Кровь моя

      Ланниспорт встретил их спущенными флагами. Сперва Эймонд предположил худшее и уже сжал в руках поводья, готовый в любой миг отдать Вхагар приказ, но, разглядев на поникших парусах пришвартованных в порту судов львиные знамёна, выдохнул. Сколь печальное событие не ждало бы их в замке на утёсе, там всё ещё хозяйничали львы, а не кракены, а во всём остальном беды он не видел.       Леди Джоханна с ним бы не согласилась, имей он глупость высказать это вслух.       — Мой супруг умер прошлой ночью, — хриплым от рыданий голосом, но с сухими, как пески Дорна, глазами объявила она, стоило им спуститься на землю. Ни приветствий, ни поклонов — только сцепленные у груди руки и вдовья вуаль. — Я благодарю Семерых лишь за то, что к тому мгновению Джейсон пребывал в забытье, подаренном ему маковым молоком.       — Мы сочувствуем вашему горю, — Деймон на неё едва посмотрел — замок, нависавший над ними спящим львом, интересовал его куда больше. Эймонд мог разделить его чувства, хотя сами массивные, кряжистые башни привлекали его куда слабее потайных чертогов, что таились в толще исполинской скалы. — И я могу вам обещать, что это отродье очень быстро вспомнит, что оно тоже из плоти и крови, а не железа.       — Надеюсь на это, — миловидное, обрамлённое лишь тонкими золотыми прядями лицо леди Джоханны сейчас тоже казалось вырезанным из камня, а гнев и горе прочертили на нём новые морщины. И, должно быть, застилали её взор: ни увечье Эймонда, ни его раздутое чрево не удостоились её взгляда, в отличие от её немногочисленной, но излишне любопытной гвардии. — Но я прошу вас притащить этого мерзавца живым. Мой Джейсон умирал почти месяц от нанесённой его рукой раны. Я не буду столь милосердна.       Деймон вскинул бесцветные брови. Её желание мести и жесткость — о, Эймонд слышал в её негромком, но сильном голосе звон цепей и львиный рык, — явно пришлись ему по вкусу. Совсем невысокая, пожалуй, даже ниже Деймоновых дочерей, и плотная, немного раздобревшая от возраста и материнства, она вовсе не казалась беззащитной, жалкой и потерянной. Люку, судя по его настороженному виду, — тоже.       — Я приложу к этому все усилия, — дядюшка со всей своей невеликой вежливостью поцеловал её руку в подобающем приветствии. — Признаться, я наслышан о некоторых чертогах Утёса, которые заставят ещё живого пленника позавидовать мертвецам… Но был бы рад увидеть их лично — и, разумеется, привести в них Красного Кракена.       Леди Джоханна скривила искусанные губы в горестной гримасе.       — Ваша милость, я уже велела прикатить туда бочку летнийского вина и поставить несколько хороших кресел. И я буду рада пригласить вас на музыкальный вечер, который я дам в честь его поимки — уверена, что Дальтон Грейджой подарит нам немало славных песен, когда я возьму в руки щипцы… Но этот мерзавец, — она раздражённо вздёрнула верхнюю губу, точно дикая кошка, — осторожен, как полевая крыса, и моим людям пока что ни разу не удалось поймать его в засаду. И наглости ему при этом не занимать: всего несколько дней назад он наведался в Пиршественные Огни, обратил в рабство не меньше двух сотен женщин и детей, сжёг половину города — и оставил вам письмо. Вложил его в рот тамошнему септону после того, как перерезал ему горло, так что простите, что отдаю вам его в таком виде.       Её мейстер, худой мужчина с копной песочных, нечёсанных волос, подгадав момент, сунул в её руки окровавленный свиток, перевязанный вычурной пурпурной лентой с золотым кружевом. Эймонд только сощурил глаз, пытаясь сообразить, отчего это сочетание кажется таким знакомым, но вспомнить смог лишь тогда, когда Люк, гневно вобрав в себя воздух, сжал руки в кулаки.       — Ну и наглец, — свистяще прошипел он и бросил отчаянный взгляд на Деймона, точно тот был виновен в чём-то, неведомом Эймонду. Но дядя только покачал головой, рассмеялся, тихо и недобро, принимая свиток из рук леди Джоханны.       — Моя дорогая Рейнира — наша королева, да даруют ей боги долгие годы правления, — истинно от крови Валирии, — он не торопился открывать свиток, только поглаживал ленту, и кружево тускло сияло отражённым светом. — Волосы её — солнечное золото и лунное серебро, и когда она одета в алое и пурпурное, то кажется божеством во плоти. Да, — сказал он чуть тише, и Эймонд, наконец, вспомнил её любимые платья. — Её милость королева Рейнира часто носит пурпур. И золотое мирийское кружево.       Ленту со свитка Деймон срывать не стал — развязал её нежно и волнительно, точно и впрямь раздевал свою ненаглядную жену. Читал он его долго, хотя текст там не был велик — свиток в длину был не больше гусиного пера. Но взгляд Деймона то и дело прыгал с одних строк на другие, точно он перечитывал наиболее понравившиеся отрывки, но от появившейся на его лице усмешки веяло зимним холодом.       Леди Джоханна опустила руки ниже, к поясу, криво улыбнулась, и, не увидь Эймонд своим собственным глазом нетронутой печати на ленте, поклялся бы, что она прочла письмо, как только оно попало к ней в руки, — уж больно понимающе она смотрела на Деймона.       — Мне он тоже писал немало писем, — сказала она, коротко хохотнув, пока Эймонд сгорал от любопытства. — Писал, что он сделает со мной, моим сыном и моими дочерьми, как только возьмёт Утёс Кастерли. Не могу сказать, что его угрозы отличаются большим разнообразием. Полагаю, вам он тоже написал нечто подобное?       Деймон медленно кивнул, и Эймонда всего встряхнуло от заточённой в этом коротком движении кинжально-острой ярости — он редко видел его таким, и не стоило обманываться улыбкой и мягким голосом. Что бы ему не понаписал Красный Кракен, он явно не понимал, над кем вздумал насмехаться. Или как раз понимал — и умело провоцировал.       — Надеюсь, леди не будет держать на меня обиды, если лорд Дальтон не достанется ей целиком? — свиток в его руках чуть подрагивал, точно Деймон боролся с желанием разорвать в клочья его, раз уж автор был слишком далеко. — Быть может, по дороге он потеряет руку. Или ногу. Как знать? Караксес иногда бывает так голоден, что даже мне не под силу его остановить.       — Оставьте при нём хотя бы язык и мужское естество, — попросила леди Джоханна мягким, точно шёлк, голосом и сцепила побелевшие пальцы. — Хочу послушать, что он напоёт первым, когда я буду лишать его второго.       Интересно, сколько всё-таки кресел она поставила в мучильню? Только два? Эймонд бы тоже не отказался посмотреть, что она уготовила убийце своего мужа, и пусть только кто-то посмеет хотя бы намекнуть, что в его положении стоит воздержаться от подобных зрелищ. Люк… не должен был. После прошлой ночи он лишь пожелал ему доброго утра, помог с утра успокоить своё несносное чадо и в дороге держался рядом. Ни одного намёка на их разговор, ни одной попытки проявить непрошенную заботу или столь же невыносимое безразличие, и Эймонда это устраивало полностью.       Тем более, что смотреть на него можно было и вовсе безнаказанно — Люк только кротко опускал ресницы, перестав одаривать его требовательными взглядами. Правда, сейчас он и вовсе не обращал на него внимания, больше увлечённый письмом — тянул шею, пытаясь высмотреть, что именно из слов Грейджоя так вывело Деймона из себя. Тот, конечно, это заметил, и Эймонд даже улыбнулся в предвкушении того, как дядюшка привычно поставит Люка на место ехидной колкостью, но Деймон, поразмыслив, неожиданно передал письмо ему.       — Тут есть кое-что, что касается и тебя, — бросил он невзначай и погладил рукоять Тёмной Сестры, подцепляя пальцами чернённые крылья. — И… ты уж сам реши, хочешь ли показывать это своему супругу.       Люк прочёл письмо быстро, Эймонду даже показалось, что он и вовсе не читал его целиком. И после он не перечитывал его подобно Деймону, напротив, уставился в одну строку, сминая красные, истрепавшиеся края.       — Я мог бы поклясться, что убью его, — глухо прорычал Люк с удивительной для него ненавистью и, не скрывая гневной дрожи в руках, протянул Эймонду мятый свиток. — Но, боюсь, мой супруг меня опередит.       Письмо, смердящее засохшей кровью, перекочевало к нему, и Эймонд сам вчитался в неровные строки. Дальтон Грейджой, видимо, был обучен грамоте, но не слишком в ней усердствовал. Глаз цеплялся за нечастые ошибки, за смешной для взрослого мужчины округлый детский почерк, и смысл плыл за кривыми буквами. Да, он угрожал обратить в рабство всё западное побережье, от Староместа до Стылого берега, нарёк Рейниру драконьей шлюхой и рассуждал, что голова Караксеса послужит хорошей заменой для его старого трона… но Эймонд сразу понял, что вывело из себя Люка.       "И я слышал, что кто-то из твоих племяников прелетит сюда брюхатым. Должен признать твои дочурки пришлись бы мне повкусу больше и любую из них я бы даже взял своей каменной женой. Но такой редкости, как драконья мужебаба, не сыскать даже в эсосе, так что я позабочусь о том, чтобы он после драконов нарожал для меня и кракенов. И мои дети тоже будут летать на драконах, так что спасибо — не придется плыть до ваших васточных островов за твоими дочерми".       