Пора отпустить

— Тебе не стоило делать этого. Каждое ли утро начинается с этого? С таких слов? Нет. Определенно нет. Точно не первое утро, когда ты просыпаешься с ним в одной постели, а он смотрит теми глазами, что ты успела полюбить в какой-то давно ушедший момент своей жизни. Момент, канувший в бездонную яму воспоминаний, ставший самой ценной каплей в этом бескрайнем море забытых событий. И будь у нее возможность исправить хоть миг в прошлом… она бы влюбилась в Драко снова. Бесповоротно и окончательно. Подалась бы навстречу с тем же распахнутым сердцем, которое мерно постукивает сейчас в груди под его взглядом. Гермиона промолчала, но не смогла сдержать улыбки при виде сдвинутых бровей, из-за которых на его коже — по-малфоевски идеальной коже — пролегла обеспокоенная морщинка. — А что сейчас я не должна делать? — выгнула бровь Грейнджер, слыша, как хриплым шепотом вырвались слова. Лукавая улыбка на ее обветренных губах, а взгляд так и скользит по изгибам самодовольного лица. Прошедшая ночь была прекрасна. Таковым же стало и последующее утро. Легкие лучи просачивались сквозь полупрозрачный тюль, пеленой скрывающий весеннее солнце за окнами. Они падали на темный пол, пробегались по скомканным за ночь простыням, касаясь обнаженной кожи. Свет бликами отражался в радужках, и в утренних лучах они отдаленно напоминали сверкающее серебро. Серебро, что окончательно и бесповоротно принадлежало ей. Всецело. Как же ты прекрасен… — Этого мне тоже не делать? Потянувшись вперед, гриффиндорка сразу же нашла мягкие губы, оставляя на них легкий поцелуй, и тут же отстранилась, зная, что крепкие ладони не позволят. — Думаешь, на этом недопоцелуе все закончится, Грейнджер? Надеюсь, что нет. И довольная улыбка растягивает чувственные губы, когда руки вновь прижимают ближе. Так, чтобы грудь касалась обнаженного торса Малфоя под одеялом, накинутым на их плечи. Правильно. Вот как это было. Впервые, словно жизнь, подобно реке, что долго-долго ветвляла сквозь заросли и дебри, наконец, вернулась в нужное русло. Каждый миг. Каждая секунда. Мгновения, которые она ждала все эти годы. — А теперь серьезно, — и снова эта складочка на лбу, — прости меня за вчерашнее, и если я что-нибудь… — Мне понравилось, — перебила тут же перехватывая взгляд серых глаз, что так и хотел опуститься вниз, спрятавшись под ресницами. Теперь же этот взгляд выискивал что-то на ее смущенном лице, на чутка поалевших щеках и в приоткрытых губах. С тихим смешком Малфой резко приблизился, останавливаясь в каком-то миллиметре от манящих и приоткрытых — для него одного — сочных губ. Не пугая, не давя, только немного дразня. — Вряд ли тебе понравилось так сильно, как мне. Многозначительный взгляд скользнул туда, где темное одеяло низко обхватывало обнаженную грудь девушки. Собственнически, не спрашивая разрешения, словно говоря: я всегда забираю свое. Словно имел право. — Хочешь проверить? Вопрос риторический, ведь Малфой нетерпелив. Он не ждет ответа. И тонут мысли в кружащем голову поцелуе, когда Драко наконец позволяет себе сбросить цепи с измученного самообладания, выпустив изголодавшего зверя. Одеяло летит в сторону, и прохладный утренний воздух скользит по телу, обсыпая кожу мелкими мурашками. — Хочу… Бьющее током слово, разящее прямо в цель. На поражение. Сдавленно охнув, Гермиона запрокидывает голову к потолку, ощущая жадные поцелуи, покрывающие шею и ключицы Не успев осознать произошедшее, Грейнджер понимает, что опирается коленями в кровать, вжимаясь животом в подушку, что Малфой успел подложить под худое тело. Ладони путаются в постельном белье, комкая в кулаках простынь, когда Драко прижимается к ней всем телом, а она трется об него ягодицами в ответ. — Какая нетерпеливая, — от этой хрипотцы низ живота скручивает сладкая истома, и гриффиндорка едва ли не стонет от одного лишь звука его голоса. — Я же говорила, что мне понравилось не меньше. Пытается усмехнуться, но губы не слушаются, готовые издавать лишь сдавленные стоны. Положение не назовешь выигрышным. Только не когда тело замирает в ожидании, а кожа пылает от желания ощутить в себе Малфоя, что словно нарочно слегка отстранился. Лишь на миг. Настолько короткий, что он кажется вечностью, прежде чем его руки вновь принимаются за дело. Ладони крепко сжимают талию, а его шумное дыхание отскакивает от стен, заставляя дрожь раз за разом прокатываться по позвоночнику, а ослабшие вмиг ноги подрагивать от нетерпения. Нежность кончилась, сменившись зверским