Научи меня летать

Выгнанная из курятника курицами и петухом, которому Лифи уже успела дать имя «Утро», она грустно сидела во дворе, опустив голову. Так она просидела всю ночь. Год назад она точно также сидела днём в клетке во дворе среди девяносто девяти других цыплят. Но ни один из них не приходился ей родными братом или сестрой: Лифи не была выращена искусственно, под лампами и теплом инкубатора, среди сотни других яиц. У неё была мама. И, выходит, и папа, но она не знала, кто именно из петухов, живших на ферме, приходился ей отцом. И был ли вообще он всё ещё здесь. Грустно смотря себе под ноги и чувствуя спиной толчки и несильные удары своих сородичей, Лифи грустно взглянула в сторону курятника. Где-то там была её мама. Однажды днём, заходя в отдельный курятник, где десяток отдельных кур высиживали яйца, хозяин заметил, что одна из них уже второй день сидит на шестке. И для него это было огромным удивлением: она уже как два года должна была выводить цыплят, но ничего не выходило. А тут — вот так чудо! Наконец, и она принесёт потомство. С довольным любопытством он начал ощупывать сено гнезда под курицей. И тут он пришёл в изумление: одно яйцо! Лишь одно! После такого «открытия» он недовольно покачал головой и разочарованно произнёс: — Что же мне с тобой делать? С тебя толку, как с козла молока! Да и тот, хотя бы, помогает приносить потомство, а ты… — он грустно посмотрел на неё, — Ну, ладно уж. Посмотрим, что дальше с тобой будет. Ведь если ты так и продолжишь жить в курятнике, только потребляя корм да гуляя по двору, придётся нам с тобой распрощаться. Да и чувствуешь ты себя как-то плохо: то чихаешь, то весь день сидишь, спрятав голову под крыло. Эх… — хозяин вышел, закрыв за собой скрипучую дверь. Да и всё на его ферме выглядело каким-то старым и грязным, приводящим в уныние. В курятнике, до этого наполненного вечными разговорами и кудахтаньем будущих глупых мамаш-кур, вдруг воцарилась тишина. Сидя в своих гнёздах и высиживая десятки яиц — будущих цыплят, остальные породистые куры горделиво и насмешливо смотрели на их несчастную соседку, которая с таким трепетом и тихой радостью ждала своего единственного малыша. Как будто услышав их мысли и насмешки, курочка, которую хозяин и её соседки привыкли называть Элли, сильнее прижалась к своему насесту и произнесла тихим голоском: — У меня будет чудесный, красивый, крепкий и здоровый цыплёнок, вот увидите! — Ха! — одна из куриц с ухмылкой повернула свою тонкую костлявую шею с запавшими на лице глазами, нагло произнеся: — Говорили мы тебе: не ходи только за одним петухом! Хочешь больше цыплят, гуляй и с другими. А она, как об стенку горох! Ходит со своим единственным любимым золотым петушком, а на других даже и внимания не обращает. — Полностью с тобой согласна, дорогая! — поддержала её толстая курица, также сидевшая на насесте, — Да и о нём никто, кроме Элли, даже и не думал! Неудивительно, что хозяин вчера вечером пустил его, наконец, на суп. — после этих слов курица резко замолчала, как будто сказала то, о чём не должна была говорить. На секунду она бросила взгляд в сторону маленькой Элли с бронзовым оперением. Она же, в свою очередь, сначала испуганно и тоскливо глядела в одну точку. Но затем её лицо приняло гримасу, говорящую о том, что она вот-вот расплачется. Не проронив больше ни слова и спрятав голову под крыло, после чего она стала похожа на коричневый комочек, она просидела так до самого утра. Когда на свет появилась Лифи, Элли словно сделала глоток свежего воздуха жизни: она стала ещё добрее, внимательнее и заботливее. Тем временем, как остальные курицы гуляли с толпами своих глупых болтливых цыплят, курочка бережно отдельно гуляла со своей малышкой и учила её всему, что знала сама. Объясняла ей всё происходящее вокруг. По утрам, согревая её теплом своего мягкого тела, держа под крылом, она начинала утро со слов: — Смотри, Лифи: сейчас начинается утро. Оно наступает с приходом большого золотого шара на небе — солнышка. — А что будет дальше? — тогда цыплёнок, зевая, сонно и с любопытством выглядывал из-под маминого крылышка. — А потом, когда оно окончательно осветит и согреет всё вокруг, настанет день. Вечер наступит, когда оно начнёт вновь уходить за горизонт. — А как назвать то время, когда его вообще не видно? Когда на улице темно, холодно и страшно? — Это просто наступает ночь, милая. Её не сто́ит бояться, просто нужно быть осторожной и внимательной, чтобы не стать… Чьим-то ужином. Элли не хотелось лишний раз пугать или расстраивать свою дочку пугающими или неприятными вещами, но приходилось, иначе бы она выросла неприспособленной к окружающему их миру. После таких рассказов или наставлений Лифи боязливо сильнее прижималась к маме и грустно опускала свой взгляд вниз. Но их тихое счастье длилось всего несколько дней. На третий день после вылупления Лифи, Элли стало ещё хуже. Собрав в себе все остатки своего здоровья, в тот день она просто и прямо сидела на насесте. По крайней мере, пыталась. Ради того, чтобы хозяин не заметил её слабости. Осторожно зайдя через тонкую щель приоткрытой двери, тем самым запустив в неё немного света, Лифи осторожно подошла к маме и с тревогой спросила: — Мама, что с тобой? — Ничего, Лифи, ничего страшного. Мне просто… — она несколько раз закашляла и положила голову на край гнезда, служивший ей подушкой — Мне просто нужно немного отдохнуть. — Мне без тебя грустно… — А почему ты не гуляешь и не играешь с остальными? — Они плохие… Постоянно ругаются, дерутся. И не разрешают играть вместе с ними, — Лифи подошла к маме и прилегла рядом с ней, забравшись под её крыло. — Мама, а что будет, если я останусь одна? — Лифи, ты никогда не будешь одна. Рядом с тобой будут твои сородичи. — А если я… Не полюблю это место? Немного подумав, Элли нежно погладила кончиком клюва пушок на голове птенца, после чего прошептала: — Помни: даже если меня не будет рядом, моя любовь останется с тобой. Да, к сожалению, место, где мы живём, не самое хорошее. Но… — она сосредоточенно о чём-то задумалась. Затем, тяжело вздохнув и набрав силы, чтобы улыбнуться, продолжила: — Когда ты вырастешь, ты будешь уже самостоятельной, сильной и смелой курочкой. Если ты так и не найдёшь здесь друзей и не обретёшь дом, то… Ты сможешь покинуть это место. Только будь очень осторож… — после этих слов Элли залилась новым приступом кашля. Как назло, в тот самый момент в курятник зашёл хозяин. Подойдя к курице, он осторожно достал из-под неё цыплёнка и произнёс следующие слова в адрес её мамы: — М-да, не выводить тебе, увы, цыплят, Элли. Ты слишком нездоровая. А твоего детёныша — он посмотрел на Лифи в своей ладони, — Я отнесу к другим цыплятам — будущим несушкам. Навряд-ли с такими родителями она станет выводить много здорового потомства в будущем. Уходя, Лифи жалобно пищала, изо всех сил стараясь вырваться из руки хозяина. Но всё, что ей удалось сделать — ещё раз посмотреть на её больную маму. Та ответила ей и проводила нежным взглядом, после чего закрыла веки зелёных глаз. По-видимому, Лифи передался от папы частичный окрас оперения, цвет глаз и, что самое главное, крепкое здоровье. И вот, стоя в клетке, Лифи снова смотрела в курятник, где должна была находиться Элли. И вдруг она увидела хозяина, шедшего с лопатой к нему и с тележкой каких-то дохлых кур, что сильно напугало Лифи. Вскоре он вновь появился, уже держа в кулаке за шею тело её мамы. Её закрытые веки, жалкий вид и полная обездвижимость повисшего тела говорили сами за себя: она умерла. Лифи тогда ещё не до конца понимала полного значения этого слова. Но от мамы она успела узнать о том, что всему живому на этом этапе жизни пора уходить, после чего они не возвращаются. В последний раз видя свою маму, которую бросили к остальным к курицам в тележку и повезли в сторону леса, Лифи впервые узнала, что такое слёзы. Хоть во всей этой суматохе Лифи никто бы не услышал, всхлипнув, она тихо произнесла: — Прощай, мама. Мне будет тебя очень не хватать…