Пора отпустить

Больше она его не видела. Слишком много дней. Так, что черты лица медленно стирались из памяти, по крупинке с каждым пробитым часом. Порой казалось, что тот вечер лишь игра воображения, раскаленного одиночеством, болью и желанием поговорить с настоящим, живым человеком, способным дарить тепло. Вот только от Малфоя веяло морозами, как от снегов за окном. Гермиона не могла забыть ощущения его рук на своем горле. Чужие, спрятанные в кожаные перчатки руки, словно тиски, которые выдавливают из тебя жизнь. А этот лед в глазах… сверкающий опустошенностью, будто реальность вокруг — застывшая глыба, которая не стоит и взгляда. Она вздрогнула. Даже сейчас от одного воспоминания ей стало страшно, во что время может превратить человека. Хотелось выяснить, что должно было случиться, чтобы из обычного мальчишки стать живым поплощением смерти. Этот вопрос, будто что-то неизученное и запретное, манил Гермиону. И она пообещала, что разберется. Что-то изменилось с того дня. Пища приобрела иной вкус, нельзя было сказать, что стало лучше, но… более приемлемо. А еще, как бонус, в нее перестали класть снотворное, и Грейнджер почувствовала себя хоть на капельку свободнее, когда у нее появилась возможность контролировать хотя бы такую мелочь как собственный сон. Сегодня она нашла у своей постели несколько книг… Может все не так плохо? Старые издания, переплет одного из которых был покрыт мхом, и она догадывалась, что Малфой собственноручно выбирал их в своей фамильной коллекции. И каждый раз, переворачивая очередную страничку, она ловила себя на мысли о нем, о наследнике древнего рода, закрытом в себе и закрывшем ее здесь. — Зачем ты это сделал? — шептала она в полумраке одной зажженной свечи, ощущая подземельную сырость, исходящую даже от старой бумаги. Мне стоило убить тебя… но я слишком эгоистичен. Образ, еще слишком живой и почти ощутимый в памяти, будто обращался к ней с распахнутых страниц, но Гермиона не была готова к этой встрече. Каждый раз она почти сразу захлопывала книгу, не желая вспоминать. Никакие слова не помогали заглушить мысли в голове, которые днями и ночами оставались без изменений, крутились вокруг одной произнесенной фразы, но так и не могли найти ей объяснения. Гермиона мерила шагами свою усыпальницу, иногда часами следила за тем, как кружатся в неназванном танце снежинки за стеклами. Почти никогда она больше не снимала тот тяжелый и колючий плед, кутаясь в него, будто ныряя в спасительный омут мнимого уюта и заботы, которых порой так ей не хватало. Еще через пару дней она все же прочла оставленные ей книги. Они были вовсе не о магии, как она думала, не о войнах или исторических событиях, нет. Одна книга была о простом человеке, самом обычном. Всю жизнь, сам того не замечая, он жертвовал собой ради людей, которых по наивности своей звал друзьями, но в самый тяжелый период остался один, без никого. Никто не поддержал его, когда, словно цветок на выжженной почве, он загибался и погибал. Никто не пришел и тогда, когда было уже поздно. Гермиона никогда не думала о людях в таком ключе, с самого детства она знала, что дружба священна, но эта книга несколько дней не отпускала, занимая все мысли. Ведь каждый пишет о том, что болит. О том, что сам еще не пережил и не отпустил, даже если всем вокруг лжет, что боль прошла. Неужели так поступили и с ним, с автором этой книги? Ему правда было так больно? Но хуже всего было то, что она вновь и вновь думала о родных. Потому что в отличие от героя книги, она знала — Гарри с Роном никогда бы не оставили ее, а это значит, что однажды обязательно найдут и придут на помощь. Если живы — услужливо добавило подсознание, и Гермиона набрав воздуха в легкие погрузилась под воду, стараясь заглушить все неприятные мысли. Так она тоже часто делала. Набирала полную ванную и подолгу сидела в ней, пока вода не начинала снова остывать и приходилось бы набирать новую. Было немного странно, что в таком старом здании, как Малфой мэнор, была ванная комната, похожая на магловскую, но в любом случае девушка была рада тому, что хотя бы могла привести себя в порядок. После того кошмара, который она пережила в темнице под землей, все остальное казалось небывалой роскошью. Вряд ли когда-нибудь она будет вновь смотреть на удобства как на данность. Теплые капли сбегали вниз по бледной коже, сохранялись маленькими лужицами во впадинках над ключицами, стекали водопадиками с ломких волос, лишенных былого блеска. Гермиона не смотрела в зеркало — боялась встретиться взглядом с живым трупом, что словно позаимствовал чье-то тело, и