Пора отпустить

Словно на миг данный глоток свободы, каждая новая встреча с Пэнси становилась наркотиком, который вечно требовал новой дозы. Хотелось жить, говорить без умолку, шутить мало-помалу, отвлекаться… Паркинсон тоже держалась за эти разговоры с девушкой, что некогда была главной соперницей и причиной нескончаемой зависти, им это было нужно посреди того хаоса, в который их забросила жизнь. Дни мелькали свой быстротечностью в мгновения разговоров ни о чем и своей монотонностью в те многочисленные часы, когда слизеринки не было рядом. Они обходили все острые углы, вспоминали лишь то, что не приносило сильных эмоций — ни грустные, ни счастливые моменты, ведь те и другие ранили в равной степени. Не говорили и о самом важном — ни слова о Малфое. Порой хотелось взять тряпку и оттереть от себя все лишние мысли. Казалось, что с каждым вдохом Гермиону затягивало в бездонную пучину, и она не знала, как остановиться. Все это должно было остаться на первом курсе, в тот заснеженный зимний день, в любимый праздник, проведенный в тихом кругу семьи безо всякого волшебства. В то Рождество Грейнджер поделилась самым сокровенным, маленькой тайной о светловолосом мальчике, о котором из всех знала лишь бабушка. Ворчащая на всю семью старушка, но до безумия обожающая свою любимую внучку. Глаза ее молодели от каждого слова Гермионы, пока та светилась, рассказывая каждую мелочь, которую удалось сохранить в памяти. Тот разговор она помнит по сей день, оставив словно капельку неугасающей надежды. «Он никогда не посмотрит на меня, Ба…» Кусочек праздничного торта перекатывался на языке сладким привкусом заварного крема, что так любила Гермиона. Семейный рецепт наполеона, что готовили традиционно каждый год. «Откуда знать, милая… Даже я не ведую, что будет завтра, а ты еще так молода…» Морщинки возле глаз становились отчетливее, пока сухие губы растягивала умиленная улыбка. Гермиона не понимала, как может она улыбаться, ведь ни капельки же не смешно! Маленькое сердце так отчаянно бьется, еще само не понимая отчего и почему, но ведь дело в нем… в Малфое, а ему нет дела. И это невесело. Совсем не весело. «Он слишком гордый, бабушка… и невероятно красивый, таких других нет, поверь мне.» Она насупилась, складывая руки на манер того жеста, что даже спустя много лет всегда раздражал Гарри, который не упускал случая, чтобы подразнить ее прозвищем грозной учительницей травологии. Но бабушка лишь улыбнулась той светлой и обезоруживаюшей улыбкой, что была средством против любой злости. «Верю, милая… но и ты поверь мне тогда.» «Чему же верить?» «Гордые тоже влюбляются. Крепко и по-настоящему. Навсегда.» Бабушка была шутницей, и довольно часто баловала семью, веселила всех, называя себе старой ведьмой, и все подыгрывали, ни разу не поспорив. Так было принято. Как знать, может, предсказывать она и вправду умела, но Грейнджер так и не поверила ей в тот вечер. Можно скрыться и забыть, может пройти много времени, мелькнуть перед глазами сотни событий… но что делать, если прошлое неумолимо нагоняет, вновь и вновь хватает за волосы и тянет назад с каждый разом лишь больнее? Малодушно поддаться…? Мысли одолевают сильнее в одиночестве. Когда ты заперт в четырех стенах среди редких книг, что приносит Паркинсон, и хочется лезть на стены, только бы не слушать собственное подсознание. Гермиона против воли расчесывает каштановые пряди, движение резче, чем нужно, но это отрезвляет. Позавчера она впервые посмотрела в зеркало, с удивлением узнавая прежнюю себя с легким-легким румянцем на почти что белых щеках. Сегодня же гриффиндорка глядела в открытую, оценивала каждую родинку и шрамик на своем лице, придирчиво проводя пальцами по коже, нанося тоненький слой крема, который — опять же — оставила ей новая… подруга? Гермиона сомневалась, что имеет право называть ее так. Чувство стыда кололось под ребрами вместе с именами Гарри и Рона, словно вопящими изнутри: «А как же мы?» Но клетка не может быть вечной, и Грейнжер сломает любые прутья, чтобы