными глазами. Должно быть, только и думал о том, чтобы взять его как женщину, бросить на спину и, раздвинув ноги, гнаться меж ними за своим удовольствием.       Но ведь Эймонд и сам был мужчиной — и он сам мог бы поступить так с Люцерисом, раз уж тот так сильно хотел на его ложе.       — И какую истину я, по-твоему, скрываю?       Мальчишка наконец перестал вырываться и замер под ним, тяжело дыша и пряча глаза под упавшими на лицо волосами. Эймонд отпустил его член, не обращая внимания на вырвавшийся у него вздох облегчения, но вместо того, чтобы взяться за кинжал, как, должно быть, боялся Люцерис, опустил руки на пояс чужих штанов, забравшись под сбившийся подол дублета.       — Что тебе этого хочется не меньше, чем мне, — запальчиво бросил мальчишка, не заметив этого. — Ты, вообще-то, на мне сидишь, и я всё чувствую.       Здесь он был прав. Живот тянул Эймонда вперёд, и его собственная воспрявшая плоть упиралась Люцерису в напряжённые бёдра, и пока тот ёрзал, пытаясь вырваться, то заодно и потирался о него, усиливая разгорающийся в теле жар. В другой бы момент Эймонд попытался бы скрыть от Люцериса, какое сильное желание он вызывает в нём своими невеликими прелестями, но раз уж тот так старательно напрашивался…       — А ты против? — спросил он, подцепив его пальцами за подбородок, чтобы развернуть к себе.       Теперь Люцерис и впрямь казался безумцем — под спутанными кудрями блестели потемневшие глаза, а за сухими обветренными губами влажно мелькнул язык. Щёки раскраснелись так, что никто бы так сразу и не сказал, которая удостоилась пощёчины, и Эймонд, не выдержав, коснулся обеих. Как он и думал — та, что оказалась под правой рукой, была горячее.       — Как я могу быть против? — Люцерис с деланной раскованностью раскинул руки, точно отдавался ему на милость. — Что может быть естественнее, чем желать провести ночь со своим супругом!       Ну раз он так хочет…       Эймонд не отрывал от него взгляда, пока расстёгивал пуговицы дублета. Мальчишка, конечно, храбрился, пряча за бравадой растерянность — грудь под руками ходила вверх-вниз морской волной, а тонкий шёлк нижней сорочки взмок от пота и лип к телу. Когда Эймонд откинул в сторону полы дублета, Люцерис вздрогнул, будто всё же хотел вывернуться, но замер под упавшей на шею рукой и послушно лёг обратно.       Да, Эймонд помнил — быть послушным он умел.       Кожа под сорочкой казалась на удивление светлой. Наверное, дело было всё-таки в том, что Эймонд уже давно не видел Люцериса при свечах, а солнце золотило его тело до смугловатых оттенков. Шея, нервно ходящий кадык, ямка между ключиц, уязвимая и сладкая, напряжённые под ладонью мышцы груди, живота… Полы одежды лежали по обе стороны от тела, точно оторванные крылья бабочки, и Эймонду с неохотой пришлось признать, что открывшийся вид ему нравился. Люцерис, должно быть, тоже это почувствовал, раз возымел глупость опустить руки на его бёдра. Пришлось хлопнуть его по другой щеке — пусть не забывает про своё место, да и разве так не гармоничнее?       Руки Люцерис убрал, но задышал ещё тяжелее. Даже ничего не сказал, а потом и вовсе прикрыл глаза, только ломаными движениями выскальзывал из своих одежд, обнажая окрепшие руки, твёрдые до каменности бёдра и воспрявший член. Хотелось бы посмеяться от его нетерпения, но собственные руки выдавали Эймонда с головой, дрожа от суматошной спешки, пока сдирали с него все тряпки до последней.       Пусть даже не смеет быть одетым, пока лежит в его постели. Сам Эймонд раздеваться не стал, и Люцериса это, видимо, смутило, когда он рискнул открыть глаза.       — А ты?.. — он неловко махнул рукой, не решаясь протянуться к пуговицам и завязкам его одеяний.       Теперь это было правильно. Бастард лежал голый, уязвимый, и Эймонд хотел бы сказать, что ещё и жалкий, но жалким Люцерис не выглядел точно. Нагота шла ему больше этих полудетских одёжек, хоть ты порви их все, чтобы он носил что-то более подобающее.       — Зачем мне раздеваться? — Эймонд вскинул бровь над здоровым глазом — непонимание на лице Люцериса делало собственное возбуждение ещё жарче.       Когда же до него дойдёт?       — Но мы же хотели… — начал он неловко — и куда только делась его недавняя смелость? — Как мы будем?       — Будем что?       Он стушевался окончательно.       — Близость, — всё же выдавил он. — Я же должен овладеть тобой…       — Ты?       Люцерис приподнялся на локтях, напряжённо хмуря лоб — и через мгновение округлил глаза так сильно, что Эймонд не выдержал и громко, довольно рассмеялся.       — С чего ты взял, что я захочу это? — он брезгливо задел тыльной стороной ладони его член, горячий и влажный. — Я распробовал его ещё в прошлый раз.       — Не помню, чтобы ты жаловался!       Как ни странно, вырваться снова он не пытался, только бестолково захлопал ресницами. Его замешательство и грело душу, и раздражало — должен же он был уже начать что-то делать. Эймонд щёлкнул по всё ещё вздыбленному, несмотря на растерянность Люцериса, члену, но мальчишка только недовольно втянул воздух.       Как же это было мерзко. Эймонд отёр руку о брошенную в сторону сорочку, но пальцы будто так и остались липкими, выпачканными в его влаге. И всё же багровая, горячая даже на вид плоть притягивала к себе взгляд — впрочем, как и любая грязь. Кто-то любит смотреть на кровавые кулачные бои на задворках Блошиного конца, кто-то — на бьющуюся в предсмертных судорогах подстреленную дичь, кто-то — на трущихся друг о друга тяжёлыми грудями шлюх на Шёлковой. Грязь привлекает своей неправильностью, напоминает о собственном несовершенстве — успокаивает заверениями в том, что грязь творится повсюду, так почему бы не оставить ей уголок в своей душе?       Гнать бы эти мысли куда подальше. Эймонд почти с ненавистью оглядел этот мерзкий, истекающий грешной влагой отросток, но, увы, со своим телом поделать ничего не смог.       Попробовать бы на вкус. Лизнуть. Пропустить внутрь, чтобы заболели уголки губ, а во рту стало тесно и мокро. В прошлый раз Люцерис всё это проделал, и ему понравилось, да ещё и полез языком в…       Эймонд прикусил нижнюю губу, сильно, до выступивших капелек крови, но унять свои же мысли это не помогло. Язык Люцериса между ягодиц, настойчивый и юркий, его пальцы, вдавленные внутрь по самые костяшки, и…       Он ведь бывал с женщинами, всего несколько раз, но бывал, так почему мысли о них не будили в нем такого огня, как одна жалкая ночь с неопытным мальчишкой? Неужели теперь любое удовольствие будет для него связано лишь с такой, неправильной близостью?..       Ну уж нет. Эймонд решительно встал с кровати, придержав уже многажды проклятый живот. Люцерис так и лежал сломанной куклой, не решаясь даже шевельнуться, и Эймонд одним резким, несдержанным движением подтянул его к себе, ухватившись под колени. Тот наконец ожил, свёл ноги точно испуганная девица, приподнялся на руках — страх на его лице мешался с вожделением, — но тут же замер снова.       — Помнится, ты говорил, что нет ничего естественнее, чем желать провести ночь со своим супругом? — Эймонд мягко хлопнул его по бедру. — Ну так вот, твой супруг желает. Раздвигай ноги.       Давай, мысленно сказал он, глядя на его широко распахнутые глаза и жадно втягивающий воздух рот.       Испугайся. Попытайся сбежать. Закричи и начни отбиваться — и я схвачу тебя, переверну на живот, вжав грудью в постель, и возьму как самую дешёвую шлюху из Блошиного конца.       Чего тогда будут стоить его слова о естественности желания?       