Кровь моя

      Эймонд моргнул и пригнулся ниже.       По-утреннему низкое солнце нежилось на пелене густых облаков, снежные шапки которых, вздымаясь выше, едва не касались драконьих лап. Красиво, признавал Эймонд, всякий раз наслаждаясь знанием, что он один из тех немногих, кому дозволено лицезреть этот вид, но как же холодно — даже тёплые перчатки из оленьей кожи, выстланные изнутри коротким плотным мехом, не спасали руки от пронизывающих ледяных ветров.       Над облаками они оказались куда злее и холоднее тех, что остались на берегах Королевской Гавани, и приходилось прятаться от них за высоким изгибом спины Вхагар. Благо, она не нуждалась в лишних понуканиях от него и сама знала, куда лететь, — алый росчерк Караксеса мчался впереди, указывая ей дорогу в звенящей заоблачной пустоте.       Эймонд был бы рад, если бы и Арракс присоединился к нему, но тот привычно держался рядом, по правую руку, и не обращать внимания на него было в разы тяжелее. Тем более, что дракон заметно вырос — сказались долгие и частые полёты. В этом валирийские трактаты оказались правы: дракон рос до той поры, пока не был скован камнем и цепями, и Арракс, вкусившей свободы и ветра над Узким морем, ненамного уступал теперь Сиракс в размерах, а его перепончатые розовато-красные крылья и вовсе тянулись длиннее её песочно-жёлтых. Второго Балериона из него, наверное, всё же не выйдет — ни по размеру, ни по грозному нраву, — но Эймонд готов был поспорить, что с годами ему уступят и Вермакс, и Солнечный Огонь, и Мелеис, а может, и Караксес. На всё воля богов.       Красивый всё же дракон. Эймонду нравилась Пламенная Мечта сестры — когда-то он даже мечтал оседлать её, — и Среброкрылая королевы Алисанны тоже была прекрасна, когда солнечные лучи омывали её гибкий хребет, переливающийся лунными бликами, но чешуя Арракса сверкала иным, чуть более тёплым оттенком, и золотые вкрапления сияли на свету не хуже роскошных ожерелий Рейниры. Даже спустя годы, когда время припорошит пылью это сияние, Арракс всё равно будет прекрасен — не воплощение смерти и ужаса, но закованный в чешую ветер.       Только всадник у него будет другой. Не этот, темноволосый и…       Эймонд, не вытерпев, бросил на него взгляд и наткнулся на непривычно серьёзный, отстранённый профиль. Люк крепко вцепился в рукояти седла — Арракс пока что всё же был мельче старших собратьев, и его всаднику приходилось помогать ему ловить воздушные потоки, чтобы ветер был им в полёте помощником, а не помехой. Арракс всё ещё познавал искусство полёта — и Люк учился вместе с ним.       Да.       Люк.       Имя резало рот. Короткое, звучное — звук прошивающего воздух хлыста, с щелчком ударяющего о плоть. Эймонд повторил его одними губами, попробовал на вкус и, выдохнув, отпустил на свободу. Люк — словно провести языком по гладкой стали клинка, чувствуя, как от его кисловатой горчинки вяжет рот и сводит скулы, вынуждая сглатывать выступившую слюну.       Вкус порока и опасности, вкус силы и всемогущества.       "Люцерис" мальчишке никогда не шло, валирийская утончённость разбивалась об его простецкий вид, об тёмные кудри и глаза, об его бастардство. Имя Люцерису совсем не шло, и именно поэтому Эймонд любил называть его именно так, произносил, чувствуя, как оно ядом стекает с языка, всякий раз ставя обладателя на место.       Не был он Люцерисом, и это имя, пронесённое Веларионами через поколения, сохранившееся после Рока, так и оставалось для него каким-то чуждым, словно шкура, в которую он никак не мог влезть своими бастардовыми плечами.       Люцерис Веларион, которому стоило бы зваться Люком Стронгом.       Люцерис.       Люцерис.       Люк.       Эймонд до крови прикусил щёку изнутри, заставляя себя отвернуться. Над головой летела небесная синь такого насыщенного цвета, что казалось — заберись чуть выше, и утонешь в ней, как в настоящем море. Эймонд бы уже и не отказался, всё было лучше, чем ловить себя на том, что он в очередной раз пялится на мальчишку, ожидая от него неведомо чего.       Вот правда, какой был толк смотреть на него? От взглядов на него даже не становилось жарко или как-то особенно волнительно. Люк не казался каким-то на редкость красивым, и нет, не вызывал желания, забыв обо всём, упасть в его объятия. Он был таким обычным, с обветренными губами, растрёпанными от ветра волосами, и шарф на его шее, синий, с вышитыми соколами, время от времени бил его по лицу. Мальчишка. На что там было так глазеть?       Арракса немного повело на ветру, и Люк упрямо сжал губы, натягивая поводья и помогая ему выровнять полёт. Он свёл брови, отчего между ними залегла маленькая морщинка. Наверное, спустя много лет она станет одной из первых, что навсегда поселятся на его лице — хмурился-то он часто, особенно когда злился, расстраивался или сидел, задумавшись над чем-то, и в его тёмных глазах блуждали смутные тени неизвестных Эймонду мыслей.       А раньше казалось, что он чаще улыбается, к месту и не к месту. Но в последние дни поводов для улыбок у него случалось мало — и не было секретом, кто служил виновником его плохого настроения.       Эймонд непослушными руками потянул за поводья, и Вхагар, взмахнув крыльями сильнее, набрала высоту. Синева над головой запылала ещё ярче, и в ней можно было даже разглядеть бледные призраки звёзд, казавшихся незнакомыми при дневном свете. С трудом, но Эймонд нашёл среди них Фонарь Старицы, державшийся чуть поодаль, и он в который раз за последние месяцы попросил её одарить его своей мудростью и рассудительностью, вернуть его мыслям былой покой и упорядоченность, прогнать из его головы всё лишнее и пустое…       И она, одна из Семерых, привычно оставила его мольбы без ответа. Глупо было даже надеяться.       