выбраться из этой. Задвинет всю боль на задний план и продолжит жить. Продолжит карабкаться по отвесным стенам, подстраиваться так, как требуют обстоятельства, но будет жить, ради того будущего, которое у нее всеми силами пытаются отнять. Она найдет способ. — Я нашла! — звенящий голос Пэнси ворвался в сознание, едва ли не заставив подскочить на месте от неожиданности, — помнишь то место, о котором я говорила? Вот бы кто научил ее такой привычной для других людей манере стучаться. — Да, место… Конечно. Вероятно, слова звучали совсем неубедительно, ведь вранье никогда не было сильной стороной Грейнджер. — Что же такого было в твоей премудрой голове, что ты смогла забыть даже про такое? — Ничего такого, правда… то есть, не думаю, что тебе интересно выслушивать мои душевные терзания, — подернула плечами Гермиона, убирая на полочку в ванной баночку с кремом. — Тогда я озвучу тебе самые хорошие новости, которые ты только можешь сегодня услышать. Паркинсон выдержала театральную паузу, подогревая любопытство девушки, а затем склонилась ниже, прошептав прямо в ухо, словно тайну. — На пару часов мэнор только наш, и мы можем туда ускользнуть. Казалось, что земля уходит из-под ног, сотрясаясь. Словно ветер поменял направление, принося хорошие вести о свободе. Призрачные и хрупкие, на которые нельзя положиться, но можно рискнуть, и может быть, тогда… — И нас никто не увидит? — спрашивает с мольбой, но Пэнси лишь прикладывает палец к губам. — Так ты со мной? — звучало как вопрос, который не стоит задавать гриффиндорцу. Так быстро Гермиона одевалась лишь однажды, когда Фред намекнул ей, что знает, где можно стащить много-много сладостей. Дело было еще в те времена, когда магазинчика искушений не существовало и в помине. Сейчас она больше похожа на одну из обитательниц гостиной слизерина, отчего совесть гнусной кошкой царапает ребра, пытаясь разодрать кожу в клочья, а вместе с ней и незнакомую ей одежду. Пусть на ней и не было темно-зеленых оттенков, этот цвет стереотипом отошел в прошлое, но весь внешний вид так и притягивал бы любопытные взгляды, будь обстановка вокруг немного другой. Белые полупрозрачные рукава блузы клином растекались по рукам, подобно изысканным кимоно, черные брюки плотно облегали фигуру, лишь к низу расходясь вширь, добавляя еще больше непривычного Гермионе пафоса. — Это ужасно, — прошептала самой себе, пока того же цвета, подобранные Пэнси туфли мягко ступали по темному ковру нескончаемого коридора, — я чувствую себя предательницей. — Слова «Гермиона» и «предательство» попросту несовместимы, так что просто успокойся. Девушка подернула плечами, лавируя между поворотами так, словно знала каждый наизусть. Грейнджер засомневалась, что однажды смогла бы ориентироваться здесь так же. — Нет, ты не понимаешь, — в другой день она бы промолчала, но этот так и располагал к излишним откровениям, — они все сейчас там, на войне, абсолютно все, кто дорог, а я… Ты и сама видишь. — Прекрасно вижу, — легкое раздражение звякнуло в голосе, пусть она и говорила тихо, — как вижу то, что ты не можешь помочь им сейчас, ведь выбраться отсюда будет верхом глупости. — Но можно хотя бы попытаться, Пэнси! Не проси меня просто сидеть сложа руки. — Салазар, ты точно самая умная ведьма столетия, как говорили все? — Паркинсон бессильно взмахнула руками, все ускоряя шаг, — это лишь вопрос времени, когда Драко вновь найдет тебя и запрет под более качественным замком. Имя каплей горечи и непониманий повисло в воздухе, вовсе не разбавляя напряжения, а вопросы с новой силой забились в голове, словно в запертой клетке. — Я должна быть там, — чуть тише добавила Грейнджер, стараясь не провоцировать, — не здесь, не купаться в шикарной ванной и носить дорогую одежду, а быть там со всеми. — Ты не знаешь, живы ли они. После долгого молчания слова звучали резче, грубее, но их справедливость обезоруживала. Паркинсон была права — Гермиона ничего не знала. Ни-че-го. Изолированная от окружающего мира, восседала в золотой