Несколько невозможно долгих мгновений Люцерис смотрел ему в глаз, стиснув зубы с такой силой, что, казалось, они вот-вот раскрошатся в мелкую пыль. Потом его веки опустились — тело не обмякло, но перестало звенеть от напряжения, и даже дыхание будто стало спокойнее. Стиснутые колени дрогнули напоследок и медленно разошлись в стороны, открывая внутреннюю сторону бёдер, уязвимо-нежную, впалый живот, вздыбленную плоть — и, конечно же, мягкую округлость ягодиц.       Люцерис развёл ноги широко, словно вообще не испытывал смущения. Так странно: то он краснел от одних коротких, пусть и пылких взглядов, то ложился перед мужчиной с уверенностью прожжённой шлюхи.       А может, не такой уж и неопытный? Он ведь провёл целую луну в Пентосе, а нравы там свободнее, чем дома. Ложился там под моряков, подумал Эймонд остервенело, под богатеньких магистров и нищих наёмников. Рождённое от греха создание дорвалось до возможности вкусить порок в полной мере, зачем бы ему себя сдерживать?       Люцерис не прятал больше взгляда, так и смотрел из-под упавших на глаза волос, проводя в небрежной ласке ладонями по обнажённому телу.       — Разве смею я отказать своему супругу? — спросил он тихо, не тая вызова в голосе. — Приступай, муж мой.       Больше всего Эймонду было ненавистно то, что приступить ему хотелось так сильно, что даже мысли о возможных развлечениях Люцериса с другими мужчинами и его нарочитая открытость вызывали не отвращение, как это бывало с продажными девицами, а лишь большее желание вжаться между его ног, задрать их повыше и взять его так, чтобы он и думать позабыл о чём-либо ещё.       Зря он об этом подумал. Вожделение ударило в голову так сильно, что понадобилось ещё несколько глубоких вдохов, чтобы вернуть мыслям если не трезвость, то хотя бы некоторую разумность.       — Ты не аногар, — наконец вспомнил он, склонившись вперёд и коснувшись кончиками пальцев Люцериса между ног, у расходящихся полукружиями ягодиц. — И не женщина. Мне будет неудобно тебя брать так.       Он равнодушно пожал плечами, и острые ключицы шевельнулись под кожей лёгким крылатым движением, но лежавшие на животе пальцы коротко дёрнулись в подавленном страхе.       А может, он и не заслужил ничего, что могло бы облегчить проникновение.       Противоестественная близость, та, которая случается на простынях лишь ради удовлетворения плотских желаний мужчины, а не ради зачатия, — к чему ей вообще быть приятной? Можно подумать, шлюхи наслаждаются тем, как их берут. Или даже жёны, когда мужья зовут их на ложе из чистой прихоти. Чем Люцерис был лучше Хелейны или мамы?       Эймонд неторопливо ослабил пояс своих штанов, позволил упасть им на бёдра. Было приятно освободиться от сдавливающих тканей — но как приятно было бы вдавиться в тесно сжатый проход!.. Прежде ему не случалось пробовать женщину так, но многим мужчинам, как он слышал, нравилось — и Люцерис не жаловался тоже. Настала пора и Эймонду узнать, каково оно окажется с противоположной стороны.       Оказалось оно больновато. Люцерис запрокинул голову назад, напряжённо сводя плечи, и снизу он, несмотря на всю свою дерзость, уступать не собирался. Его тело всё так же манило своим жаром, но узость и сухость совсем не позволяли плоти проникнуть внутрь. Удовольствия в этом было мало не то что Люцерису — самому Эймонду.       Так дело не пойдёт.       Сундучок так и прятался в самом укромном углу покоев, и кованая крышка покрылась пылью. Эймонд не дозволял слугам его трогать, ещё не хватало, чтобы они увидели содержимое, так что наскоро обтёр его краем рукава и открыл замок. Пузырёк, бросавший густые блики, лежал там же, и Эймонд наскоро откупорил его и вдохнул аромат. Пахло всё так же, сладковато-нездешне, и он вернулся к Люцерису, который так и не свёл развратно раскинутых ног и мрачно глядел в потолок. Ни дать ни взять непокорная жёнушка.       — Дай руку.       Масло полилось на подставленные пальцы щедро, стекло по руке вниз, закапав на бёдра. Люцерис поморщился — ну да, прохладное — и на пробу погладил себя.       — Скользко, — будто удивился он, водя влажными пальцами по коже.       — Не отвлекайся. — Эймонд толкнул его под колено, усаживаясь на край кровати. Он не собирался пропускать ни единого мгновения того, как Люцерис будет раскрываться перед ним, и собственное нетерпение клокотало внизу раздутого живота. — Я хочу взять тебя до того, как догорят свечи.       — Нет сил ждать? — он хмыкнул подрагивающими губами, но выгнулся, подбирая под себя покрывало неряшливым комом, и приподнял бёдра над постелью. — Можешь помочь тогда. В тот раз я тебе помог.       — Я не ты, — ощерился Эймонд, но, сглотнув, перевёл взгляд с багровой покачивающейся плоти ниже.       Не то чтобы стало сильно лучше. Сжавший настойчивые пальцы вход растягивался до покрасневших краёв, и Люцерис беспокойно ёрзал, пытаясь понять, как бы ещё ему толкнуть ими, чтобы сделать себе хорошо. Пока выходило не очень, он только бестолково возился между своих ног, то забывчиво зажимаясь, то тут же расслабляясь.       — Странно, — Эймонд опустил ладонь на внутреннюю сторону его бедра и надавил, заставив раздвинуть ноги чуть шире. — В прошлый раз ты освоился быстрее.       — В прошлый раз я лишь помогал, — фыркнул тот, кривя губы. — К тому же, ещё и своим ртом. Готов поспорить, твой окажется не хуже.       Вот ещё. Лезть языком в такое срамное место. Неудивительно, что Люцерису это понравилось — грязь тянется к грязи, — но как ему вообще в голову пришло, что Эймонд согласится прижиматься к этой… этой… дырке своим ртом, лизать её и целовать, точно губы любимой девы?..       Мерзко. Отвратительно.       Люцериса неожиданно разобрал смех, на редкость невесёлый.       — Смотришь так, — прошептал он, проворачивая пальцы внутри себя. — Тебе самому-то не смешно?       — Разве что от твоей нелепости.       — В самом деле? — Люцерис уронил голову набок, и его пытливый взгляд жёг лицо. — Я хотя бы могу честно сказать, что мысль о твоём вкусе на моём языке лишает меня разума. А у тебя разве что слюна со рта не капает — и ты всё равно боишься признать, что я тебе нравлюсь.       — Нравишься?       Эймонд навис над ним. Заглянул в глубокие, пылающие злой страстью глаза. Люцерис только выгнул шею, расправил плечи, жадно вдохнул, отчего его грудь волнующе качнулась, и облизнул покрасневшие губы, точно пытался выставиться попривлекательнее. Шлюха. Вот и вся красота, которая в нём была, ни утончённости, ни приличия.       — Ничем не лучше девок с Шёлковой улицы, — сказал он прямо в это упрямое, ненавистное лицо и повторил рвущееся из мыслей слово вслух: — Шлюха. Мясо.       Но это порочное существо под ним, жаркое, лишённое плавных женских очертаний, уже однажды начинившее его своим семенем, — и при всём этом желанное до сорванного дыхания, — вместо того, чтобы с горечью скривить рот, только рассмеялось громче.       — Определился бы, — сказал он и отнял руки от растянутого входа, подставляясь под Эймонда всем своим мокрым от пота телом. — Жена тебе нужна или шлюха.       — В твоём случае разницы нет.       Сейчас, когда он был влажен и раскрыт, терпеть стало и вовсе невыносимо. Эймонд подхватил Люцериса под колено, притягивая к себе, и тот с ленивой покорностью проехался по кровати. Покрывало под его спиной собралось ещё выше, но лежал он так, словно оно ему вовсе не мешало, — только небрежно шевельнул бёдрами.       — И правда, — хмыкнул Люцерис куда-то в потолок. — Какая разница, кто я тебе в постели, если мы оба знаем, что на самом деле я тебе муж!..       Резкий болезненный стон наконец оборвал его бессмысленные слова — быть с ним аккуратным и дальше не осталось ни малейшего желания. Давно надо было так сделать — Люцерис длинно выдохнул и всё же схватился за постель, измяв простыню скрюченными пальцами. Внутри он сжался почти до боли, терзавшей нежную кожу, но это пока что было терпимо — а ещё головокружительно хорошо, тесно и горячо. Эймонд тяжело опёрся рукой о кровать, опустив ладонь рядом с чужим лицом. Живот немилосердно тянул вперёд, и удерживать равновесие было непросто, его так и норовило завалиться вперёд, подмяв мальчишку под себя, и это…       Это звучало неплохо.       — Не лежи таким бревном, муж, — бросил он Люцерису и опустил вторую руку на его ногу, с наслаждениям вонзая ногти в тонкую белую кожу, тут же расцветившуюся красными полумесяцами. Мышцы под ней немедленно напряглись, но лежал мальчишка неподвижнее каменной скульптуры. — Исполняй супружеский долг.       Люцерис размеренно, глубоко дышал, но подобное спокойствие явно давалось ему непросто. Даже глаза прикрыл и перестал осыпать его ядовитыми словами — каково это, когда тебя насаживают на член, не заботясь о твоём удовольствии? Эймонд уже готов был отстраниться от него, чтобы толкнуться опять, наслаждаясь тем, как тело под ним сопротивляется и уступает вторжению, когда Люцерис всё же нашёл в себе достаточно наглости и с очевидным усилием качнулся навстречу, впиваясь коленями под рёбра.       — Вот так, дядя? — прорычал он сдавленно и отпустил смятую простынь, взамен этого опустив ладони на свою немного опавшую плоть.       Гореть ему во всех семи пеклах разом!.. Эймонд вцепился в его ногу ещё сильнее — остановить это вынимающее душу движение, но Люцерис, набычившись точно на тренировочном поле, упрямился, делал себе больно, и всё лишь бы досадить!       И сделать хорошо.       Как же это было хорошо.       Эймонд не стал ему отвечать — с языка рвалось только сдавленное мычание, и открывать Люцерису то, как быстро он терял от него голову, было бы лишним. Он и без того наглел с неслыханной скоростью.       — Так же тебе хорошо… как было мне… в ту ночь?.. — разливался он, поглаживая себя — и неторопливо двигая своими развратными бёдрами. Боль его не оставила — вряд ли это страсть искажала его лицо и сдавливала грудь, не позволяя говорить в полный голос — но преодолевал он её со своей извечной строптивостью. — Доволен ли ты… любовью своего мужа?       Что за манера — говорить на языке предков на ложе? Эймонд, не выдержав, накрыл рукой болтливый рот, пусть даже для этого пришлось отпустить ногу, и Люцерис не преминул этим воспользоваться, поднялся на стопах, вскидываясь, и всем телом толкнулся навстречу, насадившись так глубоко, что темнело в глазу.       Мерзавец. Так хочет принимать в себя член? Он это получит.       Всё-таки, с женщиной было проще. Их… женское естество располагалось иначе, прямо между ног, и не было необходимости закидывать их ноги на свои плечи, чтобы прижаться бёдрами к покрасневшим ягодицам. Люцерис попытался оскалиться, но стоило только Эймонду толкнуться в него как следует раз, другой, третий, — и он только и смог, что задушено замычать в его ладонь. Даже ласкать себя перестал, зато Эймонд теперь тёрся о его живот — и, конечно, обжигающе-горячую плоть — своим, раздувшимся и тугим. Хотелось бы сказать, что это ощущение вызывало у него лишь отвращение, но Эймонд только нависал над Люцерисом, силясь не растерять дыхания, — и раз за разом входил в доверчиво раскрытое тело, пытаясь нагнать собственное удовольствие.       Люцерис под ним беспокойно возился — пытался вывернуться из-под ладони, водил взмокшими ладонями по плечам Эймонда, и отбивать их уже не было никаких сил. Лёгкие прикосновения, едва заметные через одежду, разжигали внутреннее пламя всё сильнее, и даже хотелось, чтобы они отяжелели, сдавили кожу до синих отметин. А взамен он бы снова раскрасил щёки мальчишки в пунцовый. Люцерису шёл этот цвет — и на строптивом лице, и на встречающих каждое движение с неприличным шлепком ягодицах.       