Эймонд ещё несколько долгих минут боролся с собой, до слепоты вглядываясь в еле видимые созвездия, пока низкие солнечные лучи не заставили его прикрыть веки. Он зажмурился, до рези в правом глазу и тупой, тянущей боли в пустой глазнице, и лишь потом позволил себе обречённо посмотреть вниз, на почти сливающегося с облаками дракона. И Люк, точно почуяв его взгляд, поднял голову, и на какое-то мгновение даже стало спокойнее от вида его распахнутых глаз со слипшимися от выступивших на холодном ветру слезинок ресницами, слабой улыбки одними уголками губ и нежной тени на жёстче обрисованном утренними лучами лице. А потом его рот чуть приоткрылся, точно Люк хотел что-то сказать, позвать его, и Эймонд почти хотел разобрать в движении его губ собственное имя. Но Люк ничего не сказал, только смотрел на него — и Эймонд знал, почему он молчал.       Они ни разу не говорили с той ночи.       Нет, они, конечно, здоровались и прощались всякий раз, когда Люк навещал его по утрам. Но теперь он не заводил разговоров, не делился своими мыслями и соображениями, и это его молчание отличалось от прошлой умиротворённо-дразнящей тишины, которую они делили до той проклятой ночи, так же сильно, как отличались друг от друга день и ночь.       Прежде Люк молчал, потому что этого хотел Эймонд, а теперь — потому что устал говорить.       И оставалось лишь смотреть, как он, придя поутру, сидел в углу комнаты неподвижной каменной горгульей с крыш Драконьего Камня и безмолвно обводил покои глазами. Костяные статуэтки, вышедшие из-под рук Эйгона. Разложенное на кровати без единой складки покрывало. Книги, шелестящие страницами на столе. Жаровню, греющую в своих углях яйцо его будущего ребёнка — красивое, конечно, словно сделанное из чистого серебра, с завитками небесно-синего цвета. Прекрасный, должно быть, родится из него дракон.       Представлял ли Люк, как он будет парить над берегами Дрифтмарка, как море будет отражать его серебряную чешую? Этого Эймонд не знал — а Люк упрямо держал свои мысли при себе, лишь изредка подходя ближе, чтобы осторожно положить ладонь на его живот в надежде почувствовать движение в нём. Иногда отродье отзывалось, чаще — нет, но Люк всё равно держал руку на животе по несколько минут, и Эймонду мерещилось, что от каждого такого касания на коже расцветали ожоги.       Но кожа оставалась девственно-белой, лишь несколько дней назад впервые огорошив его редкими багровыми трещинами растяжек, и Эймонд, пока Люк грел ладонями его живот, только безотрывно смотрел на лежащий в ножнах у пояса кинжал. Взять бы его и перерезать угловатое запястье, прямо у выступающей косточки. А потом выкинуть скрюченную кисть в окно — или оставить её у себя, чтобы потом покрывать поцелуями холодные, окоченевшие пальцы.       Пусть хоть что-то у Эймонда останется, когда всё подойдёт к концу, который — он, поморщившись, опустил руку на живот, — был близок.       Солнце уже нависало почти в самой середине неба, обжигая лучами укрытую плащом спину, когда облака наконец начали редеть, обнажая зеленеющую равнину. Осень пока что обходилась с Простором милостиво, и желтизна ещё не коснулась листьев его невеликих лесов, тянувшихся вдоль берегов Черноводной. Впрочем, вскоре их сменили поля, и уж тут начало казаться, что земля и впрямь расшита золотом — та недолгая пора, когда зерно уже почти созрело, но его не коснулся серп жнеца. Лето выдалось долгое, и этот урожай был для Простора уже шестым, последним, самым богатым. После его сбора землю будут готовить к зиме, и, если Семеро будут благосклонны, она не окажется долгой.       Вот только мейстеры, склоняя головы над книгами, в один голос бормотали, что все приметы говорят об обратном, и, наверное, жатву должны были начать со дня на день — стоит только дождям и холодам добраться до этих земель, зерно начнёт гнить прямо на полях, а народу придётся готовиться к суровой зиме.       Эймонд помнил прошлую зиму, короткую и малоснежную. Это был первый год, когда он оседлал Вхагар, и порой он так замерзал в полёте, что не мог разжать пальцы по приземлении и огорчал мать постоянными простудами, но отказаться от чувства всемогущества, которое ему дарили её крылья, он оказался не в силах. Со временем, конечно, он привык к бьющему в лицо и забирающемуся под самые тёплые одёжки холодному ветру, да и весна не заставила себя ждать, так что этой грядущей зимы Эймонд не страшился… но, если подумать, настоящей, долгой зимы он всё-таки никогда и не видел. Мейстеры говорили, что в Королевской Гавани они редко лютуют так, как за Перешейком, и самой большой угрозой, как правило, были голод и хвори, а не стужа. У зимы хватало иных напастей, пусть даже снежные метели и беспощадные вьюги им не грозили.       Если б только вновь не настала Долгая Ночь. Не то чтобы Эймонд верил в детские сказки — но ведь когда-то на месте этих полей стояли вековые леса, не знавшие ни Первых людей, ни андалов с семиконечными звёздами, ни драконов. Кто знает, подумал он, какие порядки царили тут в те далёкие времена? Быть может, была и Долгая Ночь, и снег, укрывавший землю до самого Дорна?       Несмотря на полуденное солнце, между лопаток словно пробежал зябкий ветерок, и Эймонд, прогоняя неприятное ощущение, передёрнул плечами и опустил взгляд вниз, следя за петляющей под ними Золотой дорогой. Она, следуя руслу реки, круто изогнулась, и он заозирался по сторонам, пытаясь понять, где именно они находятся. Вскоре им предстояло достичь Пламенного поля, и ему не терпелось взглянуть на прежнее место битвы. Конечно, с тех времён не осталось никаких следов, и всё же ему было интересно: вспомнит ли Вхагар дни своей молодости и огонь, стелющийся по земле под вопли сгорающих заживо врагов? Он даже велел ей опуститься ниже, и теперь они мчались над дорогой, накрывая тенью многочисленные повозки и телеги.       Так странно: когда-то давно её появление здесь вызывало у людей ужас и страх, а теперь она была здесь истинным символом королей этой земли. С какими чувствами местный люд смотрел на неё?..       Караксес тоже снизился и позволил себя нагнать. Его красная чешуя, омытая бесконечными осенними дождями, переливалась кровавым сиянием.       — Хочешь посмотреть? — крикнул Деймон, стоило им поравняться. — Я бывал здесь как-то, ещё при жизни деда, там самое обычное поле!       Эймонд покачал головой и похлопал ладонью по седлу.       — Хочу, чтобы посмотрела она!       