голодом, что источало каждое касание и прикусывание тонкой кожи, намотанные на кулак волосы и резкие движения сзади. Это было… Грейнджер с радостью бы подобрала правильное слово, но способность мыслить покидала ее с каждым новым толчком. С каждым сорвавшимся с собственных губ громким вскриком. Малфой не сдерживался, брал именно так, как хотелось ему, впервые позволив сознанию не вмешиваться. Крышесносный ритм выбивал воздух из груди наружу громкими стонами, что сдерживала лишь прижатая ко рту ладонь Малфоя. Влажные звуки заглушали шумное дыхание слизеринца, пока он шипел сквозь стиснутые зубы, не останавливаясь и не замедляясь, даже когда Грейнджер неудобно уперлась головой в изголовье кровати. Он не остановился, когда ее тело дрогнуло от захлестнувшего волной оргазма, когда поясница выгнулась дугой, и мышцы Гермионы приятно пульсировали вокруг его плоти. Возможно, он переборщил, слегка увлекся, но по тому, какие восхитительные звуки доносились до слуха сквозь ритмичные удары бедер, он знал — ей нравилось. Нравилась эта раскрепощенная грубость, вырвавшаяся из-под вечного контроля. Каждое его движение, заставляющее чувствовать себя слабой и безвольной, хрупкой куклой в руках искусного кукловода. Ладони резко расжались, и Гермиона упала лицом в подушки, когда Малфой спешно отстранился, изливаясь поверх округлых ягодиц. — Вот насколько мне понравилось, — едва выдохнул, успокаивая сорвавшееся дыхание, — хочешь проверить еще разок? Дерзкая ухмылка все еще держалась на губах, когда он рухнул рядом, тут же сгребая тихо пискнувшую гриффиндорку в объятия. — Хочу, — шепнула Гермиона, утыкаясь носиком в изгиб у ключицы, — но только если снова будешь доказывать это подобным образом. Малфой усмехнулся, наслаждаясь тем, как медленно приходящее в норму дыхание девушки касалось разгоряченной кожи. — Кто бы мог подумать, что ты такая ненасытная. Слова потонули в сладости последующего за ними поцелуя, влажного, тягучего. И пусть сходит с ума за окнами безумный мир. Какое-то время она позволит себе просто не думать, наслаждаться моментом, пока есть возможность, пока очередное несчастье не ворвалось в выстроенную идиллию. Дни в мэноре внезапно изменились, а застывшее на долго время словно ожило, подражая расцветшей за воротами весне. Пока солнце заливало собой сверкающие от сходящего снега поля, Гермиона час за часом прочесывала семейную библиотеку, что казалась бескрайним морем книжных страниц. Когда же темно-оранжевый диск катился за горизонт, опуская на землю сумерки, она чаще всего пребывала в гостиной. За ужином, за кружечкой горячего чая с корицей или лимоном, пару раз она выпрашивала у домовиков свежие газеты, жадно всматриваясь в оживающие фотографии, от которых веяло смертью. И как бы ни хотелось сейчас выбросить из головы любое беспокойство, жить в придуманном мирке, ограниченным стенами особняка, становилось невыносимым. Малфой долгое время был целью ее жизни, но сейчас, когда все маски были сброшены, пришло время продолжать борьбу. За мир. Не только за школьную любовь с платиновыми волосами и переливающимися, словно серебро, глазами. Но ключем ко всему вновь и вновь становился Малфой. Ее палочка. Она была у него. Должна была быть. Тем временем даже ужин в доме постепенно стал приятной трапезой, к которой все чаще присоединялась Пэнси, радуясь возвращению друга и его общительности. Многие изменения к лучшему, но эти особенно. Хотелось только получить назад свою палочку, хоть какой-нибудь контроль над магией, без которого Гермиона чувствовала лишь беспробудное бессилие, что наливало тело свинцом. Малфой лишь понимающе поджимал губы, но в отрицании качал головой каждый раз, когда речь заходила о палочке. Он не мог позволить Грейнджер натворить глупостей, а она бы натворила. Ринулась бы в самое пекло вытаскивать бестолковых друзей, что успели оплакать ее много-много месяцев назад. Нет, он не позволит подобному случиться, даже если Гермиона в знак протеста будет отказываться снова ночевать в его спальне. Подобную уловку она выучила слишком быстро — через какую-то неделю после того, как впервые проснулась в его объятьях. Как любая девушка, Грейнджер замечала, какой властью обладала над слизеринцем и беззастенчиво ею пользовалась. Или пыталась? Вот только беда, с Драко это не работало — безопасность была куда важнее его прихоти обнимать ее во сне каждую ночь. И Гермиона разрывалась между этой бесполезной манипуляцией и желанием быть рядом, принося боль обоим.