Вот, значит, какие слова Красный Кракен нашёл для них с Люком.       Эймонд задумчиво опустил руку на живот, в котором негодующе ворочалось весь последний час отродье, и оно точно ждало этого прикосновения — пнуло его изнутри с такой силой, что он даже почувствовал крохотную ножку, ударившую по ладони. Должно быть, даже ему не понравились грёзы Грейджоя о помесках дракона и кракена, и в кои-то веки Эймонд был с ним согласен.       Вхагар, оставленная у подножия скалы, разразилась резким, рокочущим рыком, эхо которого прокатилось над побережьем, и стража у ворот разом побледнела и стиснула руки на копьях покрепче.       — Леди Джоханна, — Эймонд свернул письмо обратно в свиток, убрал во внутренний карман — перечитать в свободное время, чтобы решить за какую часть тела приволочь Грейджоя к ногам этой достойной женщины. — Мы, к сожалению, не успели попрощаться с лордом Джейсоном и отдать ему последние почести, но почтить его память можно и иначе. И я могу вам пообещать, что приложу все усилия к тому, чтобы Дальтон Грейджой пожалел о содеянном.       Она посмотрела на него прямо и открыто. Вечернее солнце плясало на её золотых прядях, выбившихся из-под отброшенной с лица вуали, разжигало огонь в её покрасневших от слёз глазах — и она кивнула, наконец успокоенная, после чего предложила пройти в малый пиршественный зал.       — Полагаю, после столь долгой дороги вы не откажетесь от сытного ужина, — говорила леди Джоханна, пока вела их по широким, наполненным шепчущим эхом залам Утёса. Высокие, под самый потолок, окна, были распахнуты настежь, и ветер, не видя преград, гулял меж каменных стен, заставляя танцевать и медно-золотые занавеси, и пламя многочисленных факелов, разгоняющих сумрак каменных чертогов. — Прошу простить, что сегодня вам составлю компанию лишь я. Мои дети не далее, как утром, похоронили собственного отца, и мне бы хотелось дать им хотя бы день, чтобы они могли свыкнуться с этой потерей без посторонних глаз, сколь бы знатны их обладатели ни были.       — Ничего страшного, — подал голос Люк. Непривычное убранство старого замка заставило его забыть о недолгой ярости, и теперь он то и дело вертел головой, разглядывая украшенные львиными изваяниями колонны и коридоры с убегающими вниз крутыми лестницами. Эймонд и сам бы с радостью бросил Деймона развлекать новоявленную вдову в одиночку и отправиться в путешествие по Утёсу, но воспитание было превыше любопытства, о чём он и напомнил Люку — а тот поторопился проявить его. — Могу понять их чувства, я и сам был не старше них, когда потерял своего отца. Это… нелегко осознать.       Леди Джоханна подарила ему печальную улыбку.       — Тишара и Сирелла, наши с Джейсоном старшие дочери, думаю, уже понимают, что к чему. Ни слезинки утром не проронили, мои храбрые девочки. Лореон… — она вздохнула и быстрым, суетливым движением вытерла глаза тёмно-алым платком. — С ним сложнее. Джейсон ужасно его баловал, он ведь наш единственный сын, и я весь этот месяц не знала, как ему объяснить, что его отец болеет и не может с ним играть. А теперь не знаю, как объяснить, что Джейсона больше нет и что теперь он — лорд этих земель и хозяин этого замка.       Под печальные воспоминания леди Джоханны о былом счастье они пересекли ещё несколько широких коридоров, прошли мимо вырубленных прямо в камне летящих лестниц, пока, наконец, перед ними не раскрылись резные двери из ночного дерева, украшенные золотыми львиными головами. Малый пиршественный зал освещался в эту пору не свечами — тонущим в море солнцем, и льдисто-прозрачные стёкла позволили вечерней заре наполнить комнату багрово-розовым сиянием. Эймонд невольно прикрыл глаз, привыкая к ослепительному зареву после освещённых лишь факелами коридоров, но даже когда распахнул веки, зал всё ещё казался залитым кровью. Недобрый знак, если верить деревенским бабам и городским пьяницам, которые только и искали повод утопить в дрянном вине очередное плохое предзнаменование… И всё же Эймонду тоже было от него неспокойно.       К ужину подали запечённую морскую рыбу в пряных травах, рассыпчатые пироги с огненной сливой и салаты с орехом, кукурузой и тёртыми овощами. Расторопные слуги предложили Эймонду вина, но он отказался, и тогда ему налили подслащённого мёдом мороженого молока. В зале царила духота, должно быть, из-за огромных окон, и холодный напиток пришёлся как нельзя кстати. Люк последовал его примеру, хотя вино, разлитое из запотевших кувшинов, пригубил тоже.       — Здесь будет пожарче, чем в Королевской Гавани, — тихо поделился он, пока Деймон расспрашивал леди Джоханну о набеге железнорождённых на Пиршественные Огни. — Даже как-то нечестно выходит, что все бури достались нам. Лучше б они погоняли Грейджоя. А то ему, выходит, и правда благоволят боги, раз подарили такое спокойное море.       В подтверждение своих слов он кивнул на окна, за которыми виднелась тёмно-золотая гладь Закатного моря, изредка взрезаемая узкими бурунами. Небеса, в пару ей, едва прикрывались тонкими, куцыми облачками — нагнавшая драконов прошлой ночью буря к полудню ушла на север, осыпая косыми ливнями Западные холмы, и Эймонд всё же надеялся, что там она и останется. Шторм бы усмирил Красного Кракена, но и драконам он бы помешал не меньше. Вхагар и без того недовольно фырчала всё утро, вымокшая до последней чешуйки, и вряд ли бы ей пришлись по вкусу полёты под тучами и молниями.       — Не стоит путать везение с божественным благословением, — Эймонд нанизал на вилку пестрящую белыми прожилками рыбью плоть. — В этом году в Западные земли осень придёт позже, оттого здесь пока что теплее и не так ветрено, в этом вся причина. Но месяц-другой — и здесь будет точно так же, как и дома.       Люк располосовал ножом свою рыбу, отделил голову, и теперь она глупо смотрела в потолок выпуклыми глазами.       — Даже не знаю, радоваться этому или нет, — вздохнул он, задумчиво глядя в них. — У нашего флота уйдёт около месяца на путь до Ланниспорта, и начнись тут непогода в тот самый миг, когда он окажется в гавани, я бы и правда задумался о божественном вмешательстве.       — Не припомню за тобой такой веры в богов.       Люк отпил из своего кубка и поморщился — от вина или от своих невесёлых мыслей.       — Люди говорят, что Грейджой приносит жертвы своему Утонувшему богу. Перед каждым набегом в водах Железных островов топят не меньше двух десятков рабов, а после набега — и того больше, вот ветер ему и сопутствует. Глупости, конечно, но боевой дух у западных лордов после ранения лорда Джейсона и так был невелик, как говорил сир Тайленд, а уж после его смерти…       — Думаешь, они могут сложить оружие?       Эймонд вспомнил корабли в гавани под алыми знамёнами — яркими, яростными… но одинокими — лишь несколько вепрей Крейкхоллов да быков Престеров ютились около них. Ни звёзд Тарбеков, ни алых львов Рейнов, самых крупных вассалов Ланнистеров, Эймонд не увидел, и такие наблюдения не могли не тревожить.       — Не знаю. Вот и начинаю уже думать — быть может, верят в то, что Грейджою помогает его морской бог? Но даже если так, должны же они или преклонить перед ним колено, откупиться данью — или бежать куда подальше. Грейджой их в покое не оставит. И всё же они сидят на месте, оттого я и не понимаю: чего они ждут? — Люк сложил приборы у тарелки, невоспитанно опустив локти на стол, уткнулся подбородком в сцепленные пальцы и повернулся к Эймонду лицом. — Железный флот потрепал их корабли не хуже ланнистерских, у них не хватит сил и, думаю, безрассудства отправляться в самостоятельный поход против него.       Эймонд покатал в пальцах круглое, назойливо-жёлтое зерно кукурузы, чуть сдавил его с упругих боков.       — Но они знают, что Грейджою куда интереснее изматывать Ланнистеров. И они знают, что Железный Трон так или иначе с ним расправится, и в этих краях вновь воцарится порядок. И те семьи, что доживут до этих времён, опять начнут процветать, в то время как более невезучие соседи угаснут. Сейчас дом Ланнистеров возглавляет ребёнок с матерью-регентом, и без флота и толкового гарнизона у него будет не так много шансов пережить зиму. — Зерно лопнуло, обнажая мягкую белёсую сердцевину. — Полагаю, некоторые из их вассалов уже решили, что если немного подождать, Утёс Кастерли упадёт в их ладони как перезрелое яблоко.       Люк слушал его, недоверчиво приоткрыв рот.       — Если они и правда так думают, то они полные дураки, разве нет? — возмутился он, стоило только Эймонду умолкнуть. — Будто такая наглость сойдёт им с рук.       — Они верят, что сойдёт. Кто-то ведь может даже поддержать их — пока под боком тлеют Железные острова, надёжнее иметь в лордах взрослого мужчину, воина, чем ребёнка и женщину.       — Леди Джоханна может за себя постоять…       — Мне-то ты это зачем рассказываешь? — Эймонд отпил мороженного молока. От сладкой прохлады сводило зубы, но он упрямо сделал ещё несколько глотков, спасаясь от духоты, и расстегнул верхние пуговицы душащего его дублета. — Не нужно мне рассказывать, что женщины способны распоряжаться властью не хуже мужчин — моя мать больше десятка лет сидит в Малом совете. Но решать в итоге будут местные лорды.       — И моя мать.       — У твоей матери могут оказаться и другие заботы. Строительство крепости на Ступенях, стычки на границах с Дорном, да хоть набеги одичалых — зимой они всегда рвутся перелезть через Стену. Конечно, рано или поздно она доберётся и до Западных земель — но не проще ли оставить это дело на весну, позволив местным жителям перезимовать под защитой более закалённого в битвах лорда?       Эймонд чуть откинулся на стуле, запрокинул голову на высокую спинку, подначивающе улыбаясь. Глаза у Люка, тяжело стиснувшего челюсти, горели от негодования, тёмные, жаркие, и голова шла кругом от того, как отзывчиво, привычно он откликался на каждую колкость.       Почему Эймонду вообще это нравилось? Почему ему вообще нравилось обмениваться с ним ничего не значащими и в то же время многозначительными взглядами и фразами? Это не имело ничего общего с прежним желанием задеть бастарда тонким оскорблением или напугать его, но пьянило точно так же.       Было ли это чем-то сродни тому, что Деймон испытывал к Рейнире? Что питала леди Джоханна к своему покойному супругу? Что, наверное, хоть отчасти чувствовала к отцу мама?       Если… Если можно было бы только посмотреть на свой разум так, со стороны, как на карту Ступеней с разбросанными по ней фигурками кораблей и крепостей, то он, быть может, и понял бы, из каких чувств было сплетено то, что будил в его душе Люк, но у него не было ни карт, ни фигурок. Только сидящий по правую руку слишком наглый, слишком упрямый мальчишка.       Вот Эймонд глядит на него, подмечает глазом прилипшие к вспотевшему лбу тонкие вьющиеся прядки, полные томительной тьмы глаза — тот едва мог отвести взгляд от его распахнутого ворота, — мягкую складку поджатых губ.       Вот Эймонд сглатывает сладкий холод, щурится, и капли света переливаются на трепещущих ресницах, и комната кажется ему дорнийской пустыней — воздух жжёт глотку, сушит губы, дрожит жарким маревом, и Люк кажется обманчивым, манящим знойным мороком.       Вот Эймонд смотрит на себя словно со стороны, и он в равной мере испуган тем, какую власть имеет над ним то странное чувство, что он питает к Люку, и очарован им. От него слабели колени и перехватывало дыхание, хотелось вжаться лицом в чужое плечо или обхватить руками широкие, нескладные плечи. Эймонд отдался этой мысли — как если бы они тут были одни, и можно было бы толкнуть Люка на стол, укрытый бледно-розовой скатертью, под звон падающих приборов и грохот тяжёлых кубков. А потом бы Эймонд сел на его бёдра, как в тот далёкий день на сапфировом Тарте, и накрыл бы его веки ладонями, чтобы Люк не знал, чего от него ждать, — пусть даже, как оказалось, Люк знал об Эймонде едва ли не больше его самого.       Хотя в чём-то он так и оставался сущим дураком.       — Ты не можешь говорить этого всерьёз, — Люк покачал головой, вытягивая Эймонда из водоворота приятно-ленивых мыслей. — Если мама так поступит, то поселит сомнение в своих подданных: Рейны и Тарбеки не первые и не последние вассалы, метящие в великие дома. Болтоны при Старках, Ройсы при Арренах…       — Хайтауэры при Тиреллах, да. — Хорошенькие служанки в пунцовых передниках порхали вокруг стола, сменяя блюда — дикая утка вместо рыбы, шелковица и вишня вместо овощей. — Ты прав, и твоя мать окажется последней дурой, если решит отложить распри своих подданных до весны. Надеюсь, она это понимает. — Должна была — Рейнира осторожностью отца и его миролюбием не отличалась. — Но я бы не позволил им отсиживаться до следующего набега. Сама мысль о мятеже должна быть наказуема.       — И что ты предлагаешь? Хочешь уже сейчас развесить этих лордов по стенам Утёса?       — Зачем? Наказание должно соответствовать проступку. Они так хотят, чтобы дом Ланнистеров остался без кораблей и воинов, а мы бросим их людей на передовую против железного сброда.       Люку эта идея явно пришлась по вкусу, но он, словно из чистого упрямства, покачал головой.       — Они этого не захотят.       — Ещё бы они этого захотели добровольно. Нам придётся им намекнуть. Мне, — уточнил Эймонд. Солнце напоследок опалило залу ослепительным заревом и утонуло в окровавленном закатом море. — Думаю, после моего визита они сообразят, чем им грозит дальнейшее промедление.       Люк ему ответил не сразу. Эймонд уже приготовился выслушивать его возражения — или столь же выразительное молчание, — но в итоге он всё же нехотя кивнул, скрестив руки на груди.       — Меня они не воспримут всерьёз, — мрачно бросил он, потирая подбородок. — Арракс пока что слишком мал… А дяде Деймону будет не до этого — он хочет наведаться в Кайс уже завтра, и я думаю лететь с ним. Надеюсь уговорить его лишь разведать, сколько кораблей Грейджой оставил в их порту, но ты же его знаешь.       Да. Эймонд бросил короткий взгляд на воинственного дядюшку — тот всё ещё кивал на сухие рассказы леди Джоханны об одолевших её семью невзгодах, с предвкушением вращая в пальцах узкий серебряный нож. Мыслями он, должно быть, был уже не здесь — над бездонными водами этого незнакомого моря, на крыльях Караксеса, с Тёмной Сестрой в руке, вдали от тяжких раздумий. Благо, его собеседница не заметила, как мало его увлекала их неспешная беседа. А быть может, леди Джоханна и вовсе не нуждалась в его ответах.       Дикая утка сменилась клубничными пирожными и южной кровавой дыней, вина — сладкими травяными чаями. От обилия еды и жаркого воздуха Эймонда начало клонить в сон, но он упрямо продержался до конца ужина, собирая рассыпанные за широкими окнами звёзды в паутину созвездий. Люк же вяло крошил над тарелкой сухие творожные печенья, скучая и время от времени зевая в ладонь, пока леди Джоханна, наконец, не притомилась и сама. За окнами уже повис уныло накренившийся вниз полумесяц, когда она, извинившись, поручила кастеляну проводить их до покоев и удалилась, вновь вытирая глаза платком.       Эймонд, пока их вели по коридорам, больше походящим на каменные кишки, был уверен, что уснёт, стоит только его голове коснуться подушки. Он даже отказался от вечерней ванны, лишь наскоро омыл лицо, шею и руки прохладной водой, мечтая поскорее оказаться в постели. Та белела в полумраке комнаты пушистым облаком — утопала в ворохе атласных подушечек, укрытая невесомым одеялом. Такая кровать скорее подобала юной, мечтательной леди или престарелой тётушке. Оскорбиться бы, но прямо сейчас Эймонду было всё равно, тем более, что благородный помысел леди Джоханны он понять мог: за пёстрыми витражными створками прятался широкий балкон с увитой мшисто-зелёным плющом балюстрадой. Через него можно попасть в соседние покои, поведали Эймонду слуги, многозначительно опуская глаза в пол, и даже не придётся беспокоиться о страже у дверей и вездесущих глазах обитателей замка. Должно быть, прежде в этих покоях располагали пылкие влюблённые пары или прячущихся от чужого внимания любовников, и те под покровом ночи отворяли узкие дверцы и бежали друг к другу, чтобы забыться в объятиях до самого утра.       Но этой ночью Эймонд желал лишь сна, и провалился в него, стоило только оказаться под тёплым, невесомым одеялом из птичьего пуха, и ему снились лижущие берег ленивые волны.       Под их спокойный шёпот Эймонд и проснулся наутро — резко, точно от удара или громкого звука. Совсем рано, витражи балконных дверей раскрасили потолок и стены в зелёные, синие и серебряные цвета, и Эймонду спросонья даже показалось, что он на морском дне. Но наваждение оставило его, стоило только прислушаться — к редкому звону доспехов где-то за дверьми, лёгкой поступи служанок, далёкому драконьему рыку. Эймонд позволил себе понежиться в постели до исхода часа соловья, но после всё же вылез из кровати, приказал приготовить ему ванну, условился о встрече с Деймоном и леди Джоханной — день обещал быть долгим.       Утёс Кастерли только наполнялся жизнью, когда драконы накрыли его башни своими крылатыми тенями. Эймонд сощурил глаз, пытаясь высмотреть в бьющих у подножия скалы волнах тайные гавани, но быстро оставил эту затею — белая пена, россыпь камней и мельтешащие чайки надёжно скрывали их от постороннего взгляда, лишь одна, самая крупная, зияла своим тёмным нутром, принимая в себя галеры под парусами Крейкхолла: леди Джоханна ещё утром сказала, что собирает припасы на случай осады.       — Не подумайте, что я не верю в вашу помощь, — тут же объяснилась она после этих слов. — Но я не могу позволить себе допустить даже одну-единственную оплошность. Только не сейчас, когда я осталась без Джейсона.       Эймонд был склонен ей верить: долгую осаду в преддверии зимы Утёс бы просто не выдержал. И всё же подобные приготовления оставляли горький привкус во рту.       С Деймоном и Люком они расстались сразу же. Им предстояло лететь к западу, вдоль побережья, прячась в редких облаках, и мысленно Эймонд пожелал им удачи. Без неё им точно было не обойтись: багровые крылья Караксеса было видно за лиги, и вряд ли Красный Кракен набирал в команду полуслепых вояк. Будь на то воля Эймонда, он бы отправил Люка одного, верхом на Арраксе. С его жемчужной чешуёй затеряться в перистых облаках было бы куда проще, но переубедить в чём-то Деймона, должно быть, умела только Рейнира.       Так что пришлось просто обменяться с Люком предостерегающими взглядами и брать курс на север. Первый час под ним ещё стелилась Речная дорога, по которой полноводной рекой тянулись повозки с фуражом, и непривычные к драконам люди беспокойно вскидывали головы, стоило только тени Вхагар накрыть их, одёргивая волнующихся лошадей. Но затем дорога ушла к востоку, рассекая надвое желтеющие поля, а земля под ними выгнулась невысокими холмами, поросшими ещё по-летнему зелёными лесками. Деревни почти исчезли, видимо, вытесненные деревьями к побережью, и Эймонд, поразмыслив, последовал их примеру — стоило бы взглянуть, сколько кораблей осталось у непокорных лордов после неудачной кампании лорда Джейсона.       Гавань, в которой Тарбеки размещали свой невеликий флот, длинным клыком взрезала плоть суши, и у его острия Эймонд насчитал около трёх десятков кораблей. Не так уж много — но и не так уж мало, и, присоедини они свои суда ко флоту Западных земель, вышли бы хорошим подспорьем. Впрочем, снизившись ближе к воде, Эймонд разглядел, что часть кораблей нуждалась в ремонте — пробитые корпуса, разорванные паруса. Один из коггов едва держался на воде, и по его чёрным бортам было понятно, что он чудом спасся из огненной ловушки.       Быть может, Эймонд всё же был не прав в своих предположениях о мятежных настроениях? Он с сомнением потянул Вхагар за поводья, уводя в сторону от гавани, к Тарбекхоллу и напоследок оглянулся на залив ещё раз, на этот раз уделив внимание знамёнам: почти все оказались сине-белыми, в цветах Тарбеков. Львов Рейнов среди не было, а значит, предстояло найти и их причалы, и лишь потом делать выводы. В конце концов, часть кораблей можно было спрятать в потайных бухтах, оставив в порту другую, менее ценную, для отвода глаз.       А пока что стоило бы поговорить с лордом Тарбеком и, вне зависимости от его тайных и явных намерений, напомнить о присяге.       В конце концов, драконов в этих краях не видели уже почти сотню лет, и это упущение Эймонд собирался исправить не без лёгкого предвкушения.

      ***

      Нельзя сказать, что пребывание в Утёсе походило на Ступени. Каждую ночь Эймонда ждала мягкая перина, а не жёсткая походная кровать, кормили их не хуже, чем с королевских кухонь, да и не приходилось высматривать каждый крохотный островок в поисках притаившегося разбойничьего сброда.       И всё же порой ему казалось, что не было всех этих месяцев в Королевской Гавани, не было свадьбы, не было разговоров с Люком в укрытых темнотой чертогах, — только бескрайнее море, ветер, драконий огонь и смерть.       Красный Кракен оказался коварнее их прежних соперников. Быть может, Риндун и отличался поразительным для пирата чутьём на выгодные ему союзы, благодаря которым выбивал для себя и оружие, и деньги, и корабли, но такого таланта к морскому бою в нём отродясь не было.       Порой Эймонду казалось, что это даже не талант, а нечто более глубокое, нечто древнее и бездонное. Дальтон Грейджой в этой негласно объявленной войне рассчитывал лишь на себя, пренебрегая даже помощью заискивающих перед его мощью лордов с зелёных земель, и он был истинным сыном своего неласкового и сурового края — по-звериному диким и по-человечески расчётливым. Свидетельством тому были разграбленные города на побережье, смрад, стоящий над водой от утопленных во славу жестокого бога железнорождённых жителей, — и безнадёжно пустые причалы.       Вступать в битву, в которой он мог проиграть, Грейджой отказывался наотрез, предпочитая открытому бою короткие и откровенно жестокие вылазки — иной раз смотреть на последствия его набегов тяжело было даже Эймонду, и он отводил глаза на тонкую нить горизонта, словно в тщётной попытке найти там успевшего сбежать виновника… Однако Деймон глаз не отводил, только темнел лицом и с каждым днём улыбался всё реже — и безумнее.       Понять его Эймонд, к сожалению, мог. И разделить его гнев тоже, разумеется, но в один из таких дней, в бессильной ярости созерцая жирный, чёрный дым, клубящийся над подожжёной рыбацкой деревушкой, он осознал, что злится не только на Грейджоя. В конце концов, он жил по жестоким законам своих предков, и частью своего разума, той, что вечно жаждала отмщения и признания, понять его Эймонд мог. В отличие от отца.       Конечно, в нём Эймонд разочаровался ещё годы назад, и, казалось, разочаровать его сильнее он, безнадёжно мёртвый, уже не смог бы. Это оказалось ошибкой — степень его недальновидности и равнодушия к своим же владениям поразила даже куда более мягкого Люка, как только они выяснили, что ни одно воззвание Западных земель, Севера и Простора о наращивании сил Железными островами так и не добилось от короля внимания. И вот к чему привело его желание укрыться от всего, что бросало тень на его спокойную, размеренную жизнь, — при одном взгляде на толпящиеся близ Светлого суда даже Деймон угрюмо молчал и разворачивал Караксеса обратно к берегам Утёса.       Конечно, с тысячью кораблей королевы Нимерии Железный флот, спущенный на воду при лорде Дальтоне, потягаться не мог, но почти две сотни боевых галей составляли силу, с которой приходилось считаться даже короне — а ведь при этом подсчёте молчаливый и вечно нечёсанный мейстер Утёса даже не учитывал немногочисленные торговые корабли, малые когги и бесчисленное множество и более мелких судов. Быть может, окажись Грейджой глупцом, каких поискать, и выведи их всех в море, со всеми тремя драконами у них бы и получилось пустить его ко дну, но такой приятной ошибки он не допускал, предпочитая разделить силы между Светлым и Пайком, долетать и возвращаться с которого с трудом получалось только у Люка на Арраксе.       Прихлопнуть одним ударом эту крысу не получалось, а уничтожать лишь часть означало рисковать не только быстрой и бескровной победой — всеми городами Западного побережья, в том числе и Ланниспортом, на которые обрушилась бы ярость уцелевшего флота во главе с неуловимым Красным Кракеном. И идти на такой шаг не решался даже Деймон.       Кораблей — вот чего им не хватало так остро. Против двух сотен судов, снаряжёнными отборными командами бывалых головорезов, Западные земли оказались способны выставить всего-навсего шесть десятков. Девять, тут же всегда добавляла, гневно поджимая губы, леди Джоханна, если корабельщики успеют починить те, что вернулись из битв повреждёнными. Но даже этого числа было маловато, а ведь если бы не Эймонд, напомнивший Тарбекам и Рейнам о присяге, у них и без того было бы почти в два раза меньше.       Осознавать свой вклад, конечно же, было приятно, и не вспоминать об этом, глядя на рябое, кислое и вечно недовольное лицо лорда Тирека Рейна. Аластор Тарбек, его куда более тихий и уступчивый сподвижник, появлялся при дворе Утёса реже, днями и ночами просиживая на верфях, покидать которые леди Джоханна ему просто запретила. “Он пытался скрыть от нас двадцать кораблей,” — говорила она, до надрывного треска ткани сжимая в руках платок. — “Так пусть построит и подарит мне столько же. Тогда-то я и вспомню о прощении”.       Тем не менее, несмотря на все старания лорда Тарбека, новый западный флот рос медленно, и с каждым днём все они, начиная с Деймона и укрытой траурной вуалью леди с маленьким лордом на руках с надеждой всматривались в южные воды, пусть даже знали, что осенние шторма отчаянно задерживали лорда Корлиса, нагнавшего-таки свой флот. Своего последнего пока что ворона он отправил из Солнечного Дома, и теперь все с нетерпением ждали, когда он пошлёт весточку из Арбора. Но так или иначе — месяц. Целый месяц, во время которого Грейджой будет безнаказанно бесчинствовать на берегах Закатного моря.       Вслух этого, разумеется, никто не говорил — кто бы рискнул? — но напряжение, сгущавшееся в тёмных углах замка, казалось, можно было потрогать рукой: оно клочьями болотного тумана сползалось из разрозненных шепотков и разочарованных взглядов, отравляя воздух. О своих мыслях по этому поводу Деймон упорно молчал, хотя складки тонких морщин день ото дня прорезали его лоб всё глубже. Стоило радоваться, что он хотя бы оставался равнодушен к вину — что отец, что Эйгон любили топить в нём свои мрачные думы.       