Деймон вскинул бесцветные брови и засмеялся, беззлобно и довольно.       — Только смотри, чтобы она не увлеклась! Это теперь наши земли, незачем их жечь!       Нет, он точно держал его за дурака. Задавив дурную, ненужную сейчас злость на дядю, Эймонд поджал губы и увёл Вхагар левее, чтобы их с Караксесом разделила дорога.       Вскоре им пришлось остановиться на короткий привал. Эймонд бы не отказался лететь дальше — можно подумать, он не выдержит дня в седле без обеда, — но отродье считало иначе. Оно ёрзало внутри, и от его скованных движений становилось неуютно. Эймонд едва дотерпел до привала и, едва выскользнул из седла на землю, нервно, цепляя ногтями наспех расстёгнутый дублет, погладил живот, в котором оно бесновалось: Хелейна говорила, что это помогает ребёнку внутри успокоиться. Сама она часто ласково водила ладонью по своему животу, нездешне улыбаясь, и даже слепой бы понял, как сильно она любила своё ещё нерождённое дитя.       Эймонд ей даже завидовал. Низкое чувство, гадкое, смердящее хуже лошадиного дерьма. Когда-то давно он не мог побороть зависть к тому, что она смогла оседлать дракона раньше него, а теперь, выходит, завидовал и тому, что она оказалась способна любить ребёнка, которого ей подарил нелюбимый мужчина, — не найти повода более жалкого.       Отродье, словно в ответ на его смятение, ударило его под ладонь и беспокойно завозилось внутри. Не боль, но чуждость этого движения заставила Эймонда судорожно вцепиться пальцами в края распахнутого дублета, чувствуя кончиками пальцев колебания под кожей. Хотелось вывернуться наизнанку, вытащить, вытащить это из себя, чтобы оно не смело напоминать, что теперь тело Эймонда принадлежало не только ему, но ему оставалось только ждать, пока отродье вылезет само.       — Утихни, — прошипел он в отчаянии, не в силах терпеть молча его выходки. — Успокойся! Пожалуйста!..       Последнее слово вырвалось против его воли: уж чего он точно не собирался делать, так это умолять отродье о милости. Но оно точно ждало мгновения его слабости: напоследок ударило под рёбра и притихло, насытившись его мукой.       И на том спасибо.       Эймонд разжал вспотевшие ладони, поправил на себе одежду, разгладив смятые края. Бессильная злость всё ещё клокотала внутри, отдаваясь тошнотой, но он всё-таки заставил себя съесть заботливо приготовленную для него мамой в дорогу снедь. Раз этому отродью так надо жрать, пусть получит своё и отстанет от него наконец. Эймонд надеялся, что оно оставит его в покое до самого Хаммерхола, но вряд ли этому суждено было случиться — они преодолели лишь половину пути. Одолевали сомнения, что отродье согласится безропотно терпеть неудобную позу родителя до самых сумерек.       На краю сине-золотого горизонта Караксес хлопнул узкими крыльями, подняв в воздух пыль и сбитые колосья, а затем взмыл в небо и сам, развернувшись шипастой мордой к западу. Эймонд не нуждался в других знаках — остатки снеди он оставил на ужин полевым крысам, а сам взобрался на Вхагар, которая уже сонно сложила голову на могучие лапы.       — Просыпайся. — Он слегка тряхнул поводьями, тревожа верную подругу. — Нам пора в путь.       Было даже жаль будить её. Редко ей выпадала в последнее время возможность понежиться под жарким солнцем, но им надо успеть попасть в Хаммерхолл до темноты, так что Эймонд настойчиво позвал её ещё раз, и Вхагар недовольно вмяла колосья в землю и распахнула крылья, загребла ими восточный ветер и поднялась вслед за Караксесом и Арраксом.       Дорога вела их дальше, забирая порой то левее, то правее. Солнце, перевалив за середину своего пути, светило прямо в глаз и нестерпимо нагревало кожаную повязку. Сорвать бы её, но от ветра и летящей пыли глазница могла воспалиться и мучить его потом ноющей болью, снять которую мог лишь слабый настой макового молока. Так что Эймонд сцепил зубы и пригнул голову ниже. Раз уж не выйдет сегодня смотреть на небеса, он будет смотреть на землю, и Вхагар, грозная, как сама смерть, повинуясь его рукам, неслась над полями, цепляя чешуйчатой грудью редкие деревья, росшие вдоль обочин.       Высокая рожь тревожно шелестела от ветра, поднятого драконьими крыльями, и ей вторил скрип колёс, конское ржание и перекрикивания возниц, к которым время от времени присоединялись восторженные детские вопли — как же, настоящий дракон. Это в Королевской Гавани люди едва ли обращают внимание на кружащие в небе силуэты, а здесь, в бедняцких возках, дети смотрели во все глаза, задержав дыхание. Эймонд выхватил взглядом одного из них, мальчишку или девчонку, с неровно остриженными каштановыми волосами, который рвался из рук матери к краю телеги, поближе к сказочному зверю. На личике ребёнка читалось восхищение, чистое и незамутнённое, но лицо матери исказил безотчётный, смутный страх, и Эймонд узнал в этой женщине, с ранними морщинками и сливающимися на носу веснушками, другую.       Мама точно так же смотрела на драконов. Она смотрела так вообще на всё, что могло причинить боль ей или её детям, если не могла справиться с этой угрозой, и с недавних пор — вина прокисшим вином обожгла горло, — так она смотрела и на Люка.       Поля немного переменились в цвете, вместо ржи зазолотилась пшеница, и её высокие колосья беспокойно качались на ветру, и Эймонд не мог отвести взгляда от их текучего движения.       Мама ведь приходила к нему в то утро. Ещё до прихода Люка. Привычно постояла у окна, склонив голову, и потом тихо спросила, правда ли он провёл ночь в его покоях. Лгать ей не было смысла, и Эймонд просто кивнул. А мама больше об этом не говорила, только смотрела куда-то на вспоротые шпилями Красного Замка облака, и царапала пальцы, непреклонно отстранившись от него, когда он попытался перехватить её руки. «Прости, что опять причиняю тебе боль», — уже рвалось с губ, но мама коротко шевельнула уголком рта, сверкнула зубами, точно дикая лисица — её рыжие кудри, собранные в тугой узел на затылке, полыхнули огнём от резкого движения. Она хотела спросить Эймонда о чём-то ещё, жалко скривив лицо, о чём-то таком, что не могла понять и что не давало ей покоя, но, должно быть, осознала, взглянув на него, что он и сам не знал ответа на вопрос, который она ему так в итоге и не задала.       По полю текли золотые волны, и на какой-то миг Эймонду привиделось в их рисунке лицо матери, искажённое сомнением и страхом, — а, может быть, и своё собственное. Но ветер качнул тяжёлые колосья, и мнимое сходство исчезло, растворилось в золотом море, оставив после себя только тягучую тревогу.       Как же всё это Эймонду надоело. Ещё недавно всё в этой жизни было просто и понятно: брат, которого приходилось спасать от него же самого, сестра и мать, несущие на своих хрупких плечах своё тяжёлое женское бремя, далёкие ненавистные племянники… А теперь всё совсем перепуталось, и Эймонд вяз в своей же жизни, как в трясине, и чем больше он бился в ней, пытаясь выбраться, тем глубже проваливался.       Он просто не знал, что делать.

