Пора отпустить

— Тш… Грейнджер, поговори со мной, — большой палец медленно стер скатывающуюся вниз слезинку, — что мне сделать? — Лечь рядом. Неуверенность вспыхнула в серых глазах, а сердце на миг замерло, сбившись в привычного ритма. Не ясно — от ее голоса или от просьбы? Под взглядом карих радужек он осторожно обходит кровать, ложась по другую сторону, заведомо подальше, лишь бы ненароком не коснуться девушки. — Твоя одежда… — крошечные пальчики пробежались по черной кожаной броне, — она вся мокрая… Дыхание вмиг стало тяжелее, и Малфой резко перехватил ее ладошку своей, прижимая к груди, где в ускоренном ритме стучало сердце. Глаза гриффиндорки вспыхнули от неожиданности, а тихий вздох неосознанно сорвался с искусанных губ. — Сними ее, — попросила, стыдливо спрятавшись за веером коротких ресниц. И Малфой понял. Все до капли. И дело вовсе не в том, что одежда влажная. Грейнджер не смотрела, впиваясь взором в собственные руки, лежащие поверх одеяла, а Малфой, напротив, не сводил взгляда, пока медленно — по пуговице — расстегивал верх, оставаясь в одних брюках. Одежда оказалась на полу кучей черной ткани, а Гермиона по-прежнему молчала. Только нижняя губа ее подрагивала от напряжения, и Малфой не выдержал. Протянул вперед руку, осторожно обхватывая девушку за подбородок и заставляя взглянуть на него. Цвет топленого шоколада остался лишь тоненькой полосочкой потемневших глаз. В них одно только желание, пронизанное глубоким обожанием. И Малфой не понимает, чем заслужил подобное. — Чего ты хочешь? — голос хриплый, на грани шепота, и Гермиона прикусывает губу. — Тебя… — выдыхает, кладя обе руки на обнаженную горячую грудь, где под ребрами бьется влюбленное сердце. И Малфой чувствует это желание, практически осязаемое, что просачивается наружу сквозь ее приоткрытые губы. Сквозь его сбитое, тяжелое дыхание и ставшие вмиг тесными брюки. — Нет, Грейнджер… — едва ли не задыхается собственными словами, — ты не будешь отвлекаться подобным образом. Тонкие губы сжимаются в полоску, говоря о правоте слизеринца. Она и правда хотела отвлечься, заменить плохие воспоминания чем-то, о чем хотелось бы помнить. Глаза предательски наполняются слезами, снова и снова выставляя слабость на показ. Гермиона не хочет, чтобы он видел, хочет отстраниться, но Драко резко обхватывает за плечи и прижимает к своей обнаженной груди так, что она без труда может считать удары его сердца. Молчать бы до скончания времен о произошедшем, но Драко обязан спросить. — Он… ничего не сделал тебе? В его тихом вопросе чистая ненависть. Убийственная и непростительная. Гермиона чувствует, как напрягаются мышцы на сильных руках, как внутри буквально все трепещит от желания мгновенной смерти того пожирателя. — Он не успел, — ответ позволяет Малфою немного расслабиться, но он все равно крепче сжимает девушку в объятиях. — Я не смог убить его сегодня, но клянусь тебе, Грейнджер, он поплатится даже за одни лишь мысли о том, что собирался сделать с тобой. Дыхание сбивается от услышанных слов, а в следующую секунду Гермиона приподнимается на локтях, чтобы посмотреть в ожесточенные ненавистью серые радужки. И что-то еще в них — словно отражение собственных. Гермиона не успевает разобрать, подается вперед, приникая к губам Малфоя своими. Лишь секунда. Не больше. Сегодня он не собирается терять контроль. Сегодня он не сорвется, чего бы это ему не стоило. Самообладание побеждает, и Драко отстраняется, уже с нежностью смотря на Гермиону и обхватывая ее лицо ладонями. — Я не позволю тебе сделать то, о чем потом пожалеешь. Ее глаза полыхают, а тело, словно в языках пламени меж двух огней — злостью и желанием. Еще один долгий взгляд ложится на его губы, и Грейнджер послушно опускается обратно, касаясь головой груди. А Малфой стискивает зубы, когда она в задумчивости начинает выводить замысловатые узоры на коже. По сдвинутым бровям замечает — мысли далеко не приятные. Хочет спросить, но девушка опережает. — Когда я думала, что никто уже не придет, — подала голос Грейнджер, — я начала представлять тебя, чтобы… было легче. И от того, как она подернула плечами, сдерживая всхлип, стало удушительно невыносимо просто