Радоваться в эти дни Эймонду вовсе случалось нечасто.       Живот медленно рос, пачкая кожу уродливыми трещинами растяжек, и с каждым днём полёты причиняли ему всё больше неудобств. Ноги затекали больше обычного, и по вечерам икры болезненно ныли, вспучиваясь синими клубками вен, и выть хотелось не столько от боли, сколько от злости на так неуместно слабеющее тело и довольное этим отродье. Мейстер леди Джоханны, допущенный к нему до приезда мейстера Герардиса, осторожно говорил, что ему давно не случалось видеть столь здоровое дитя, на что Эймонд только кривил лицо, и не особо-то обнадёживал в сроках, обещая ему ещё около двух лун мучений.       С этим ещё можно было смириться. В конце концов, Эймонд носил отродье в себе уже с полгода, и дотерпеть ещё немного был вполне в состоянии. Больше огорчала откровенная неуклюжесть, появившаяся в движениях и мешавшая как следует отдаться бою. В Королевской Гавани это смущало не так сильно — Эймонд запоздало оценил благородство сира Кристона, который позволял себе демонстрировать своё отношение к тягости ученика лишь взглядами и вздохами. Рыцари Утёса над ним, конечно, не смеялись… но и скрещивать клинки не торопились, пряча глаза и перешёптываясь у краёв ристалища, пока Деймон, уже не знавший куда излить свою безудержную ярость, брал Тёмную Сестру и, не проявляя ни капли липкого и смердящего милосердия, раз за разом выбивал Песнь из рук Эймонда.       В те же дни, когда дядюшка предавался беседам с леди Джоханной или бессмысленно рассекал небеса Закатного моря на Караксесе, Эймонд предпочитал держаться в стороне, высматривая среди местного рыцарства достойных воинов. Таких было не так уж много: Красный Кракен проредил их ряды с мясницкой щедростью, и только каждый десятый из них мог похвастаться действительно отточенными навыками и мастерством. Сир Виллем, мастер над оружием Утёса, вставший на эту должность меньше луны назад и будто до сих пор яростно отстаивающий своё право на неё. Деннис Хилл, бастард откуда-то из-под Холодного Рва, быстрый и смертоносный с мечом в руках, со скучающими глазами убийцы. Ормонд Бракс, статный, белозубый, с рассыпанными по плечам рыжеватыми кудрями, с порхающим в руках топором — служанки, собравшиеся у окон полюбоваться на пригожего воина, шептались, что его мать была дочкой какого-то железнорождённого и сама выучила сына их исконному мастерству.       Да, с несколько десятков славных воинов среди западных мужей сыскать было можно. Эймонд подмечал их, делал заметки, возвращаясь к себе, чтобы затем распределить их по кораблям, что отправятся отвоёвывать Светлый. Конечно, вместе с ними отправятся и люди короны… но Эймонд предпочитал разменять в бою сперва местных рыцарей: всё же сражались они за собственный дом.       И сегодня он вновь, уже привычно, занял своё место на широком балконе, тяжело опираясь на балюстраду — полдня в седле на Вхагар давали о себе знать, но при одной мысли о кресле Эймонду становилось дурно. Уж лучше немного постоять, переминаясь с ноги на ногу, чем опять сидеть, чувствуя, как боль скручивает перенапряжённые мышцы. Деймон от выхода на ристалище отказался — леди Джоханна пригласила его на обед вместе с сиром Виллемом, желая обговорить с ними возможную оборону Ланниспорта, так что Эймонд с тоской оставил Песнь в спальне.       Во дворе было многолюдно — с утра Утёс принял несколько судов Крейкхолов, на одном из которых прибыл и наследник лорда с двадцаткой рыцарей. Они-то теперь и разбрелись по вычерченному ровными линиями ристалищу замка, окружённому со всех сторон каменными стенами, поутру нередко плачущими росой. Впрочем, сегодня день выдался тёплый, даже душный, и Эймонд уже чувствовал, как липнут к шее волосы, так что распорядился подать ему холодной и подслащённой мёдом воды с лимоном.       Тем временем по столпившемуся внизу люду прокатился нестройный, разноголосый и тревожный говор. Эймонд, отвернувшись от убежавшей исполнять приказ прислуги, быстро нашёл взглядом сира Ормонда, маяком возвышавшегося над товарищами, — тот, сощурив красивые ореховые глаза и оглаживая пальцами рукоять верного топора, вглядывался в южный угол поля, и в быстрой речи шевелил губами. Слов с такого расстояния Эймонд не расслышал, но напряжение и сдержанное любопытство, читавшиеся в размеренном движении его плеч, широкой и лукавой улыбке, говорили сами за себя: он разглядел для себя интересного противника. Его Эймонд, к сожалению, увидеть не смог, но долго томиться в неведении ему не пришлось.       Сир Ормонд гордо вскинул подбородок и, должно быть, убедившись в том, что его внимание заметили, поднял топор над головой. Солнечные лучи ударили в начищенную до блеска сталь, бросая по стенам блики и слепя глаза.       — Не откажете мне в чести померяться силами? — крикнул он через весь двор и, в надлежащем уважении склонив голову, добавил: — Ваша милость.       Эймонд сжал пальцы на балюстраде, и её выщербленный ветром и дождями камень до боли впился в кожу. Однако неприятное ощущение только будто обострило зрение ещё сильнее, и теперь он видел всё до кристальной чистоты ясно: и спокойную поступь мальчишки, и неряшливо спутанные в полёте тёмные кудри, и лежавший на плече молот. Тот самый, который Люк облюбовал для себя ещё в Королевской Гавани, старый и грозный. Царапины, усеявшие его, не сошли даже после полировки, и в рассеянном свете солнца казались шрамами на теле стали.       — Я только попрошу проявить уважение к тому, что с молотом я сражаюсь не так давно, — лица Люка Эймонд не видел, только спину, расправленные плечи и затылок, но слышал в его голосе не только мнимое дружелюбие, несмотря на мягкий тон. — И для меня будет не меньшей пользой узнать, каков он окажется против топора.       Сир Ормонд огладил гладкий, чисто выбритый подбородок, и окинул молот задумчивым взглядом, от рукояти до иззубренного клюва.       — Я буду рад помочь Вашей милости освоиться с этим оружием. — Он, рисуясь, перекинул топор из руки в руку и обратно, будто тот был не тяжелее яблоневой веточки, и столпившиеся вокруг рыцари, оруженосцы и пробравшиеся поглазеть на настоящие бои мальчишки из челяди медленно разошлись в стороны, освобождая место для поединка. Вряд ли кому-то хотелось отведать удара что молотом, что топором — щит, пурпурный единорог на котором уже выцвел до бледно-розового, ему кинули откуда-то со стороны, не рискуя приближаться. — Начнём?       Люк кивнул, и его кудри качнулись, обнажая не тронутую загаром шею. Он, по примеру соперника принял в левую руку обитый кожей щит, сбросил молот с плеча, и тот с глухим стуком ударил о присыпанную песком землю. И сразу же взлетел — в коварном, непредсказуемом взмахе, с оглушающим хрустом вгрызаясь в щит сира Ормонда.       Старый шрам вновь тонко заныл, от брови до щеки, словно стремясь напомнить о том, о чём Эймонд и так никогда не забывал, — при всех своих благородных речах сражался Люк как истинный бастард.       Сир Ормонд покачнулся, едва не завалившись назад, но успел отвести руку со щитом — молот ушёл в сторону, и Люк, пока что недостаточно тяжёлый, чтобы противостоять такому крупному противнику, торопливо выдернул клюв из ощерившейся щепками древесины, и теперь оба воина застыли друг напротив друга, настороженно и чутко.       В воцарившейся тишине Эймонд разобрал даже вкрадчивый шёпот волн за высокими стенами и надрывные вздохи переволновавшихся служанок. Бастард из Холодного Рва оторвался от затачивания и без того острого клинка, поднял голову — один в один гончая, напавшая на след.       Лицо сира Ормонда словно подёрнуло сумрачной тенью — в уголках поджатых губ притаилось напряжение, а брови угрюмо сошлись на лбу. Эймонд не стал бы спорить, конечно, но был почти уверен в том, что он ждал от принца либо мягкого отказа, либо лёгкой победы: на ристалище Люк был нечастым гостем, а меч в руках до сих пор держал не так уж уверенно.       В груди свернулось какое-то совершенно неуместное злорадство, но бороться с ним Эймонд не стал, лишь запил его холодной до сведённых зубов водой, не отрывая глаза от схватки: бойцы наконец закружили вокруг друг друга в ожидании, кто из них не выдержит первым. Им, как и следовало ожидать, оказался Люк, и Эймонд не сдержал недовольного цоконья, когда тот бросился вперёд, едва прикрывшись щитом. Сир Ормонд тут же вскинул собственный, раздробленный снизу, но всё же уцелевший, и, пользуясь тем, что мальчишка даже не позаботился прикрыться справа, замахнулся топором. Бей он в полную силу, Люк бы точно остался без головы — уклониться-то он успел, но лезвие проскользило прямо над его макушкой, задев кудри и, наверняка, намекнув ему о проявленной опрометчивости. По крайней мере, набычился он точь-в-точь как Джекейрис, стоило ему услышать что-то о своём бастардстве, но тут же отпрянул подальше. Вовремя: передохнуть ему сир Осмунд не позволил, тут же ринувшись с занесённым топором.       