***

      К вечеру они наконец добрались до Пламенного поля. То ничем не отличалось от прочих — такое же рыже-золотистое в ранних сумерках. Но Эймонд хорошо помнил карты и этот плавный изгиб дороги, которой тогда, больше ста лет назад, здесь ещё не было. Именно здесь сошлись в бою три армии и именно здесь три дракона Завоевателя и его сестёр вступили в битву все вместе.       Эймонд чуть привстал в седле, пытаясь представить тот далёкий день, и конницу, сбивающую копытами спелые колосья, и огненное море, и застилающий небо дым. Ступени показали ему, как страшна смерть от драконьего пламени, но вода, омывающая берега островов, приглушала её истинный ужас, не давала огню разгуляться. Зато выстланной травой и зерном равнине хватило бы даже искры, чтобы сгореть дотла, обнажая чёрную крупитчатую землю, усыпанную пеплом.       Даже было немного жаль, что им опять придётся сражаться над водой, Эймонд не отказался бы напомнить Вхагар о былых днях. Сама она явно не помнила — знай себе летела, подставив морду ветру и лениво взмахивая огромными крыльями. Вряд ли устала, скорее уж наслаждалась теплом, которое согретая за жаркий день земля начинала отдавать в вечерних сумерках.       Впрочем, стоило только солнцу спрятаться за Западными холмами, воздух наполнила густая прохлада, сперва приятная, а затем липкая и сырая. Эймонд обернулся назад, чтобы убедиться в своих опасениях, — сколь бы ни были быстры драконы, с ветром они сравняться не могли. Тучи и дожди, оставленные ими в Королевской Гавани, торопились догнать их и теперь нависали позади свинцово-серой громадой. В спину дохнуло влажным холодом, разметало собранные в хвост волосы по плечам, и Эймонд потянул за поводья, вынуждая Вхагар подняться выше, к Караксесу и Арраксу.       — Нам стоит поспешить! — крикнул он Деймону, когда они подлетели ближе. — Тучи!       Деймон молча кивнул и недовольно оглянулся назад. Вечерние тени легли на его лицо, глубже обозначая тонкие морщины, когда он скривился от вида мчащихся за ними туч. Эймонд мог разделить его досаду: полетят ли они дальше под дождём или вынуждены будут подняться над непогодой, чтобы продолжить путь в темноте, всё одно — сплошное неудобство.       Оставалось надеяться лишь на драконьи крылья. Эймонду стало не до местных красот, и без того еле различимых в вечернем сумраке, и он, пригнувшись ниже, раздражённо погладил живот, в котором опять начало беспокоиться отродье. Ещё немного, ещё немного — он выхватывал взглядом редкие огни на земле, но то были или поздние путники, или деревенские лачуги. В спину уже дышала осенняя буря, и Эймонд слышал, как завывают её голодные ветра.       Буря гнала их не хуже огня — остаток пути они пролетели даже быстрее, чем рассчитывали. Они едва не промчались мимо Хаммерхола, приняв его за старую, облюбованную лишь плющом и случайными путниками сторожевую башню, которых хватало здесь, на границе бывших королевств. Невысокий замок, камни которого обросли бурым мхом, прятался в небольшом лесу, лишь шпиль его главной башни пугливо выглядывал из тёмной листвы и хвои. Знамя Кордвайнеров, метавшееся на ней бурой тряпкой, в вечерней тьме едва виднелось, Эймонд только и смог разобрать, что жёлтые ромбы на его поле.       Во дворе замка не хватило места даже для Арракса, так что спешиваться им пришлось у окраины леса, на узкой полосе перекопанной земли, отделяющей сухо шелестящие колосья от старых, кряжистых деревьев. Белая чешуя Арракса в полумраке сияла тусклым, каким-то потусторонним светом, и он казался сотканным из тумана и звёзд. Его всадник, спустившись на землю, обернул к Эймонду, уже стоявшему у крутого бока Вхагар, лицо, и сияние этих звёзд горело и в его глазах.       — Нас должны встретить, — сказал Люк, глядя так прямо, что хотелось зажмуриться. — Идём?       Вот и всё общение, которым он его теперь одарял. Радоваться бы, что мальчишка внял его словам держать язык при себе — иначе бы он уже бегал вокруг него беспокойной наседкой, — но вместо этого Эймонда разбирало бессилие.       Он знал, чего Люк от него добивался — и своим молчанием, и сдержанными движениями, и ясными взглядами. Но дать ему этого он не мог.       От врат Хаммерхола в их сторону двинулась кавалькада дрожащих огоньков. Эймонд сощурил глаз, пытаясь сосчитать количество людей, но зрение, уставшее за долгую дорогу, подводило, и свет факелов сливался в единую пелену.       — Идём.       На полпути к ним присоединился Деймон. Дядя оказался до омерзительного бодр и с кривой улыбкой поприветствовал вышедшего им навстречу лорда Кордвайнера — молодого, не разменявшего и четверти века, мужчину, с льняного цвета волосами до лопаток, худого и высокого. Он и сам словно был одним из многочисленных колосьев здешних полей, а желтовато-рыжая опушка его плаща лишь подчёркивала это сходство.       — Надеюсь, ваш путь до моего дома не выдался утомительным, — сказал он, стоило им обменяться приветствиями. — Мои домочадцы уже успели поужинать, но с удовольствием присоединятся к вашей трапезе…       — Не стоит, — не дал ему договорить Деймон и, сняв плотные кожаные перчатки, с наслаждением размял пальцы. — Я и принцы отужинаем в своих покоях. Не к чему разводить вокруг этого столько суеты.       