Мальчишка о его мыслях не подозревал — тихо, низко постанывал, жался коленями под рёбра, и это не всегда было приятно. На очередном тычке в бок, Эймонд отодвинул назойливое колено животом, и Люцерис сжался на нём так сильно, что он едва не опозорился слишком быстрым окончанием.       Пришлось остановиться. Перед глазами всё ещё мерцали белые всполохи почти случившегося удовольствия — и стоило обдумать то, как Люцериса вело от одного лишь прикосновения живота, в котором росло отродье его семени.       Затуманенная желанием голова соображала неохотно, и дрожь чужого тела ей совершенно не помогала. Эймонд перехватил пальцы Люцериса, не позволяя им отвлекать его, и тот недовольно заворчал.       — В чём дело? — он обмахнул языком нижнюю губу, потемневшую от частых покусываний. — Тебе не нравится?       Какой он был мокрый. Особенно живот, весь перепачканный влагой, которую источало его мужское естество. На него Эймонд старался не смотреть — иначе пришлось бы бороться ещё и с взявшейся непонятно откуда тягой вылизать его начисто, заставляя сокращаться тугие мышцы, а потом заглотнуть поглубже багровую…       Правы септоны и септы. Стоит лишь раз пойти на поводу у своей плоти, и более её не сдержать. Вторая ночь в одной постели с мужчиной — а Эймонд уже готов был пасть так низко, чтобы ласкать его ртом, пропуская в глотку. Он зажмурился, до заболевших век, — пустая глазница стиснула сапфир, словно даже камень смутила порочность представших пред ним горячечных видений, — и, не дав себе шанса передумать, опустил ладони Люцериса на своё чрево, под широкие подолы одежды, на голую кожу, в смутном осознании того, что этот почти невинный по сравнению с их занятием жест сделает с несдержанным мальчишкой.       — Тут, — сказал Эймонд, не открывая глаза, — сидит твой наследник. Прекрати пинать его своими коленями.       Пальцы отдёрнулись, точно Люцерис прикоснулся не к животу, а к раскалённому металлу, но Эймонд настойчиво вернул их обратно, вжав в натянутую кожу, неспешно погладил себя его ладонями, и вновь толкнулся внутрь.       По крайней мере, теперь дорогой муж не пытался раздавить его. Люцерис нервно вздрагивал, низко и протяжно стонал — и тёрся о нагое распухшее чрево членом. Крепкие ноги то и дело скользили с плеч ниже, и приходилось нетерпеливо закидывать их обратно, складывая Люцериса пополам. Хорошо, что он был пока что по-мальчишечьи гибким, — и плохо одновременно, потому что чем сильнее он складывался под ним, чем ниже Эймонд нависал на наливающихся тяжестью руках, тем ближе было его лицо. Дыхание Люцериса оседало на губах жаркой взвесью, и нестерпимо хотелось разорвать то жалкое расстояние, что разделяло их, и вжаться в его приоткрытый рот, ловя тягучие стоны.       Конечно же, Люцерис не мог этого не заметить, даже отнял руки от живота, чтобы окончательно выпростать волосы Эймонда из разваливающегося узла, и они серебристыми волнами легли по обе стороны от лица. Теперь ничего не отвлекало взора — лишь зыбкое серебряное марево вокруг и чужие руки, запутавшиеся в прядях.       — Посмотри на меня, — прошептал Люцерис, лихорадочно сдёргивая с него повязку. — Посмотри на меня.       Только бы не поцеловать его. Только бы не поцеловать.       Мысль набатом звенела в голове, одинокий просвет посреди заполнившего её дымного полумрака. И, как оно всегда и бывает, чем больше ты пытаешься прогнать что-либо из своей головы, тем ярче оно видится.       Удерживаться на руках уже почти не было сил. Ныла поясница, ныли перенапряжённые бёдра, но отказаться от лихорадочных толчков было ещё труднее, и Эймонд почти всем весом опустился на мальчишку, забившегося под ним пойманной птицей. Хорошо, что ему уже ведом был способ утихомирить его капризы — теперь руки были свободнее, и хватило нескольких размашистых пощёчин, чтобы Люцерис прекратил вырываться.       — Ты!.. — зарычал он, судорожно сжимая его в себе. Голову ошпарило болью — Люцерис потянул его за волосы, едва не расшибив нос подбородком. — Ты!..       