со временем сведет его в могилу, что маячит покосившимся крестом у кромки соснового бора. Не смотрела. Каждый раз отводила глаза, прячась за шторкой из своих коротких ресниц, делала это неосознанно, не желая признавать свой страх или принимать хоть какие-то жалкие попытки бороться. Знала, как сильно обтягивает кожа ребра, как неэлегантно теперь выступают тазовые косточки, а руки напоминают обглоданные веточки весной, без труда колеблющиеся на ветру. Интересно, что видит в зеркале Драко…? Боится ли собственных глаз, в которых отражаются тысячи отнятых им жизней? Слышит ли стонущий хор жертв, проклинающий пожирателя? Нет, нет и нет. Почему она так уверена? Не потому ли, что так выгоднее, легче. Отчетливо различать в нем лишь черты безжалостного монстра, забыв о человеке, некогда занимавшем все свои мысли. Ведь если позволить себе хоть на секунду… забываться, растворяясь в душистом душистом паре, что обволакивает тело, предательски расслабляя, можно впустить внутрь то, от чего так старательно убегала. Представить, подумать, потеряться. Подумать о капле воды, что скользит по подтянутым мышцам. Много ли на них шрамов? Как часто их окрашивали пятна крови — своей, чужой? Чьи руки смывали ее с них? Отчего-то Гермиона уверена, что лишь его собственные. Должно быть, намокшие волосы отдаленно напоминают потемневшее от времени серебро, небрежное и манящее. Хочется смотреть, как оно растекается между пальцами. Покрытая пеной грудь, местами проглядывающая обнаженная кожа, ниже торса скрытая под горячей водой, подобной той, в которой сейчас Гермиона, отчаянно не замечающая, как участилось собственное дыхание. Она не должна так думать. Она не хочет так думать. Убийца. Монстр. Приспешник. Ведь так просто убедить себя в очевидном. Но куда тяжелее, когда перепонки вибрируют его голосом, а в груди стучит неостанавливающийся механизм, что словно дает сбой, стоит лишь подумать о запретном. Имя Малфоя — табу, его запах, его лицо и грубые касания, расцветающие синеватыми отметинами на шее. Словно в исступлении Грейнджер трет кожу мочалкой, наивно надеясь, что мыло поможет, сотрет нечто грязное, непозволительное, чему она позволила сохраниться в себе. Закатные лучи струятся в изрисованное морозом окно, пробиваются внутрь светло-оранжевым маревом сквозь ледяные узоры. В этой комнате нет распорядка. Время застывает, ожидая пробуждения, подражая тоскующей по весне природе. Когда она проснется? Когда желание жить проклюнется на поверхность, насыщая цветом бледную, безжизненную кожу? Наверное, скоро, если лишь чуть-чуть помочь, если вновь захотеть, вновь почувствовать. Хоть что-нибудь. Мысли бегут, смываемые стекающей вниз водой до тех пор пока не оставляют белый шум в опустошенном сознании. Гермиона вылезает из ванной, оборачивая вокруг себя полотенце. Белое, словно чужое в этом готическом мире, окружающем ее, лишнее. Но все блаженство выбивает из легких, как только она замечает темный силуэт посреди комнаты, слишком хрупкий и утонченный, чтобы принадлежать Малфою — Кто здесь? — голос вздрагивает, отскакивая от холодных стен, и Грейнджер не замечает, как вжимает голову в плечи от собственного вопроса. — Не узнаешь? — девушка оборачивается, и ее волосы темным ореолом подскакивают в воздухе, ровным коротким каскадом обрамляя лицо, — подойди подближе, рассмотри. Ухмылка расцветает на губах гостьи, и ее лицо вспыхивает в памяти обрывками красок, воспоминаний, ароматов духов и язвительных выражений. — Пэнси… — имя вырывается само, облегченным вздохом повисая под тяжелым потолком, что словно давит сверху, — откуда ты…? Как… — Сразу с порога целая туча вопросов, — смеется Паркинсон, и смех этот тоже кажется ненастоящим, выдуманным по сравнению со всем остальным, — вот я тебя точно узнаю, Грейнджер, лишь ты спрашиваешь так много. Гермиона пытается найти хоть один намек на ложь и притворство, но не находит ничего, кроме искренней улыбки и радостных огоньков в изумрудных глазах. Радужки пристально оглядывают все, до чего только могут дотянуться, пока гриффиндорка ошарашенно молчит. Лишенная общения и любого контакта с людьми, она поняла, что теперь легко теряется в присутствии другого человека. Тем более едва знакомого. — Как бы я ни была удивлена твоему появлению здесь, твой внешний вид все еще удивляет меня куда больше прочего, — Пэнси хмурилась, и ее наигранная манера общения казалась необходимой отдушиной, — Салазар, Грейнджер… это ты зовешь волосами? Девушка фыркнула, беззастенчиво покрутив в пальцах выцветшую прядку некогда приятных каштановых волос, а Гермиона потупила взгляд, борясь