Лорд Кордвайнер участливо кивнул, но Эймонд заметил, как по его лицу пробежала ломаная тень недовольства. Немало о себе мнил, раз думал, что они, несмотря на усталость и долгий полёт, захотят его компании на ужине.       — Я распоряжусь, Ваша милость, — негромко сказал он, проводя их под каменной аркой ворот в небольшой двор с разбитым посередине крохотным садом. Сперва Эймонд ему удивился, но затем разглядел в невысокой зелени алые листья чардрева, слабого и кривого. — К вашему приезду мы приготовили отличных молочных поросят, — Эймонд бросил настороженный взгляд на Люка, но тот, задрав голову, разглядывал главную башню — криво уложенные камни, укрытые плетями плюща. На что там смотреть? — С орехами и овощами, сейчас лучшая пора для такого блюда. И я велел открыть бочку арборского золотого.       — Благодарим вас за щедрый стол, — Деймон поглядел на лорда Кордвайнера чуть благосклоннее, даже прекратил разглядывать перчатки и соизволил уделить ему немного своего драгоценного внимания. — Звучит прекрасно.       — Я рад буду угодить Вашей милости! — просветлел тот лицом, даже опушка на его плаще будто засияла ярче. — Для нашего дома будет честью стать вашим кровом на эту ночь. Позвольте мне проводить вас к вашим покоям — а к тому времени принесут и ужин.       Внутри Хаммерхол оказался столь же неказист, как и снаружи. Не бедным, нет — Эймонд рассеянно оглядел расшитые золотой и серебряной нитью гобелены, украшавшие стены низких коридоров, — но тусклым и мрачным. Хаммерхол был замком старым, и за цветными тряпками и драгоценными безделушками проступал его истинный облик — места, которое должно было защищать своего хозяина, а не ублажать его взор.       Увы, сказывалось это во всём. Витая лестница, зажатая узкими стенами, крутыми ступенями взлетала на второй этаж, что не пришлось по вкусу ни Эймонду, ни отродью. И он, стоило только им наконец подняться, остановился и тяжело опёрся о стену, накрыв ладонью слабо вздрагивающий живот.       — Прошу прощения, — собственный голос звучал будто со стороны, задушенно спокойный и прохладный. — Я ненадолго задержусь.       Неясное хмыканье Деймона, неторопливые шаги, тихое дыхание рядом — Люк остался рядом, только держался у окна, разглядывая в лесной тьме что-то неведомое.       — Скажи, если надо позвать мейстера.       — Ничего серьёзного, — Эймонд поморщился: не хотелось думать, в кого их дитя росло таким драчливым. — Я просто давно столько не летал.       — Потом станет проще? — Люк настороженно повернул к нему лицо, и отсветы пламени плясали на его лице, превращая его в маску. — Вряд ли на Железных островах мы будем проводить в седле меньше времени.       — Я разберусь. — Лорд Кордвайнер возвращался к ним, и Эймонд с неохотой отлип от облюбованной стены, бережно придерживая живот снизу — отродье, кажется, начало успокаиваться, и он не хотел вновь его растревожить. — Рейнис Таргариен воевала в Дорне, даже когда носила в чреве сына.       Если Люк и хотел ему возразить, он не успел — лорд Кордвайнер пригласил их пройти за ним.       — Признаться честно, мне не довелось видеть вашу мать, Ваша милость, — поделился он с Люком, поглаживая острый, поросший белёсой бородкой подбородок. — Клятву ей приносил ещё мой отец, а сам я не бывал прежде в Королевской Гавани. Но довольно давно, наверное, лет пятнадцать назад, нас навещали Его милость король Визерис с Её милостью королевой Алисентой. — Он испытующе взглянул на Эймонда, точно пытался разглядеть в его лице черты родителей. — Ваша матушка уже тогда показалась мне женщиной мудрой и добродетельной. Мне тогда было всего девять лет, но я помню, как она говорила с моей старшей сестрой. Она боялась своего будущего замужества, но Её милость Алисента успокоила её своим добрым словом.       — Матушка была бы рада услышать ваши слова, — отозвался Эймонд, мало вслушиваясь в его речь. Мама умела располагать к себе людей, что правда, то правда, и, наверное, действительно хотела утешить напуганную девушку, но вряд ли бы она вспомнила её сейчас.       Лорд Кордвайнер кивнул сам себе, тряхнув жидким хвостом.       — Моя сестра по сей день благодарна ей. Её милость королева Алисента, я уверен, и сейчас может помочь мудрым советом — очень разумно было со стороны Её милости, нашей правящей королевы Рейниры, взять её своей десницей. Я знаю, что кто-то видит в этом дурной знак — что теперь на Железном Троне, что подле него теперь сидят женщины, — но ведь ваша матушка собрала вокруг себя людей мудрых и знающих. Даже если ей в чём-то не хватит опыта, они помогут добрым советом… А вот и ваши покои.       Эймонд бы точно прошёл мимо, если бы лорд Кордвайнер не замер как вкопанный около утопающих в стене тёмных дверей, сливающихся с гобеленами. Он недоверчиво толкнул ладонью одну из створок, и она с лёгким скрипом поддалась ей, пропуская их внутрь. Низкий потолок, весело полыхающий камин, кресла, обитые пунцовым, слегка потёртым бархатом… и широкая кровать из потемневшего от времени дуба с вырезанными на изголовье львиными головами. На двоих. Люк чуть склонил голову, задумчиво и знакомо, и в голове Эймонда стало так пусто, что он даже не смог разозлиться на них обоих.       — Прошу вас, располагайтесь, — лорд Кордвайнер щедрым жестом обвёл комнату. — Ужин и вино сейчас принесут, и я надеюсь, что он придётся вам по вкусу. Не смею вас более беспокоить — но всегда буду рад составить вам компанию.       Он умолк, с надеждой выжидая приглашения, но последнее, чего сейчас хотелось Эймонду, — так это развлекать мелкого лорда, уже не знавшего, как извернуться, чтобы угодить им обоим. Люк лишь бледно улыбнулся, но в очередной раз оставил слова при себе, и лорд Кордвайнер удалился, не скрывая разочарования.       Стоило его шагам за дверьми затихнуть, тишину в покоях нарушал лишь треск поленьев в камине и тяжёлые еловые лапы, царапавшие кровлю. Эймонд шагнул к окну и распахнул резные створки, впуская в комнату запахи надвигающейся грозы.       — Скоро непогода доберётся и сюда, — сказал он, вглядываясь в беспросветно-чёрное небо. Ни звёзд, ни луны, лишь гряда тёмно-серых туч. — Завтра опять придётся лететь поверху.       — Что поделать, — отозвался Люк. Шорох одежды, скрип половиц под его сапогами, лёгкое дыхание — Эймонд вслушивался жадно, не упуская ни единого звука.       Раньше бы он добавил что-нибудь ещё. Рассказал бы одну из баек о море, которыми его щедро потчевал Морской Змей, вспомнил бы одну из книг Драконьего Камня, и Эймонд бы повелел ему заткнуться или слушал его негромкий, низковатый голос, рассматривая волнующийся ночной лес. Но он молчал, и его молчание резало слух хуже самого громкого крика.       — Может быть, к утру буря окончится, — вряд ли, конечно. Эти ветра и тучи мучили Королевскую Гавань несколько недель, и, Семеро, как низко Эймонд пал, раз готов был говорить о погоде?.. — Мне хотелось бы взглянуть на окрестности Ланниспорта с неба.       За спиной тихо звякнули застёжки плаща.       — Было бы неплохо.       Ужин прошёл в таком же тягостном молчании. Блюдо с поросёнком легло меж ними, как в тот далёкий вечер, и Эймонду даже хотелось, чтобы Люк улыбнулся, засмеялся, подарив ему повод бросить очередное оскорбление, втянуть в новый спор, ещё раз увидеть, как мальчишка краснеет от сдерживаемого гнева. Но Люк лишь пожелал ему приятного аппетита и едва отрывал взгляд от тарелки. Невыносимо.       Это было невыносимо.       И всё же Эймонд терпел. И прохладную заботу, с которой Люк предложил ему ночевать на кровати одному, и спокойный кивок в ответ на отказ, и размеренное дыхание по левую сторону. Они впервые ночевали вместе со дня свадьбы, и Эймонду всё ещё с трудом верилось, что с той поры прошло всего несколько месяцев. Но ошибиться в днях он не мог — живое напоминание всегда было при нём. Эймонд уже ждал, что оно толкнётся ему под рёбра, но отродье, видимо, вымоталось за день не хуже него самого и не отозвалось даже на осторожное поглаживание, обещая спокойный сон этой ночью.       — Могу я коснуться тебя? — тихо спросил вдруг Люк, вырывая его из сладкой дремоты. — Твоего… живота.       Можно было ему отказать, конечно, бросить язвительный и насмешливый отказ, который он заслужил за своё оскорбительное молчание, но…       Эймонд невидящим взглядом огладил тень напротив — та лишь тихо дышала, готовая принять от него любой ответ.       Люк, Люк, Люцерис, Люк.       Порочное существо, рождённое от похоти и грязи, бастард, мнящий о себе невесть что, мальчишка, уверенный в том, что понимает Эймонда лучше него самого, — и оказавшийся в этом правым.       — Можно, — ответил он ему одними губами, но Люк услышал.       Тихо зашуршало одеяло, лица коснулось тёплое дыхание — Люк придвинулся ближе, и его рука ищущим жестом коснулась раздутого чрева. От кожи её отделяло только тонкое полотно ночной сорочки, и Эймонд чувствовал, как шероховатые подушечки пальцев ласково скользнули по животу, а затем на него разом легла вся широкая ладонь. Она загрубела от поводьев и рукояти молота, поглаживая, цепляла за собой нежную ткань сорочки, и та щекотала чувствительную кожу. До стиснутых зубов приятно, до тошноты близко.       — Почему тебе нравится трогать его?       Вопрос, минуя рассудок, вырвался сам, Эймонд успел лишь почувствовать, как слова обожгли ему рот, торопясь на волю. Рука на животе замерла и дрогнула, точно Люк собирался её убрать, и Эймонд, не думая, накрыл её своей ладонью.       — Ответь мне.       На губы лёг тяжёлый, задумчивый вздох.       — Ты ведь хочешь отдать его мне после рождения, — наконец ответил он тихо. Эймонд едва разобрал его слова за собственным сердцебиением и глухим воем ветра за окном. — А я его совсем не знаю. Может, оно хотя бы запомнит мои прикосновения, и тоска по тебе будет тревожить его меньше, пока я буду держать его в своих руках.       — С чего бы ему тосковать по мне?       Судя по тому, как часто отродье изводило его, точно пыталось разорвать своё вместилище изнутри, любви к нему оно питало мало. Быть может, ему тоже не терпелось поскорее расстаться.       — Это твоё дитя, — Эймонд гневно выдохнул, но Люк упрямо продолжил. — Твоё, и какие бы между вами не сложились отношения после, пока что оно знает о тебе лишь то, что ты — его родитель. И оно будет к тебе тянуться, будет нуждаться в твоём внимании, нравится это тебе или нет.       — Обойдётся, — Эймонд яростно стиснул в пальцах угол подушки, безжалостно сминая нежный пух. — Мейстеры сказали, что я, скорее всего, даже вскормить его не смогу.       И эта новость его немало обрадовала. Хватит с отродья и того, что Эймонд даст ему жизнь, — руки начинали мелко и гневно дрожать лишь при одной мысли о прижавшемся к соску маленьком, жадном рте.       — Ничего страшного. Я уже попросил маму подыскать для него кормилиц. — Люк беспокойно шевельнул ладонью. Эймонд только сейчас понял, что сдавил её слишком сильно, до колющего кожу онемения, и тут же разжал пальцы. — И бабушку тоже попросил.       — Вы уедете на Дрифтмарк?       — Не сразу же, — Люк заворочался, ложась поудобнее, и Эймонда окатило его запахом: влажные волосы, терпкий привкус кожаного седла, свежесть речных трав и дымная горечь. Захотелось ткнуться ему в шею, в плечо и вдохнуть полной грудью, успокаивая сердце — он даже качнулся вперёд, с трудом удержавшись от большего. — Придётся тебе потерпеть нас с месяц или около того. Дитя должно окрепнуть перед своим первым путешествием по морю.       — Ты можешь отвезти его на драконе, — возразил Эймонд и, проиграв себе же в недолгой борьбе, с наслаждением втянул наполненный чужим ароматом воздух.       Люк громко сглотнул.       — До Дрифтмарка полдня лёту, — ответил он, помедлив. Эймонд сощурил глаз, пытаясь разглядеть его лицо, но тьма скрывала его, ревниво и надёжно. — Слишком долгий путь для маленького ребёнка, тем более, что ему тяжело будет дышать в небесах. И покормить его в полёте я тоже не смогу.       — Уже всё продумал?       — У меня было время, — короткое, миролюбивое шевеление плеч, едва заметное во мраке. — А дедушка сказал, что ради такого дела он сам нас отвезёт на Дрифтмарк.       