клетке, не понимая даже причины своего нахождения в ней, словно кто-то вечно путал и сводил с ума, ожидая ее скорого сумасшествия. Тишина начинала давить на перепонки, и Гермиона снова считала, на этот раз количество шагов, что эхом раздавались вдоль увешанных портретами стен мэнора. — Пэнси… А ты давно видела его? — Малфоя? Гермиона кивнула, боясь, что любое сказанное слово выдаст куда больше. — Он не говорит и со мной тоже, — Паркинсон, напротив, словно с самого начала желала обсудить именно эту тему, — не встретил, когда я приехала, не ответил на письмо, когда спрашивала, можно ли, а потому приехала без разрешения. Ее шаг замедлился, а голос внезапно наполнился несвойственной грустью, пока пропитанные болью слова разъедали горло. — Тебе доводилось терять друзей, Грейнджер? Вот так, когда они все еще живы, но ходят вокруг, подобно пустой оболочке, лишенной самого человека, который однажды был дорог тебе? Гермиона молчала. Вряд ли она когда-либо переживала подобное, вряд ли знала, какого это. — Сомневаюсь, — усмешка больно уколола куда-то под ребра, — но это то, что сейчас происходит с ним, и я просто… не знаю, как это остановить. — Когда это началось? — спросила, делая вид, что не замечает, как под ресницами слизеринки скопилась соленая влага. Паркинсон бы не оценила ее заботу, лишь начала бы корить за слабость. Ее и свою. — Война меняет всех, Грейнджер, удивляюсь, что должна говорить тебе настолько очевидные вещи. — Но ведь ты… — Даже не смей сравнивать, — Пэнси обернулась так резко, что Гермиона от неожиданности врезалась лопатками в стену, больно царапая спину об край одного из портретов, — я не видела всего того кошмара, Драко не позволил мне его увидеть. Непонимание отразилось в широко распахнутых шоколадных радужках, а затем слетело с губ тихим вопросом. — О чем ты? Пэнси засмеялась. Тем отчаянным смехом, когда перед тобой некто, не знающий всей боли и всех потерь, что ты однажды перенес. — Да… Он спас меня, неужели, ты даже не догадывалась, почему я здесь? Или хотя бы почему на мне нет метки? — Но он ведь… Слова застыли в глотке, не позволяя произнести их вслух, но слизеринка недооценила себя, когда называла бесчувственной. Ей хотелось быть такой, но Паркинсон всегда понимала лучше других. Высокая эмпатия всегда была ее проклятьем. — Кто он, Грейнджер? Скажи. Убийца и приспешник? — стало стыдно от того, как эти слова полоснули накалившийся воздух, — Для тебя не бывает полутонов, ты привыкла делить все на черное и белое, не задумываясь о тех, кто посередине, о тех кто мечется между защитой своих родных и справедливостью. А эти понятия часто по разные стороны баррикад. — Это одно и то же, — шепнула Гермиона, глядя прямо в зеленые радужки, но уверенность в собственных словах не могла больше держаться лишь на вере, угасая ежесекундно. И Грейнджер это чувствовала. Как по крупинке рушатся выстроенные годами истины, обнажая новую реальность, которую она еще не готова принять. Паркинсон зажмурилась, прогоняя нежелательную пелену перед глазами, плотную стену из эмоций, переживаний и невысказанных колких слов. — Я должна была стать приспешницей, но… Драко помог инсценировать мою смерть и хотел устроить переправу за границу. — Почему ты осталась? Более-менее освещенная часть коридора осталась позади, погрузив оставшуюся в кромешную тьму, в которой лишь пара свечей отбрасывала дрожащие тени на лица идущих. — Слизеринцы тоже не бросают своих. Гермиона пристально глядела перед собой. Что-то в этой фразе оставалось недосказанным, и ее не отпускало чувство неискренности, но подвох, вероятно, был скрыт от чужих глаз слишком искусным лжецом. Тени сгущались вокруг, словно не пропуская, так, что даже Пэнси начала путать ходы. Все в Хогвартсе не раз слышали легенды о старом особняке, о тайных проходах, запрятанных между стен, о невидимых слугах и домовиках, что не попадаются на глаза. Пару раз Гермиона натыкалась на сплетни о призраках, но чаще всего отметала их в сторону. Свет мелькал за поворотом, но