За дни непрестанных наблюдений Эймонд заметил за ним подобную манеру боя: осыпать врага градом острых, колких ударов, не столь смертоносных, сколь изматывающих. Люк едва успевал отбивать их то щитом, уже украшенным свежими разрывами на коже, то окованным сталью древком, но сир Ормонд только разгорячился сильнее. Сосредоточенный и набравшийся боевой ярости, он усилил напор, загоняя противника в угол, и топор в его руке мелькал вспышкой молнии. Толпа, сбросив оцепенение, шумела всё громче в подбадривающих его выкриках — и разразилась единодушным возгласом, когда Люк, эта коварная, хитрая крыса, ударил верхом щита по запястью уже занесённой руки. Топор сир Ормонд, к его чести, не выпустил, но глухо замычал от боли сквозь зубы — ударил Люк на славу, даже плотная кожаная перчатка не спасла, — и неловко затоптался на месте, пытаясь разорвать расстояние между ними. Слишком поздно: молот обухом ударил в его бок, и если бы Люк стоял хоть немного дальше и размахнулся сильнее, сир Ормонд остался бы с парой сломанных рёбер. А так он только с рычанием отшатнулся назад, растеряв недавнее преимущество.       — Не свались.       Эймонд выпрямился — сам не заметил, как опасно налёг на балюстраду в желании разглядеть бой повнимательнее, — и досадливо поморщился от оправданного и потому особенно обидного замечания. Деймон же только довольно разулыбался и, убедившись, что леди Джоханна тоже отказалась от удобного кресла и встала у другого угла балюстрады, опустив на неё маленькие ладони и отбросив с лица траурную вуаль, примостился бок о бок с Эймондом.       — Признаться, я сперва был невысокого качества о его воинских талантах, — доверительно пояснил он, тут же узнав в пляшущем внизу воине пасынка. — Я бился над ним шесть лет, подбирал ему мечи, мы проводили на ристалище целые часы — и всё впустую. За себя бы он постоял, конечно, но не больше того. Я даже был разочарован — его-то отец, — дядюшка в неявном намёке покачал головой, — был весьма хорош в воинском искусстве.       Эймонд молча покосился на опять выжидающих внизу бойцов — в этот раз Люк не спешил бросаться на противника и мрачно смотрел на него, придерживая у лица щит. Сир Ормонд же всё ещё морщился от боли: защищавшую его стеганку разорвало от удара шипастым обухом, и в проплешинах виднелись наливающиеся синяки.       — И вот, стоило только дать ему другое оружие… — в голове Деймона зазвенела досада, оттенённая же и удовлетворением. — В нашей семье все по традиции сражались только на мечах, но даже с учётом этого я должен был догадаться раньше, что это просто не его оружие.       — Никто не мог этого предсказать.       — В том-то и дело, что мог. Посмотри, как он двигается — ноги, плечи, руки, — Деймон требовательно ткнул в Люка пальцем, и Эймонд, подкупленный его искренним задором, всмотрелся в племянника повнимательнее. — Он двигался так даже с мечом. Слишком размашисто, вкладывает в замах много силы, и на земле стоит крепко, готовый к отдаче от удара. Можно, само собой, и переучить, даже такого упёртого болвана, как он, и через десять лет он бы стал вполне достойным воином. Но зачем, если можно просто подобрать то, что подходит и его телу, и его силе?       На это Эймонд лишь пожал плечами. Подбирать слова и отрываться от зашедшей на очередной виток схватки не было ни малейшего желания. Сир Ормонд короткими ударами пытался нащупать прореху в обороне Люка, но тот чутко, не отнимая от него внимательного взгляда отражал их, то и дело пытаясь подкрасться ближе, не подставившись при этом под топор. Пожалуй, Эймонд сказал бы, что они равны по силе, по крайней мере, сейчас, без доспехов и сдерживаясь, не желая ранить друг друга всерьёз.       Леди Джоханна, невидимая за плечом Деймона, шумно вздохнула.       — Принц Люцерис и правда славный воин, — приглушённо отозвалась она. — Буду честна, при нашей первой встрече я в нём такого таланта не разглядела, так что мне стоило бы принести ему извинения.       — О, не вините себя, — Деймон назойливой мухой рассмеялся прямо над ухом. — Поверьте мне, миледи, невинный облик — одно из его самых коварный оружий. Люк многим кажется довольно безобидным юношей, однако же он один из тех немногих, кто может похвастаться, что ранил в бою особу королевской крови. Не так ли, Эймонд?       В глазах Деймона, видимо, заскучавшего за обедом, горел недобрый, подначивающий огонь, но его слова, которые прежде разожгли бы в Эймонде дикую, жгущую горло ярость, оставили его безразличным к ним, не задев, не ранив, не оставив обиды или злости. Даже шрам, ноющей болью рвущий глазницу в особенно тяжёлые ночи, скорее вкрадчиво напоминал об опасности, разглядеть которую в Люке удавалось не сразу, чем разжигал изматывающую прежде ненависть к нему.       Эймонд сперва даже не поверил тому спокойствию, с которым встретил намёки Деймона, но тут же всплывшие воспоминания о случившемся на Дрифтмарке хоть и были по-прежнему ярки — танец теней на стенах, впивающиеся в ладонь грани каменного обломка, резь в глазах от брошенного песка, — но теперь действительно ощущались всего лишь воспоминаниями.       Чем-то, более не имеющим над Эймондом силы.       Слух разорвал очередной раскатистый треск — на этот раз пострадал щит Люка. Топор сира Ормонда вонзился в самую его середину, разорвав туго натянутую тельячью кожу, из-под которой оскалились клыками белые щепки. Мальчишка тут же попытался обратить это в свою пользу и, пользуясь тем, что лезвие застряло в древесине, отвёл щит в сторону. Но ростом он, увы, всё ещё сопернику уступал, даром что тот вымахал выше шести футов, и добился лишь того, что успел садануть его щитом по груди. Сир Ормонд на это только встряхнулся, точно дикий кот, и рукой смахнул со стеганки щепки, не спуская с Люка цепкого, не сохранившего ни капли веселья взгляда, — тот ответил ему не менее напряжённым взором, едва видным под упавшей на глаза чёлкой.       Шаг, другой, третий — это был почти танец, ничуть не хуже тех, что случались в просторных залах Великого Чертога. И оба танцора, к некоторому смущению зрителей, друг другу не уступали: бойцом сир Ормонд был превосходным, но почти всю свою жизнь он сражался только с железнорождёнными, в то время как Люк, хоть и обладал опытом довольно скромным, вкус битвы испробовал с самыми разными воинами по обе стороны Узкого моря. Да, точно — Эймонд невольно подмечал в его стойке и уроки Деймона, и пляшущую поступь тирошийских наёмников, и, к своему удивлению, даже то плавное движение, которым сир Кристон перекидывал в руке щит, чтобы дать ей отдохнуть. У кого он подсмотрел те коварные взмахи молотом, которые заставляли сира Ормонда так осторожничать, догадок пока что не было, но в остальном Люк тщательно и придирчиво отобрал из всего увиденного им на Ступенях, на пропахших краской и пряностями улицах Тироша, на родных ристалищах Королевской Гавани и Драконьего Камня наиболее подходящие ему приёмы и теперь оттачивал их с истинно драконьим упорством.       Каким же опасным противником он мог стать.       Спину словно окатило холодной водой — дрожь докатилась до вцепившихся в выщербленный камень пальцев и сведённого горла. Руки тянуло от пустоты, так сильно сейчас недоставало Эймонду привычной тяжести Песни. Выйти бы туда — и узнать, чего будет стоить валирийская сталь против этого старого молота с отчеканенным на обухе штормовым оленем. И затем повергнуть Люка на землю, прижав остриё клинка к его нервно вздрагивающему горлу.       Быть может, сира Ормонда одолевало похожее желание: топтаться ему явно надоело, и топор серебристой вспышкой со свистом рассёк воздух, метя в неприкрытый щитом левый бок, — в их кружении он, стоило отдать ему должное, ненавязчиво оттеснил Люка ближе к стене, и теперь мальчишке некуда было метнуться, спасаясь от удара. Он всё же торопливо крутнулся, чудом успев подставить под топор щит, но тут же вскрикнул от боли — неловко выгнутое запястье не выдержало силы удара, и щит выпал из ослабленной руки, оставив его вовсе беззащитным.       По толпе пронёсся единодушный возглас восхищения. Сир Ормонд всё-таки был для собравшихся своим, не раз защищавшим их от набегов железнорождённых рыцарем, в то время как за дни пребывания здесь Эймонд не заметил среди местных большой любви к королевской семье. Красный Кракен терзал Западные земли уже почти полгода, и всё это время короне были важнее Ступени, Вольные города и свадьбы — стоило ли удивляться тому, что принцы, редко спускавшиеся на землю со своих драконов, так и оставались для них малопонятными и далёкими чужаками?       