***

В тот день она проснулась как никогда рано, быть может, тому виной разлившееся в воздухе тепло, что нежной утренней дымкой повисло под высоким потолком. Покидать постель казалось чем-то до ужасного неправильным, сродни кощунству или непростительному, что придает зеленоватую окраску. Еще пару минут — тот краткий и безобидный период, не способный что-либо изменить — Гермиона выторговала их у притихшей совести, и укуталась в накинутое поверх одеяло. Едва уловимый аромат проник в легкие, рассыпаясь внутри воспоминаниями и мыслями, которых так хотелось и избежать, но сил бороться не было. Гермиона впустила их, каждую, до больно кольнувшего сердца наслаждаясь тем, как отозвалась истосковавшаяся по Малфою душа, когда грудь сдавил тихий запах мяты и влажных, промокших под дождем страниц нотной тетради. Его запах. Его кожи и предплечий, когда она утыкается в них носиком. Может, где-нибудь в параллельной вселенной, где никогда не существовало Темного Лорда, этой войны и прочих трудностей, она могла бы проснуться от нежных звуков пианино. Тогда, в этой безумной фантазии, Грейнджер бы выскользнула из спальни, накинув на плечи одну лишь его рубашку, и незаметно подслушивала, смотрела бы, как аристократичные пальцы пробегаются по клавишам, оставляя на них свои прикосновения. Мелодию бы оборвала скрипнувшая под обнаженной ступней половица, и Малфой бы обернулся с появившейся на губах счастливой улыбкой. Так выглядит счастье. Тихое, желанное. Невозможное или… они все еще смогут? В этом безжалостном мире обрести то, что вынуждены прятать сейчас за темными стенами мэнора? Разве стоит ее магия этого упрямства? Рушить нечто столь хрупкое, когда каждая секунда способна принести боль и горе… нет, это глупость. Многие совершенные ею поступки отличались безрассудством и капризами, но дразнить Малфоя этим холодом, намеренно избегать…? — Я больше не буду, — Грейнджер стиснула руками подушку под собой, по-детски расстроенно поджав губу. Сегодня она поговорит с ним. Непременно сегодня, обязательно. Приятные мгновения медленно ускользали из виду, и Гермиона поплелась в ванную, продолжая продумывать диалог с Малфоем, который должна провести вечером. Каждое утро, совсем рано, когда еще только начинало светать, Драко уходил. Он никогда не говорил куда, пытаясь не расстраивать Гермиону разговорами о войне и не поощряя на новые вопросы. Был он на стороне Ордена или играл за обоих? Грейнджер не знала и томилась в этом неведении, зная, что вряд ли ей суждено узнать. Одно лишь было непреложной истиной — Малфой был на ее стороне, на стороне своих друзей и семьи, несмотря ни на что. Мысли рассыпались на части, прерванные стуком маленьких кулачков в дверь, и Гермиона поспешила открыть домашнему гному, задаваясь вопросом, что он делает здесь в столь ранний час. Обычно ее не беспокоили по утрам. — Мисс Грейнджер, мисс… — в глазах вислоухого существа горела невысказанная радость, — мне нужно срочно проводить вас в гостиную, мисс Паркинсон уже ожидает вас там, только скорее. — Что произошло? — обеспокоенно спрашивала Гермиона, наспех набрасывая кофту поверх ночной сорочки. — Мисс Паркинсон запретила говорить вам, вы все должны увидеть своими глазами. Широко распахнутые глаза светились, и паника отступала. Что-то хорошее ждало впереди, ведь само сердце в груди старалось выпрыгнуть, поскорее кинувшись навстречу. Следуя за маленьким домовым эльфом, Гермиона позволила ему вести себя. Повороты коридоров мелькали перед глазами, пока наконец они не достигли гостиной. Там, возле камина, стояли, взявшись за руки, тихо переговариваясь и улыбаясь друг другу, две фигуры. В одной Грейнджер сразу же признала Пэнси, а вот второй… — Гарри!