обнимать ее, словно это могло что-нибудь исправить. У них двоих было слишком много общей кармы. Вряд ли хватит столетий, чтобы исправить все, что нуждается в починке. И все произнесенные слова… будто стирали необозначенные границы. — Я бы никогда не стал принуждать тебя. — Знаю. Я доверю тебе — повисло в воздухе неозвученными словами, которые оба почувствовали, но не произнесли. Спальня канула в тишину, заполонившую каждый уголок. Каждая тень дышала хрупким умиротворением и спокойствием, растворившимся в мерном тиканье настенных часов. Каштановые кудри неровным каскадом разметались по постельному белью, и Драко бесшумно вдыхал их аромат, не смея до конца верить в реальность. Все ужасы прошедшего дня неумолимо мучили сознание, наполняли его увиденными образами, забыть о которых казалось невозможным. Еще секунда… и он бы опоздал, за что никогда не смог бы простить себя. Малфой увидел все. Заплаканные глаза, полные кричащего отчаяния и уже пришедшего ему на смену смирения. Видел лежащий на полу халатик и ремешок, обнаженное тело девушки, грубо прижатое к стене и уже приставившегося сзади ублюдка. Хотел отгородить от опасностей, а в итоге лишь посадил в клетку, кишащую тиграми. Сейчас, обернутая в полотенце и одеяло, Гермиона выглядела расслабленно, и как бы ему хотелось, чтобы так было всегда… Она заслужила лучший мир, чем тот, в котором родилась, но Малфой был уверен, что сможет построить тот, которого она достойна. Вот только знал, что для него в нем места не будет. Гермиона тихонько поднимается, чтобы заглянуть в любимые серые радужки, что ночью напоминают потемневшее серебро. — Покажи мне, каково это… — шепчет Грейнджер, не отнимая взгляда, — когда приятно. И что-то меняется, когда Малфой понимает — она не пожалеет. Ей нужно это в той же степени, что и ему самому, пока эта ночь не поглотила их, утягивая в нескончаемый кошмар. — Вероятно, у меня попросту нет выбора, — вкрадчиво произносит, лаская кожу горячим дыханием. Одно быстрое движение, и спина Гермионы вжимается в мягкий матрас, а Малфой нависает сверху, упираясь руками по обе стороны от ее головы. Самодовольная ухмылка растягивает губы, когда из груди гриффиндорки вырывается непроизвольный стон от одного лишь этого положения. — Нравится быть снизу? — мягкие губы нежно касаются шеи, на этот раз не оставляя следов, только приятно исследуя кожу. — Наверное, — отвечает, закусывая губу, и в голову Малфоя невольно вкрадываются вопросы, которые он пока не собирается задавать. Одной рукой он тянет вниз край одеяла, отбрасывая его в сторону лишь для того чтобы натолкнуться на следующую преграду в виде намотанного вокруг тела полотенца. Он слишком давно мечтал об этом. Почти запрещал себе думать о подобном, ведь каждый взгляд, брошенный на Гермиону становился невыносимой пыткой. И он терпел. Годы напролет, искушая самоконтроль нестерпимой жаждой ради этих мгновений. Полотенце летит в сторону, и Драко не смеет опускать глаза вниз, смотрит прямо в карие радужки, которые наполняет невысказанное блаженство. От каждого касания, самого простого, которое все равно разносит наслаждение по телу. Приоткрытые губы манят, и он поддается, исступленно целуя Гермиону до тех пор, пока хватает воздуха. Он позволяет себе немного больше, опускает одну руку ниже, скользя по разгоряченной коже к груди. И Гермиона тихонько стонет в поцелуй, когда пальцы останавливаются прямо на набухших от долгой прелюдии сосках. — Драко… — импульс, бьющий четко в сердце, затуманивающий сознание. Опустившись ниже, слизеринец касается того же места языком, наслаждаясь тем, как девушка выгибается в пояснице, подаваясь навстречу ласкам, и затем обхватывает вершинку груди губами. Слетающие с ее губ звуки волной жара отдаются во всем теле, и Малфой возвращается к ее лицу, покрывая поцелуями. Зарывается рукой в каштановые кудри, понимая, как восхитительно было бы наматывать их на кулак. Мысли становятся неконтролируемыми. Опасными. Хочется сжимать рукой тонкую шею, прикусывать нижнюю губу до крови, оттягивая, и снова впиваться требовательным поцелуем. Потом — пообещал себе Малфой — он сделает все это, если она позволит. Но не