Но если Люка и задела столь явная пристрастность зрителей, вида он не подал. Молот он теперь перехватил обеими руками и следующий удар принял на древко. Опасно, конечно, — хоть и укреплённое ближе к навершию сталью, оно всё же оставалось деревянным и могло переломиться в любой момент. И, судя по сверкающим глазам, Люк осознавал это не хуже него.       Воздух почти трещал от напряжения, густел и вяз во рту, оставляя железный привкус. Эймонд с трудом сглотнул, смутно осознав, что это всего лишь кровь из прокушенной щеки, но сосредоточиться на этой мысли не смог — Люк, по-звериному оскалившись, позволил топору, стесавшему при этом с рукояти молота тёмную стружку, соскользнуть в сторону и ударился спиной о стену. Сир Ормонд, должно быть, хотел воспользоваться случайной заминкой — приложился Люк хорошо, так что сразу сбился с дыхания, — но слишком поторопился. Лезвие чиркнуло по стене, оставив на камне длинную царапину, но Люка, чуть ли не упавшего на колени в попытке уклониться, не коснулось. Мешкать он не стал и, забыв и про ноющее, едва не вывихнутое запястье, и про впивающуюся в ладонь занозами ошкуренную древесину, ткнул сира Ормонда под и без того ушибленные рёбра обратным концом рукояти. Тот, зашипев сквозь зубы, невольно опустил к наверняка взорвавшемуся болью боку локоть со щитом, открыв прикрытую лишь стеганкой грудь, и Люк — Эймонд бы не поверил этому, если б не не увидел сам, — стремительным, как взмах крыла, движением провернул тяжёлый молот в руках, тут же вскидывая его вверх. Топор запоздало взлетел за ним, в заведомо бессмысленной попытке отбить удар, и выпал из ослабленных рук — Люк, не тратя времени на сомнения, ударил противника в грудь шипастым обухом.       Окажись удар сильнее или будь сир Ормонд не столь крепкого телосложения, ему пришлось бы худо: он тут же рухнул назад, не удержавшись на ногах и с судорожным, захлёбывающимся кашлем схватился за грудь, выронив и щит, и оружие. Для признания поражения хватило бы и этого, но Люк всё же довёл дело до конца и приставил к его шее зазубренный клюв.       В поднявшейся буре чужих голосов, возмущённых и восторженных, ужасающихся и восхищённых, слов его Эймонд не разобрал, видя только немо шевелящиеся губы. Вряд ли, конечно, сир Ормонд его услышал, корчась на жёлтом песке от боли, но Люк молота не убирал, пока сир Виллем не опустил на его плечо тяжёлую ладонь и что-то заговорил с мягким, почти отеческим видом. Лишь после этого он отступил в сторону, пошатываясь и приникая к стене спиной, и устало опустил голову.       — Славная победа, — в голосе леди Джоханны звучало искреннее удовлетворение человека, знающего толк в воинском деле. — Мне бы не хотелось отбирать у Его милости заслуженное внимание, так что спускаться к ним я не буду. Но позвольте мне принести свои поздравления вам как его супругу, принц Эймонд.       — В его победах мало моей заслуги. — Он только пожал плечами, нехотя переводя на неё взгляд. Напряжение всё ещё било в каждой венке, а прикушенные в запале щёки болели. — Но уверен, он захочет поблагодарить вас, когда я передам ему ваши слова.       Леди Джоханна улыбнулась, чуть грустно, но удивительно светло. Прежде Эймонд не видел у неё такой улыбки и такого взгляда, непривычно мягкого. Они видели её горюющей вдовой, звенящей от ярости львицей, заботливой матерью, но сейчас из-под печали и ядовитого гнева, уже оставившего на её лице тонкие морщинки своих отметин, в ней вдруг проступила тень той женщины, которую когда-то лорд Джейсон привёз сюда из прибрежной Скалы, чтобы поклясться в вечной любви, — юная и зачитывающаяся сказками о Флориане с Джонквиль и прочих влюблённых идиотах.       — Не преуменьшайте свой вклад, — мягко возразила леди Джоханна, поднимая затуманенные воспоминаниями глаза к небу. — Джейсон говорил, что каждой из своих побед на турнирах он обязан мне, пусть даже я просто смотрела и дарила ему свою ленту перед выходом на поле. Но он нередко возвращал её мне вместе с цветочным венком и благодарил — всё твердил, что просто хотел, чтобы я улыбнулась ему.       — Не думаю, что мой супруг преследовал такую цель. — Люк даже толком глаз не поднимал, откуда ему было разглядеть Эймонда где-то на балконах? — Такой награды он от меня не ждёт и вряд ли получит.       Леди Джоханна на это лишь тихо рассмеялась и, покачав головой, неторопливо скрылась за багрово-золотыми занавесями, оставив после себя лишь смятение и терпко-сладкий аромат цветочных духов. Эймонд в непонимании взглянул на Деймона — тот явно едва сдерживал смех, и если бы это был Эйгон, то он просто ткнул бы его кулаком под бок, чтобы поубавить хорошего настроения, но с дядюшкой этот способ бы не помог.       — Что её так рассмешило? — со всем возможным терпением спросил Эймонд, не позволяя себе разозлиться.       Получалось с трудом: Деймон не спешил ему отвечать, только посмеивался да щурил глаза от непонятного веселья. И пришлось ждать, пока он натешится, и к тому времени с ристалища уже увели всё ещё кашляющего сира Ормонда, а песок, растасканный по углам ногами беспокойных зрителей, начали рассыпать заново.       — Что её так рассмешило? — переспросил он наконец, потирая покрасневшие от просоленного морского ветра веки, и нарочито-ленивой походкой двинулся за леди, успев напоследок бросить ему ответ: — Эймонд, ты так широко улыбался, что я уже начал было бояться, что у тебя лицо треснет. А Люка бы точно хватил удар от смущения, если он додумался хоть раз поднять голову. Пожалел бы его — он и проиграть так мог.       Что за глупости он нёс?       Деймон ему лгал, да, шутил в своей привычной манере, но Эймонд против воли коснулся своего лица непослушными пальцами, с которых даже не успел стряхнуть мелкую каменную пыль, и уголки губ чутко отозвались на неласковое прикосновение — слабо заныли, точно он и правда не мог сдержать широкой улыбки, не в силах оторвать взгляда за беснующимся в боевом запале Люком.

      ***

      В эту ночь в витражах выделенных Эймонду покоев отражалось только звёздное небо. Воздух наполнился духотой, до того вязкой и липкой, что даже дышать было нелегко, так что слуги распахнули дверцы пошире, чтобы освежить набравшую дневного жара комнату. Обычно каменные стены цепко держали прохладу, но под вечер воцарившийся штиль и солнце, словно пытаясь напоследок изжарить побережье, накрыли замок густой пеленой, в которой вязли даже жирные осенние мухи.       Такой же мухой чувствовал себя и Эймонд, весь вечер просидевший в ванне, но даже после того, как он покинул её, духота липла к коже тонкой плёнкой. Сон упорно не шёл, да и при одной мысли о тяжёлом одеяле становилось дурно, так что Эймонд несколько часов провёл за трудами Мейстера Данниса, предшественника нынешнего мейстера Ланнистеров, в которых он вёл свои заметки о штормах Закатного моря.       Очнулся он от его подробных описаний осенних бурь только тогда, когда ночь наконец принесла в Утёс зыбкую прохладу. Эймонд, поразмыслив, даже расстегнул на себе сорочку, остужая тело, шагнул к балкону, влекомый свежим вечерним ветром — и даже не удивился, разглядев меж витражей тёмные кудри, концами задевавшие ворот белоснежной сорочки.       — Не спится?       Люк встревоженно, точно застигнутый врасплох, вскинул голову, и Эймонд шагнул к нему из вечернего сумрака. Плющ, расползшийся по грубо вытесанным стенам, искажал едва различимые в лунном свете тени, но очертания своей он узнал без труда — неправильные, неестественные очертания мужского торса с выпирающим вперёд беременным животом. Люк, не скрываясь, опустил на него взгляд и, вопрошающе глядя, потянулся рукой.       — Не болит? — спросил он, осторожно касаясь кончиками пальцев бледно-багровых растяжек.       Он посторонился, предлагая место бок о бок с собой, и Эймонд опёрся бедром о еле видную за плетьми плюща балюстраду, а затем коротко глянул вниз. Море, редкая россыпь узких скал — и что Люк тут так рассматривал?       — Нет, — ответил он и сам задумчиво огладил выпуклые рубцы. — Сперва зудело, когда они только появились, но сейчас всё успокоилось.       На это Люк только слегка кивнул и, так и не разбудив своё отродье, отнял руку.       Недавняя схватка толком не оставила на нём следов: костяшки пальцев, уже и без того сбитых, украсили свежие царапины от рукояти щита, а на нижней губе сбоку запеклась кровь, но казался он уставшим. Знакомое чувство, чем яростнее сражение — тем и сильнее опустошение, накатывающее на тебя в часы уединения.       Во вкрадчивый шелест волн вплелась песнь вёсел — по воде неслась узкая, быстрая галея с поникшими в почти полном безветрии светлыми парусами. Она ловко скользнула меж тонких, острых скал и исчезла прямо в толще утёса. Эймонд знал, что в основании Утёса таятся просторные гроты, которые хозяева замка используют как потайные порты, но прежде всё же не видел.       — Торговый, — произнёс Люк уверенно и лёг грудью на широкий поручень, по-ребячески свесив вниз голову. Его сорочка смялась меж лопаток, слабый восходящий бриз поднял её ворот, обнажая цепь выступающих позвонков. — У боевой было бы больше гребцов. А там, видишь, некоторые отверстия для вёсел пустуют. Боевой корабль бы не вышел в море без части команды, а торговым нередко приходится так рисковать.       — Ты уже так хорошо в этом разбираешься?       — Да не сказал бы, — лица Люка Эймонд не видел, но его голос наполнился запоздалым смущением. — Просто что-то рассказывает дедушка, иногда — бабушка… Я стараюсь слушать, вдруг пригодится в будущем.       — Тебе и в самом деле этого хочется? — Эймонд кивнул в сторону моря — в сторону набегающих на скалы волн, залитого факельными огнями оживлённого порта Ланниспорта, неровных рядов лениво качающихся на водной глади судов. — Помнится, раньше ты чуть не заливался слезами, стоило только заговорить о корабельном деле.       — Эймонд, мне было шесть или семь лет, — мальчишка поморщился, как от зубной боли, и зарылся лицом в густой плющ. — Мне хватало других развлечений, кому вообще в таком возрасте интересно разбираться, что такое осадка и чем когг отличается от галеона? Да и дедушка тогда появлялся у нас нечасто, и мне не у кого было учиться. Зря, конечно, — от его невесёлого выдоха крохотные листья плюща испуганно задрожали. — Сейчас было бы легче.       — И всё-таки. — Эймонд запрокинул голову. — Ты и правда хочешь со временем возглавить флот и полжизни провести в море?       Волосы пощекотали чувствительное местечко между лопаток, ноющую от треклятого живота поясницу. Иной раз рука так и тянулась остричь их — избавиться от необходимости плести косу на ночь, изводить заморские масла… но они — цвета холодного серебра — были его наследием, а Эймонд умел его ценить.       Люк, впрочем, тоже — его глаза влажно мерцали под спутанной кудрявой чёлкой, и для Эймонда не было секретом, куда он смотрел.       — Это лучше, чем провести всю жизнь в бархатном кресле, путешествуя лишь от Дрифтмарка до Королевской Гавани и ни лигой дальше, — как король Визерис. Эймонд хмыкнул себе под нос. — Я видел Тирош, Пентос, видел Ступени и я хочу увидеть ещё больше. Тебе бы разве не хотелось? — спросил Люк с внезапной страстью и с широкой, полубезумной улыбкой уставился в звёздное небо, позабыв о недавней усталости. — Ужаснуться руинам Валирии, стать первым из Таргариенов, кто увидел соторийские берега, проплыть Шафрановым проливом до Асшая и оставить корабль под его чёрными стенами? А то и повторить путь воровки Элиссы и узнать, что лежит там.       Он вытянул руку — в сторону утонувшего в море солнца, туда, куда почти сотню лет назад понесло наглую девицу, решившую, что три драконьих яйца — достойная цена её вздорным желаниям. Но Люк, судя по его восторженному взгляду, был с ней в этом согласен, и Эймонда одолело желание немедленно его осадить.       — Она так и не вернулась, — напомнил он. — Куда бы она не держала путь, она не нашла там ничего, кроме смерти.       Улыбка Люка несколько подувяла, но так просто сдаваться и отказываться от своих опасных идей он явно не собирался.       — Дедушка видел её "Летящего за солнцем". В порту Асшая, — упрямо процедил он, буравя Эймонда настойчивым взглядом — будто им одним мог вынудить его согласиться. — А раз есть корабль, должна быть и разгадка её исчезновения.       — И ты хочешь её узнать?       — Почему нет? — Люк сверкнул глазами и выпрямился во весь рост, и Эймонд невольно засмотрелся — он уже видел его сегодня таким же разгорячённым, но стоял ниже, а теперь ему было видно всё — его крепнущую фигуру, уверенный разворот плеч, гордо вскинутую голову, и…       И Эймонду нравилось на это смотреть.       — Да кто же тебе запретит, второму сыну королевы, властителю Высокого Прилива? — насмешливо бросил Эймонд, надеясь, что в полумраке Люк не разглядит его румянца — щёки предательски потеплели. — Будешь плавать где захочешь — чужие города, заморские берега… — и, не сдержав издевательского смешка, добавил: — …девки в каждом порту.       Пришла очередь Люка краснеть — пятна краски бросились ему в лицо и стекли на грудь винными разводами.       — Какие ещё девки? — он возмущённо забурчал, с негодованием стряхивая с сорочки прилипшие листья — будто это они обвинили его в столь ужасном проступке. — Я… Мне они не нужны, я же буду женат…       — Твой дед тоже — и что, хочешь сказать, что одна лишь принцесса Рейнис седлала его приливы? — Люк сконфуженно поморщился, но останавливаться Эймонд не собирался — уж больно забавно мальчишка отстаивал свою честь. Впрочем, судя по таящейся в уголках его губ улыбке, эту игру он любил не меньше Эймонда. — Это даже дурак знает: моряки забывают о жёнах, стоит только исчезнуть с глаз родному берегу. Что же тебя остановит? Что у тебя есть такого, чего нет у целых поколений моряков? Твои, — хмыкнул Эймонд, — чувства?       — Конечно! — Люк обезоруживающе развёл руками и, с нарочитой серьёзностью понижая голос, начал перечислять: — Мои чувства, мой долг, мои клятвы, — умолк, посмотрел ему прямо в глаза, не разделяя живой и каменно-мёртвый, и, смущённо наморщив нос, добавил: — …огромный дракон, которому меня скормят, если уличат в неверности?       Довольной улыбки Эймонд сдержать не успел, но отвечать на этот поддразнивающий вопрос не стал.       — Много ли искренности в верности из-под палки? — спросил он вместо этого и безразлично повёл плечами. Люк следил за ним, скрестив руки на груди и не отрывая мягкого взгляда. — Измена начинается не с прикосновений и поцелуев, а вот тут, — Эймонд размял пальцами виски, меж которых от близости Люка и свежего морского воздуха плавилось нечто вязкое и пьянящее. — И если от неё мужчину остановил лишь страх наказания, то какой толк?       — Никакого, — тот, соглашаясь, размашисто качнул головой и запрокинул её, открыв лицо небесам, — прикрыл веки, поглядывая на Эймонда из-под опущенных ресниц. — Но должно же у меня быть оправдание для всех дураков, которым не дано понимать, почему для меня нет интереса в чужих постелях.       Улыбка на лице Люка медленно таяла, словно её смывал льющийся на неё звёздный свет, и из-под неё медленно проступало что-то мучительно-искреннее, такое яркое, что хотелось зажмуриться до рези в глазу, до боли в пустой глазнице. Но вместо этого Эймонд смотрел на него, смотрел, и смотрел, и смотрел, пока ветер трепал кудри Люка, забирался под его сорочку, вздувая её белым парусом, и гладил его лицо, расслабленное и открытое, прохладными ладонями, пока тот, наконец, не обнял себя руками, спасаясь от его холодных ласк.       — Всё-таки начинается непогода, — задумчиво бросил он, отворачиваясь к берегу и зябко ёжась. — Ветер северный, так что, можно сказать, нам повезло — Королевский флот без проблем доберётся до границы Западных земель, зато железнорождённым придётся непросто.       Море слабо волновалось на усиливающемся ветру, и отражённые в нём звёзды отращивали длинные, косматые хвосты и сновали меж сероватых в ночной темени бурунов. Эймонд уже хотел было ответить, согласиться — сегодняшняя духота, как он понял из заметок мейстера Данниса, тоже была признаком скорого окончания тёплых дней, — но Люк вдруг поднял голову, оторвавшись от созерцания волн, и посмотрел на него, так ясно и вдумчиво, что стало почти неуютно.       — Я тебя люблю, — сказал он, всё так же расслабленно опираясь бедром о балюстраду и рассеянно обрывая пальцами листья плюща, — так просто, будто они до сих пор говорили о погоде. — Я тебя люблю, Эймонд, пусть я даже никогда не говорил этого вслух, — он знакомым до вздоха жестом склонил голову, и Эймонд почему-то вспомнил их недавнюю близость и уязвимую, доверчивую податливость его юного, сильного тела под руками. — Но и теперь я это говорю не потому, что жду от тебя ответа. Просто… мне хотелось тебе это сказать сейчас.       — Почему?       Звёздный свет ласкал его щёки, путался в беспорядочно разбросанных ветром кудрях, оседал золотой дымкой в тёмных глазах. Эймонд и сам не знал, зачем об этом спросил, но, только услышав свой голос, понял, что действительно хотел услышать ответ.       Море за спиной Люка волновалось всё сильнее, и где-то далеко на западе небо рассекли серебряные вспышки запоздалых осенних молний, вслед за которыми до Утёса донеслись глухие раскаты грома, но мальчишка стоял так, будто не замечал скорого ненастья.       И смотрел на Эймонда так, будто больше ничего и не видел.       — Почему? — переспросил он и прикрыл глаза, прислушиваясь к чему-то неведомому, и наконец кивнул — скорее себе, чем ему. — Потому что мне сейчас было хорошо рядом с тобой. И мне хотелось, чтобы ты это знал.       Ветер низко выл в самых высоких башнях Утёса, вплетался в заросли плюща и вкрадчиво забирался под наспех запахнутую сорочку, но холодно Эймонду не было.       Ему было тепло.