Ударить бы его ещё раз! По лицу, в грудь, в уязвимо открытый живот — всё равно куда, лишь бы вот так же заходился рычанием и стискивал своим горячим нутром, не в силах противиться тому, как боль отзывалась в его теле удовольствием. А она отзывалась — трясло Люцериса не только от негодования, судя по закатывающимся глазам.       Какой он был испорченный.       И каким же испорченным он делал Эймонда.       Сложно было назвать это поцелуем — скорее уж грызнёй. Вкус крови — железо и соль — растёкся по языку. Эймонд держался на одних локтях, запустив пальцы в тёмные кудри, и живот неприятно сдавило в крепкой хватке Люцериса, вжавшегося в него всеми конечностями, но оторваться от чужих губ не смог. Раскалённый жар рта, острые кромки зубов, терзающие его нижнюю губу, мокрый шершавый язык — какой-то частью разума Эймонд ещё понимал, как всё это нелепо, что по подбородку течёт слюна, а Люцерис прижимает его голову к себе с такой силой, что ноет изогнутая шея, но…       Но пламя лизало низ живота не хуже, чем в ту далёкую ночь жажды, только теперь это было во сто крат хуже и непоправимее, потому что безумие этой ночи вызвало не наследие его крови, а низкопробнейшая похоть.       Кого он хотел этим наказать? Люцериса, дрожащего под ним, негромко стонущего его имя, пачкающего его живот своим грязным семенем? Или себя — неспособного удержаться от того, чтобы сцеловать с его губ каждый отзвук нахлынувшего удовольствия?       — Эймонд… Эймонд…       Собственное имя казалось незнакомым — молитвой неведомому богу, песней листьев и ветра. В эту ночь удовольствие Люцериса оказалось тихим, и оттого собственный стон прозвучал до постыдного громко.       Как же это было хорошо. Как же это было хорошо.       Как же это было неправильно.       Не хотелось даже поднимать голову. Пусть рассвета не случится, а время замрёт в этой ненастной осенней ночи — как муха в медно-рыжей смоле. Эймонд бы даже согласился пролежать так, уткнувшись лицом в тёмные кудри, пахнущие дымом, свежим потом и дождём, до скончания времён, лишь бы не смотреть больше никому в глаза.       Особенно ему.       Жаль, что он его мнения не разделял.       — Ты тяжёлый.       Что значит тяжесть тела в сравнении с тяжестью совершённого? Люцериса всегда интересовало только это — низкое и плотское, и…       Ладони невесомо легли на плечи, огладили лопатки и осторожно заскользили по спине. Никогда бы в голову не пришло, что могли прикасаться к нему с такой нежностью, ненужной и оскорбительной.       — Можем полежать и так, — голос Люцериса окреп, и он сам зашевелился под ним, пытаясь выпрямить прижатые ноги. — Я только поудобнее лягу, хорошо? У тебя ничего не болит?       Сколько же он говорил. Видят Семеро — когда опять наступит Долгая ночь, и ледяная Стена на Севере рухнет под натиском Белых ходоков, он и их заболтает до смерти.       Встать оказалось всё же проще, чем сперва казалось. Тело Люцериса отпустило его неохотно, и они оба с облегчением выдохнули, стоило им разъединиться. Мышцы тянуло не хуже, чем после долгой тренировки, — мало какая оставляла Эймонда столь же измотанным и ни одна не оставляла его в настолько растрёпанных чувствах.       Показать мальчишке его место. Показать, сколь низменна и противна оголтелая похоть. Взять его как последнюю шлюху, чтобы оставить в конце рыдающим и испуганным.       Люцерис осторожно свёл ноги, поморщился — слишком долго пробыл в одной позе. Поднялся он так же неторопливо, но стоял твёрдо, можно даже сказать, непоколебимо, и даже синяки, испятнавшие его бёдра и поджарые ягодицы, казались не ранами, а причудливыми и-тийскими украшениями.       Вовсе они не сделали из Люцериса жертву его же пороков.       Во рту горчило. Вряд ли дело было в прокушенной, пожалуй, даже разбитой губе — Эймонд коснулся её языком и не очень-то удивился, обнаружив горячую припухлость. Крови было совсем немного — ещё бы, после их лобзаний.       — Тебе не понравилось.       Люцерис стоял прямо перед камином, даже не смущённый своей наготой, и отсветы пламени плясали на его коже ладонями тысячи бесплотных любовников — ласкали гордую шею, плечи, грудь, испачканный белёсым живот и… ниже. Близость словно напитала Люцериса силой, отобрав её взамен у Эймонда, до того насытившимся он выглядел сразу после неё.       — Я думал, ты сам этого хотел, — произнёс он, стирая с себя следы недавней страсти прямо голой рукой. — Но ты недоволен. Я… что-то сделал не так?       Ещё и беспокоился. Терял всю свою дерзость под его взглядом и растерянно опускал руки, прикрывая срам, а ведь только что стоял так, будто для него не было ничего естественнее.       — Уходи.       Люцерис вопрошающе склонил голову набок, и от этого жеста, ставшего привычным до оскомины, почему-то стало горько.       — Эймонд, я…       — Проваливай!       Он отшатнулся, точно Эймонд опять ударил его по лицу, но на этот раз действительно сделал больно. И опять раскрыл рот, и почти хотелось услышать, что ещё он скажет — должно быть, очередную наивную чушь про то, что всё произошедшее нормально и правильно, как в самых умных книгах из королевской библиотеки.       Но он так ничего и не сказал. Натянул на себя дрожащими руками измятую одежду, коротко поклонился — вежливо и отстранённо до зубовного скрежета, пряча глаза под кудрявой чёлкой.       — Спокойной ночи, Эймонд. — Голос Люцериса звенел от напускной сдержанности. — Я навещу тебя утром.       Стража у дальних дверей поприветствовала его, несмотря на поздний час, — двери сходились слишком медленно, чтобы скрыть низкие голоса и отрывистый звон доспехов, но стоило им сойтись, щёлкнув замками, комнату окутала тишина, для которой даже собственное дыхание показалось слишком громким.       Эймонд нащупал в ворохе простыней повязку. В ремешке запуталось несколько волос, и пришлось ослаблять пряжку, чтобы вытащить их, не оставив внутри торчащие обрывки. Неряшливость, учила мама, начинается с мелочей. Сегодня ты выходишь из-за стола, не вытерев рта, завтра позволяешь себе появиться прилюдно с мятым воротничком, а на следующий день все считают тебя неряхой. Разве могут принцы быть неряхами? Конечно же нет, говорила она, словно не замечая малиновых пятен от сока на сорочке Эйгона.       «Неряшливость внешняя порождает неряшливость внутреннюю. Приводя в порядок свой облик, ты запоминаешь, что и как должно быть на тебе надето. Вот тут, — она ласково ткнула его в лоб пальцем, ещё совсем молодая, будто не старше Хелейны сейчас. — И твой разум приучается наводить порядок во всём, что его окружает”.       Повязка обняла голову знакомой хваткой, надёжно спрятав сапфир в глазнице. Простыни расправились под его рукой — с влажными пятнами на них Эймонд ничего поделать не мог, но за неимением лучшего остановился на этом. Спутанные волосы он расчесал деревянным гребнем, пока они не заструились по спине серебряным дождём.       А потом швырнул гребень прямо в зеркало, украсив его молнией трещин, — и словно в ответ на его гнев небо за окном расколола белая вспышка. Начинался новый шторм — всё же Семеро не услышали их молитв о чистых небесах и лёгком полёте, а значит, придётся рассекать облака и тучи в холодной хмари, на ледяном северном ветру. Придётся постоянно держаться рядом, чтобы не потерять друг друга из виду. Лететь вместе, спускаться на землю и ночевать вместе, делить скудные ужины и обильные обеды — смотреть ему в глаза, говорить с ним, зная, что его вины в случившемся даже меньше, чем вины самого Эймонда.       Была ли разница в том, отдаваться или брать, если речь шла о Люцерисе?       Люцерис.       Люцерис.       Люк.       За окном начинала завывать раненным зверем осенняя буря.