сейчас. — Пожалуйста, Драко… — и то как тихо Гермиона выстанывала его имя напоминало поезд без тормозов. Пути назад не было — лишь вперед. В неосознанное безумие, где не существует самообладания. Не разрывая поцелуя, Малфой опускает одну руку ниже, туда, где Грейнджер с силой стискивает бедра от растущего в низу живота напряжения. Одним касанием он разводит ее колени в стороны, чувствуя как девушка охотно открывается перед ним, желая разрядки. Малфой осторожен, одним невесомым и долгим касанием он проводит пальцем вдоль влажных от смазки стенок, а Грейнджер задыхается, даже не стараясь подавить вырывающийся из груди громкий стон. Не желая торопиться, слизеринец отнимает руку. Гермионе мало, и Драко наслаждается тем, как она неосознанно приподнимает бедра, пытается потереться об очевидный бугорок на его брюках. — Я хочу тебя, — шепчут приоткрытые губы, — всего… Осознание просьбы кровью бьет по мозгам, но Малфой качает головой, чувствуя что собственные щеки горят почти нездоровым жаром. — Я обещал тебе сделать приятно, и я сдержу обещание. Его длинные пальцы тут же возвращаются на место. Драко старается не думать о том, как беспрепятственно они скользят внутри благодаря смазке. О том, как внутри нее тесно, влажно и жарко. Вовсе не способствующие выдержке мысли. Если сорвется, сделает нечто непоправимое. Ей будет больно, сейчас Малфой знал это. Понимал, насколько безосновательно было полагать, что она хоть раз была с мужчиной прежде. И сама мысль об этом исключала его право на ошибку. Малфой мог прямо сейчас избавить себя от брюк и сделать именно то, чего так хотелось напротяжении многих лет. И Гермиона тоже только этого и желала, но что-то то и дело останавливало… Хотелось сделать все правильно хоть раз. Одного только пальца внутри было ничтожно мало, и Грейнджер едва ли не механически начала подмахивать ему навстречу бедрами, ускоряя неторопливые движения. Малфой не позволил, надавил на бедра своими, продолжая неспешную пытку. — Быстрее… — Гермиона выгнулась в спине, пытаясь хоть как-то облегчить свое положение, но Малфой только замедлил движения. Он дразнил, держал на самом краю, не позволяя наконец упасть в бездну, не давал достигнуть пика, самодовольно ухмыляясь тому, как влага сочится по его пальцам. Когда нежные мышцы были почти готовы сжаться вокруг его пальца, он резко отстранился, а Гермиона отчаянно пыталась сжать бедра, которые он, наоборот, раздвинул еще шире. — Не так быстро, — Малфой сверкнул глазами, с удовольствием разглядывая картину перед ним. Опухшие алые губы, к которым вновь вернулся цвет, карие глаза, что поблескивают от удовольствия, вздымающаяся от частого дыхания грудь… Совершенство. — Я знаю, что тебе понравится. Мягкие губы опустились на шею в районе ключиц, затем цепочкой поцелуев ниже, к аккуратному пупку на плоском животике. Мелкая дрожь волной пробежалась по телу, когда Драко достиг низа живота. Гермиона с интересом смотрела вниз, прямо на то, как Малфой губами касается самого чувствительного, самого влажного места. Серые радужки лишь на миг задержались на ее лице, а затем все мысли гриффиндорки потонули в собственном стоне, когда теплый язык скользнул внутрь. Ее пальчики запутались в платиновых волосах слизеринца, позволяя тем растекаться, подобно жидкому металлу. Становилось все жарче, и Гермиона прикрыла глаза, когда услышала требовательный тон Малфоя, который оторвался от своего занятия. — Смотри на меня. И не ослушаться. Язык снова сменился пальцем, но темп изменился, стал более жестким, а прикосновения глубокими. Гермиона поняла, что не продержится долго. Мышцы сжались вокруг руки слизеринца, и все скопившееся внутри напряжение хлынуло затопившей тело волной удовольствия. Серые глаза с наслаждением глядели в карие радужки. Малфой чувствовал каждое содрогание хрупкого тела своими пальцами. Наконец хватка на бедрах ослабла, и Гермиона сжала вместе колени, чувствуя, всю скопившуюся между ними влагу. Тело будто парило в невесомости, все переживания отошли на задний план, уступая спокойствию и наслаждению. Малфой наклонился ниже, с нежностью заглядывая в карие радужки, и оставил осторожный поцелуй на лбу. — Вот так это должно быть.