Как благородно с его стороны. Старик всё же страдал некоторой любовью к красивым, но довольно-таки бессмысленным жестам.       — "Морской Змей" не успеет вернуться к тому времени с Железных островов. — Помнится, в последнем своём письме лорд Корлис писал, что только собирался штурмовать бури, лютовавшие вдоль берегов Перебитой Руки. — Мне осталось ходить всего несколько месяцев.       — Есть и другие корабли. Дедушка справится с любым, лишь бы были весла. — Эймонд не видел лица Люка, но по теплоте, согревшей его голос, знал, что он улыбается. — И мы привезём на Дрифтмарк его будущего правителя.       — А если это девчонка?       — Значит, правительницу. Или жену моего будущего сына, если она решит, что Плавниковый трон ей неудобен.       Эймонд горько хмыкнул себе под нос. Будущий сын, значит? Мальчишка с таким упорством лез в его кровать, в его сердце и в ту же минуту уже размышлял о детях от другой женщины?       — Если тебе улыбнётся удача, вы с Рейной успеете сыграть свадьбу в один день с Джекейрисом и Бейлой, — бросил он в тёмную пустоту с таким неискренним равнодушием, что тягуче свело скулы. — Я освобожу тебя от твоих клятв, как только смогу сесть в седло Вхагар.       — К чему такая спешка?       Если бы Эймонд сам это знал. Но обида, такая нелепая и дурная, штормовой волной била его под язык, подначивая сказать новую глупость. Не стоит идти у неё на поводу, напомнил он себе, и говорить о вещах, о которых позднее можешь пожалеть, сколь бы правильными они тебе не казались в этот момент.       Надо учиться на своих ошибках.       — Если ваш с ней брак уже предрешён, есть ли смысл его откладывать? — сказал он медленно, подбирая слова — точно нанизывал на суровую нить грубые речные жемчужины. — Если будешь тянуть, она ведь может и передумать. Влюбится ещё в какого-нибудь богатого лорда или рыцаря из тех, которые околачиваются на каждом мало-мальски стоящем турнире — и останешься ты без невесты.       И с ребёнком на руках.       — Не буду же я её неволить, — говорил Люк размеренно, будто заготовленными давно словами. Должно быть, он и правда много об этом размышлял. — Если она пожелает себе другого мужа, так тому и быть. Всё лучше, — в его голосе прорезалась непонятная грусть, — чем если бы Рейна, находясь в браке со мной, тосковала о другом мужчине.       Не хотел оказаться на месте своего мнимого отца? Или…       — Это зависит только от тебя: захочется ли ей кого-то ещё. — Эймонд криво усмехнулся. Недодуманная мысль бесновалась в голове, путаясь и мешаясь. — Если будешь как следует стараться в спальне, зачем ей смотреть на остальных мужчин?       Люк сердито, так привычно выдохнул, что Эймонд стиснул в руках одеяло, пока сердце застучало куда-то под горло. Семеро, он что, скучал даже по такой малости?       — Любовь — это не только то, что случается… в постели, — сорванно, всё ещё не избавившись от отзвуков злости в голосе, ответил Люк. — Рейна — мой хороший друг, она мне как сестра, и я знаю, что мы всегда будем с ней близки, но вряд ли мы с ней когда-нибудь взрастим между собой… нечто большее, даже если будем делить ложе.       Можно подумать, все браки в их семье, включая их собственный, заключались по большой любви.       — И ты, зная это, всё равно хочешь на ней жениться?       — Речь идёт не о моём желании, ты ведь знаешь. У меня есть долг перед моей матерью, перед домом Веларионов, и…       — Ты вообще хочешь на ней жениться? — не выдержал Эймонд.       — А почему ты вообще об этом спрашиваешь? — перина вздорно спружинила под резким движением Люка. От невозможности увидеть его лицо, непреклонное и гневное, Эймонда грызло раздражение, заставляя нервно царапать пальцы. — Не ты ли говорил мне о том, что тебе нет дела до моего будущего и будущего нашего ребёнка?       — Мне и сейчас нет до этого дела, — отрезал Эймонд. Бушевавшее в теле напряжение сводило мышцы, билось дрожью в руках и ногах. Взять бы сейчас в руки Песню и отдаться бою, пока тело не начнёт звенеть от усталости. — Я просто не понимаю, чего ты ждёшь.       — Я уже объяснил, почему не тороплюсь, — сердито зашептал Люк, видимо, опасаясь сорваться на крик. — Рейна с уважением отнеслась к тому, что я не хочу прыгать из одного брака в другой, не выждав для приличия хотя бы немного времени. Полгода, может быть, год — мы с ней всё обсудили, и она согласна ждать, а я взамен пообещал ей, что если она за это время полюбит другого мужчину и захочет стать его женой, я её поддержу. Даже если дедушка с бабушкой, даже если мама с Деймоном будут против.       — Как благородно.       — Всего лишь честно, — Люк будто хотел сказать что-то ещё, но сам себя остановил. Он судорожно вздохнул, пытаясь успокоиться, — Эймонд был почти уверен, что он опять вцепился в края своего одеяния. — Но это то, что касается меня и Рейны. И я не понимаю, почему это так волнует тебя.       — У меня есть право знать это.       — Какое? — вскинулся Люк. Эймонд будто воочию увидел сведённые на лбу брови, широко раскрытые глаза, гневно поджатые губы. — Как только наш брак будет расторгнут, нас будет связывать лишь наше дитя, а ты постоянно твердишь, что тебе совершенно не интересна его судьба. Так почему ты так озабочен мыслями о моём будущем браке?       Нет бы просто ответить! Эймонд, не в силах терпеть его упрямство и собственное беспокойное раздражение, встал с кровати и прямо так, босым, в одной тонкой ночной рубашке, прошагал к окну, распахнул тяжёлые дубовые ставни. Ветер ударил в лицо, разметав волосы, и наполнив грудь влажным, вязким холодом, но голова продолжала гореть — от злости, от стыда за собственную несдержанность, от того, как сильно хотелось вцепиться в Люка обеими руками, вгрызаясь зубами в доверчиво подставленную шею.       — Просто ответь.       — Нет. — Скрип кровати, глухой звук чужих шагов. Оборачиваться Эймонд не стал. — Я только и делаю, что отвечаю на твои вопросы. Ответь для разнообразия и ты на мои.       Тьма за окном, густая и холодная, вскинула на Эймонда тысячи голодных глаз — ответит или нет?       — Я уже сказал тебе всё, что хотел.       — Это не ответ. — Люк подошёл ближе, Эймонд чувствовал тепло его тела позади себя. — Просто отговорки. Ты спрашиваешь меня о… о довольно важных вещах, требуешь честности — а сам будто боишься быть таким же искренним.       — Боюсь? — Эймонд с такой силой сжал подоконник, что дерево натужно заскрипело и треснуло, вонзая острые щепки в ладони. — Хочешь сказать, что я трус?       Вот уж какого оскорбления он от мальчишки не ожидал. Не стоило вообще начинать этот разговор, раз уж тот был о нём такого мнения.       Эймонд тяжело сглотнул — он и сам удивился тому, как неожиданно сильно это его обидело, — и оттолкнулся от подоконника, желая только оказаться от Люка где-нибудь подальше, хоть в пустом коридоре, хоть на улице под дождём, хоть уже на Железных Островах, но тот его остановил — поймал под локоть и, не успел Эймонд отбросить от себя его наглую руку, опустил дрожащую, теплую ладонь на его щеку. Лучше бы он его ударил. Лучше бы он вновь взмахнул кинжалом у лица, лишая его и второго глаза, но не смел быть с ним таким нежным.       Не смел делать Эймонда слабым.       — Ты кто угодно, но не трус, Эймонд. — Лица Люка почти не было видно, глаза казались двумя тёмными, мёртвыми провалами, а рот — рваной, пульсирующий раной, и слова, которые он ронял в разделявшую их ночь, казались до тошноты мягкими. — Ты один из самых смелых людей, которых я знаю. Так почему ты не можешь просто со мной поговорить как есть?       Как у него всё было просто!.. Тупой, наивный мальчишка. Эймонд отпрянул в сторону, стремясь уйти от прикосновения, но Люк упрямо цеплялся за него, запутался пальцами в его волосах и притянул к себе, упираясь лбом в его лоб.       — О чём ты на самом деле хочешь меня спросить? — его голос дрожал, как и его руки, как и его дыхание, и Эймонд не сразу понял, что его и самого лихорадочно трясло. — Эймонд?       — Ни о чём!.. — он ударился спиной о стену, вцепился руками в собственные плечи. Тысячеглазая, голодная бездна глодала его не снаружи — изнутри. — Ничего мне от тебя не нужно!..       Люк устало вздохнул, и Эймонд обрадовался, что он его отпустит, отстанет наконец, уйдёт, оставив его в покое, — и одновременно испугался. Но Люк только подался к нему ближе, опустил вторую руку на его спину, и они замерли в этом неловком подобии объятия двумя несовпадающими кусочками мозаики.       — Спроси меня, — попросил Люк шёпотом, дыханием касаясь пылающего уха. — Спроси меня, и я клянусь, что никогда не стану напоминать тебе об этом разговоре.       Он прижался к нему крепче, его ладонь скользнула дальше, зарылась пальцами в спутанную косу, разделяя пряди, и Эймонда всего перетряхнуло от колкой нежности, вложенной в это осторожное движение.       О чём его было спрашивать? Какой вопрос Люк хотел услышать, если он и так всё понимал — а он точно понимал, раз так бесстрашно лез к нему обниматься, дышал ему в шею, касался, зная, что Эймонд не сможет — не хочет — его отталкивать.       Во рту было сухо и горько.       — Ты вообще хочешь расторгнуть наш брак? — он хотел бы, чтобы это прозвучало зло, строго, да хотя бы уверенно, но, стоило только словам упасть с языка, он услышал в них лишь безнадёжную усталость.       Люк зарылся лицом в его волосы и глубоко вдохнул. Он стоял так близко, что Эймонд чувствовал, как билось его сердце, как с влажным звуком разомкнулись губы для ответа.       — Нет, — сказал Люк неохотно. — Не хочу. Но удерживать тебя в нём против твоего желания я не хочу ещё больше. Как ты скажешь, так мы и поступим.       Рот выломало в тёмной усмешке.       — И будешь тосковать в браке с Рейной или другой несчастной о другом мужчине?       — Я справлюсь. Мне, конечно, понадобится время… много времени, но я смогу тебя отпустить, — руки Люка на мгновение вцепились в него с такой силой, что стало больно, но тут же ослабили хватку. — Если тебе так будет лучше. Но… ты-то сам чего хочешь, Эймонд?       Прямо сейчас он хотел, чтобы время остановилось, замерло посреди дождливой ночи, лесных шорохов и треска поленьев в камине. И ничего не случится, не придётся наутро смотреть в чужие глаза, видеть в них жалость и то, что Эймонд не хотел произносить даже в мыслях. Ничего, ничего, ничего, пусть ничего не произойдёт.       Но оно происходило, и Люк неуверенно расплетал его косу, пропуская пряди между пальцев, дышал им, зарывшись лицом в тот спутанный ворох волос, который сам же и учинил, так глубоко, что Эймонд начал задыхаться сам.       Тогда, в тот самый вечер, когда открылась его природа, Люк говорил, что Эймонд пах драконом и морем — тем, что принадлежало Люку с самого дня его рождения. Выходит, всё и правда было решено давным-давно — мёртвыми богами погибших, проклятых земель, в которых Эймонд никогда и не побывает? Богами, которые, как и Семеро, никогда не спрашивали, чего он хочет, а лишь ставили его перед свершившимся, требуя безропотно это принять.       Боги никогда не спрашивали, чего он хочет, — в отличие от Люка. И, пожалуй, хотя бы за это он честности заслуживал.       Эймонд вцепился пальцами в подбородок Люка — немного колючий, с чуть ощутимой ямочкой посередине, — и отстранил его, вынуждая посмотреть на себя. Его глаза прятались под упавшей на лоб чёлкой, но Эймонд знал, что он смотрит, — чувствовал его слепой взгляд на себе, на своих губах, мёртвом глазу и горячих от прилившей крови щеках.       Люк и правда его видел. И только поэтому Эймонд решился.       — А что, если я… — он запнулся, но продолжил, чувствуя, как собственные слова взрезают грудную клетку, обнажая уязвимое, сжавшееся от страха нутро. — …если я не знаю, чего хочу?       Лицо Люка под его пальцами дрогнуло, и он, покачав головой, отодвинулся, выпростал руку из его спутанных волос, огладив напоследок его лицо — чутко и жадно. Эймонд лишь сощурил глаз, высматривая в этой гулкой тьме его искажённое грустью лицо.       — Тогда у тебя ещё есть время подумать, — глухим от сожаления голосом ответил Люк, и Эймонду почему-то вспомнилась их помолвка — огонь, звёзды и упрямое спокойствие в глазах напротив. — Столько, сколько тебе нужно.