слизеринка остановилась возле ничем не примечательной стены, нащупывая что-то во мраке. — Стоило бы взять лампу. — Помолчи, — раздраженно бросила Пэнси, со стоном ухватившись за два едва заметных выступа. — Может мне… Помочь? — не успела добавить Гермиона, когда тайные двери расступились, пропуская внутрь ярко освещенной залы, и гриффиндорка смогла лишь прикрыть рот ладонями, чтобы сдержать восторженный крик. От самого пола до потолка поднимались стеллажи, усеянные множеством книг, которых было не найти даже в запретной секции. — Времени у нас в обрез, — шикнула Пэнси, прикрывая тяжелые двери за собой, — предлагаю разделиться, чтобы скорее найти. — Звучит разумно, — механически выдавила Гермиона, в душе мечтая лишь о том, чтобы прочесть здесь все от корки до корки. Может, здесь есть записки самого Салазара? — Не верю, что говорю это тебе, но… не отвлекайся ни на что. Это был совет из разряда тех, к которым действительно стоило прислушаться, ведь такое многообразие книг затягивало сильнее магловских сериалов, от которых никогда не могла оторваться ее мать. Несколько минут она и правда искала то, за чем пришла, выискивая среди названий лишь связанные с невербальной магией. Медитация и блокировка сознания часто привлекали ее ранее, а потому как только эти слова попали в ее поле зрения, первоначальная цель начала расплываться, теряя очертания. Фолианты стояли так близко к проходу, так и упрашивая схватить руками, уйти с головой в изучение того, на что никогда не хватало времени. И Гермиона поддалась, забывая обо всем: о едва запертой двери, об изменившимся Малфое и Пэнси, что исчезла в другом конце зала между книжных полок. Протянула руку, несмело держась за старинный потемневший переплет и с усилием вытащила с полки, с удивлением гляда на то, что за ней была пустота. Не задняя стенка стеллажа, а зияющая темнотой пустота. Побери Мерлин гриффиндорское любопытство! Словно зачарованная, девушка ухватилась за шкаф ладонями, замечая жестяные полозья на полу. Было достаточно лишь легкого нажатия, как раздался тихий скрип — перед Гермионой открылся узкий коридор. Вдруг он ведет наружу? И мысль эта стала всем. Она не оборачивалась. Ни разу. Бежала, не разбирая дороги, не думая ни о чем, оставив все размышления позади, лишь бы выбраться. Куда угодно. Тайный ход ветвлял, путался меж холодных стен, лишенный даже малейшего источника света, и Гермионе не раз казалось, что она ослепла. Кое-где сильные порывы ветра, гуляющего здесь, спутывали ее голосы, превращая в неумелое гнездо, трепал по голове, спаивая привкусом свободы, подначивая идти вперед, до самого конца. И она шла. Упрямо ковыляла в неизвестном направлении, не позволяя ни одной мысли проникнуть в сознание и уговорить ее вернуться. Импульсивные поступки никогда не были свойственны ей, однако в этом проходе она видела единственный призрачный намек на возможность выбраться отсюда, избавившись от надзора всех, даже Пэнси, которая явно дала понять, что помощи от нее ждать не стоит. Первые два разветвления не напугали ее, ведь адреналин бурлил в крови так, что любой страх неизвестности отходил на задний план. На третьем она свернула влево, сомневаясь, что выбрала правильное направление. На четвертом смутно пожалела о том, что прикрыла за собой дверь, ведь если — только лишь если — она здесь заблудится, Паркинсон никогда в жизни не догадается о наличии спрятанного здесь тоннеля. На пятом она остановилась и, не долго думая, решила повернуть направо, немного изменив первоначальному принципу. Тяжелое дыхание отражалось от глухих стен, напоминая метания загнанного в ловушки зверька, и Гермиона не слышала ничего, кроме шумно бьющегося о грудную клетку сердца. Не слышала, как бесшумно ступал за ней следом Драко, притаившись в тени, что была его верной помощницей. Заметила, лишь когда мужская ладонь крепко зажала ей рот, с силой впечатав в спину идущего позади Малфоя. — Тебе было так мало нашей предыдущей встречи, Грейнджер, что ты отчаянно искала следующей?