с желанием отстраниться. — Были тяжелые времени, — собственный голос пугал так, что хотелось запереть его глубоко в груди, не выпуская наружу, — в темнице не бывает душа, Пэнси. Гермиона ожидала всего, будь то обидный смех, что ранит по самое сердце, издевательства или показное превосходство, но… не зря люди шептали, что Паркинскон умеет удивлять. — Прости, — слишком резкое слово опалило слух так, словно девушка не желала, чтобы хоть кто-то знал, что она способна его произнести. Темно-зеленые глаза без былой смелости оглядели бледное лицо, чуть влажные после душа волосы. Лишь на секунду мелькнула в них умело скрытая через мгновение боль, когда они задержались на покрасневшей шее чуть дольше положенного. — Я могу быть груба или… не настолько чутка, как люди, которых ты знала до войны, — начала Паркинсон, и Гермиона знала, чьи имена остались непроизнесенными, — но я пришла помочь. Я хочу помочь. Пухлые губы дрогнули, и перед глазами нечеткой пеленой появилась поддерживающая улыбка Гарри, слишком похожая, слишком знакомая, слишком родная. Слишком… — Мы все хотим помочь… — шепнула Паркинсон, не заметив слетевшее с губ откровение, которое осталось не услышанным, пока Гермиона зажала рот ладонью, сдерживая внезапные рыдания. После стольких дней… Паркинсон оказалась первым человеком, который пытался поддержать, и самое крошечное проявление доброты контрастно ударило болью словно по всем конечностям сразу, отчего было трудно удержаться на ногах. — Тш… все будет хорошо, — Грейнджер не заметила, как чужие руки неловко обернулись вокруг ее тела, — поплачь, это нормально… Я никому не скажу. Хотелось возразить и собраться, но сдерживаемая месяцами плотина треснула, не в силах больше прятать за собой бездонное озеро перенесенной боли. И Гермиона не знала, сколько еще сможет выдержать. Слова вырывались наружу надрывными криками, оставались мокрыми солеными пятнами на темной водолазке Пэнси, что тихо успокаивала, не отстраняясь ни на секунду. Тело слабело, словно силы и напряжение с каждым новым всхлипом покидали, забирая с собой по крупинке ту нескончаемую боль, которой была пропитана каждая капля собственной крови. — Я принесла тебе кое-что, — шепнула слизеринка, когда слезы Гермионы закончились, оставив за собой лишь покрасневшие глаза, — решила, вдруг тебе захочется что-нибудь. Удивление от внезапно проснувшегося любопытства заставило встрепенуться, и Гермиона все же спросила. — Что это? — Может, и не твои излюбленные дряблые книжки, но… — Пэнси выудила из принесенной с собой сумки какие-то свертки, — нечто способное прогнать грусть. — Сомневаюсь, что это поможет, — Гермиона с сомнением смотрела на те тряпки, что достала девушка. Иногда она с легкой завистью глядела на однокурсниц в ярких и разнообразных нарядах, однако сама не видела в этом никакого смысла. — Попробуй, — упиралась незваная гостья, настойчиво протягивая свертки, тыча ими прямо в грудь, — гриффиндорцев не учили, что заранее ничего не узнаешь без попытки? Ее зеленые глаза сверкали надеждой в царящем вокруг полумраке, умоляли позволить ей помочь. Она старалась, как могла, помогала, чем могла, и Гермиона на хотела разочаровывать ее, понимая, что нуждается в ней. Как в воздухе из внезапно распахнувшегося окна, который веет недостижимой свободой прямо посреди тюрьмы. — Уговорила, — тонкие губы изогнулись в подобии улыбки, но мышцы отвыкли так же, как и сознание забыло, что такое даже минутная радость. — Оставь себе все, только знаешь… — Пэнси опасливо покосилась на запертую дверь у себя за спиной, — меня не должно было быть здесь, — добавила сбитым шепотом. — Почему? Он запретил? Паркинсон фыркнула, едва ли не закатив глаза на предположении гриффиндорки. — Не то, что бы… Но думаю, не обрадуется, увидев, как я мило беседую с тобой. Гермиона закусила губу, явно раздумывая, стоит ли озвучивать возникший в голове вопрос. — Спрашивай уже, — опередила Пэнси, — только скорее, не хочу попасться в первый же день приезда. — Приезда? — Брось, Грейнджер… Ты не это хочешь спросить, оставь такую мелочь до следущей нашей встречи. Как тяжело бывает выудить нечто одно из пучины размышлений, когда тебе предоставляют возможность этого выбора. Но Гермиона справилась, безошибочно находя самые краткие и нужные слова, крутящиеся внутри на протяжении многих месяцев. — Почему я в плену, Пэнси? Но слизеринка лишь покачала головой, поморщив нос, словно даже эти слова были не теми, что она ждала. — Я бы заплатина тысячи галеонов, чтобы узнать, — ответила она и, останавливаясь у самой двери, прошептала, — не скучай без меня.