Пой облакам летом

      В течение следующего месяца, занимаясь то одним, то другим (а именно подготовкой к осенней дискуссионной конференции и поиском кого-то, кто разделит обязанности Юй Чжэньхуна в его отсутствие, чтобы заместитель мог остаться с женой и ребёнком), Цзян Чэн вообще не думает о Лань Сычжуе или о ком-либо из остальной части его клана. Лань Ванцзи по-прежнему молчалив и отчуждён и отстраняется, Лань Сичэнь по-прежнему печален и улыбчив - возможно, потому, что в этих старых слухах о нём и Чифэн-цзюне была доля правды, даже если Не Хуайсан, кажется, так не думает, а Лань Цижэнь такой же сварливый, каким он был, когда Цзян Чэн учился у него, так что, похоже, ничего не изменилось.       В конце концов, Цзян Чэн не имеет права думать о необъяснимом ребёнке из другого Ордена, когда его собственные ученики слишком долго усваивают уроки, или когда ребёнок Ли Шуай страдает от колик и плачет от боли, пока его сердце чуть не разрывается надвое, или когда в его кабинете так много бумаг, что он выходит из себя и использует все письма от Молин Су, чтобы разжечь огонь в своём кабинете. Ему нечего думать о Лань Сычжуе именно потому, что этот мальчик из Лань, а не из Цзян; по крайней мере, до тех пор, пока Цзян Чэн не приезжает в Ланьлин в конце лета на конференцию и не находит Лань Сычжуя в Зале ароматов, играющего в сянци с Цзинь Линем.       Цзян Чэн моргает при виде этого зрелища, а затем снова моргает, когда в поле зрения появляется маленький сын лидера Ордена Оуян и плюхается на колени Лань Сычжую. Другой мальчик - Лань с церемонии наречения, тот, чьё поведение было явно не ланьским, и чьё имя Цзян Чэн так и не узнал - трусцой бежит за ним, топая босиком по плитке, засунув туфли в рукава, прежде чем сесть рядом с Цзинь Лином. Никто из детей не обращает никакого внимания на самого Цзян Чэна, хотя он и не может винить их за это; все четверо уставились на доску сянци с убийственной сосредоточенностью, даже восьмилетний Оуян Цзычжэнь.       - Ты должен переместить туда своего генерала, - объявляет другу Лань Цзинъи, заглядывая через плечо А-Лина, - иначе колесница А-Юаня убьёт его.       - Мне не нужно ничего делать, Лань Цзинъи, - парирует Цзинь Лин, хватая кусок белого нефрита с гравировкой и перемещая его в противоположном направлении. – И я перенесу его сюда.       - Ну, теперь он мёртв, - бормочет Лань Цзинъи. - Не говори, что я тебя не предупреждал, молодая госпожа Цзинь.       - Ты!       Цзян Чэн при этих словах чуть не выходит из своей ниши, хотя и не решил ещё, хочет ли он отругать Цзинь Лина за то, что тот огрызнулся на Лань Цзинъи из-за провокации, или ущипнуть Лань Цзинъи за уши за то, что тот дразнит А-Лина. Его бедного племянника дразнят слишком, слишком часто, высмеивают за то, что он избалованный и вспыльчивый, если маленький зверёныш - сын Цзинь Цзысюня не смеётся над ним за то, что у него нет родителей, даже несмотря на то, что этот отвратительный ребёнок (уже так похожий на своего ужасного отца, несмотря на то, что никогда не встречал его) сам наполовину сирота.       Но Лань Сычжуй, который больше похож на своего доброго дядю, чем на кого-либо другого, если Цзян Чэн подумает об этом, успокаивает уязвлённое самолюбие в маленьком сердце А-Лина, прежде чем Цзян Чэн успевает дать знать о своём присутствии. Он уводит свою колесницу от нефритового генерала А-Лина и задыхается от притворного разочарования, когда младший мальчик прыгает вперёд и смахивает её с доски пушечным орудием.       - Я получил его! - кричит его племянник, размахивая колесницей Сычжуя над головой, как захваченным боевым знаменем. - Видишь, Цзинъи? Я сейчас выигрываю!       - Так и есть, - хвалит его Лань Сычжуй. - А теперь, молодой мастер Цзинь, может быть, Вы позволите А-Чжэню встать на Вашу сторону, а я...       Но затем он останавливается и навостряет уши, явно прислушиваясь к чему-то слишком слабому, чтобы Цзян Чэн и остальные услышали.       - Дядя? – наконец, осмеливается он, осторожно сталкивая Оуян Цзычжэня с колен и поднимаясь на ноги. - Это ты?       - Лань Юань! - кто-то зовёт из коридора снаружи, за чем следует умиротворяющее бормотание и вторая пара шагов, спешащих к двери. - А-Юань, баобэй, где ты?       - Я здесь, дядя! - Лань Сычжуй кричит в ответ. – Господин Не сказал нам, что мы можем играть здесь, пока ты и остальные готовитесь, поэтому я взял с собой А-И и А-Чжэня, чтобы скоротать время.       - О, слава богу! - Лань Сичэнь со вздохом входит в Зал Ароматов, а Цзинь Гуанъяо идёт в двух шагах позади него. - Вы живы и здоровы, все трое, и... а, Цзинъи?       Лань Цзинъи виновато смотрит в землю и прячет руки за спину:       - Да, Цзэу-цзюнь?       - Надень, пожалуйста, туфли и чулки обратно, - мягко говорит глава Ордена Лань, поднимая брошенные чулки и стряхивая с них пыль платком. - Я знаю, что ты и А-Юань взволнованы возможностью увидеть мир за пределами Облачных Глубин, но вы всё равно должны изо всех сил стараться соблюдать законы Ордена. Неприличная одежда запрещена, А-И, и ты это знаешь не хуже меня.       Цзян Чэн смотрит на него в оцепенении. Он всегда знал, что Лань Сичэнь был далеко не таким суровым, как его дядя, и, конечно же, он никогда не был таким холодным, как Лань Ванцзи, но вид того, как он так открыто обожает своих племянников - поскольку он, кажется, является чем-то вроде родственника младшему мальчику тоже - до сих пор потрясает его до глубины души, потому что в четырёх великих Орденах нянчиться с детьми просто не принято, если не считать его собственного покойного отца. Он съест свои собственные носки, если Лань Цижэнь когда-нибудь потакает кому-либо из своих племянников, а предпоследний глава Не когда-либо уделял внимание тренировкам своих сыновей. Что же касается этой старой пиявки Цзинь Гуаншаня, то Цзинь Цзысюань был для него таким же трофеем, как и женщины, которых он держал при своем дворе, даже когда Яньли и госпожа Цзинь были там, и могли увидеть их.       Однако его отец был другим, и Цзян Чэн до сих пор наслаждается каждым последним воспоминанием, доказывающим это. Если ему когда-нибудь приснился кошмар, слишком жестокий, чтобы прогнать его, цепляясь за брата, ему нужно было только позвать его, и его отец был рядом с его мягким голосом и распростёртыми объятиями, чтобы успокоить его, и он снова мог уснуть. Он позволял Вэй Ину и Цзян Чэну сидеть у него на коленях во время аудиенций и спрашивал их мнение о каждом вынесенном им суждении, и, кроме всего этого, он никогда и ни в чём не отказывал ни одному из своих сыновей - даже когда шестилетний Цзян Чэн провёл ночь плача из-за замороженного сладкого крема из Гусу, который прибыл в Юньмэн уже на следующий день на транспортном талисмане.       Лань Сичэнь, кажется, очень похож в общении со своими маленькими подопечными на Цзян Фэнмяня. И Цзян Чэн на мгновение задаётся вопросом, хотел ли Цзинь Лин когда-нибудь, чтобы его дядя был больше похож на дядю Лань Сычжуя?       ***       Дискуссионная конференция проходит в тумане дебатов и споров, время от времени прерываемых периодами отдыха в ароматных пионовых садах Башни Кои. Цзян Чэн не любит их почти из принципа; клумбы идеальны и слишком эффектны. И чем больше времени он проводит, прогуливаясь среди них и притворяясь, что они ему нравятся, всякий раз, когда кто-то отмечает то, как прекрасно выглядят «Искры среди снегов» в этом году, тем больше ему хочется вернуться домой. Туда, где цветут сады А-Шуай. Ли Шуай выращивает розы, а не пионы, и каждому разрешено собирать столько, сколько он хочет; ученицы используют цветы, чтобы делать румяна для своих губ и щёк, чтобы наносить их в праздничные дни. Повара каждое лето собирают корзины для своих сладких тортов из лепестков роз, а мальчики из города воруют их целыми бушелями*, когда начинают ухаживать за подругами весной. Даже Цзинь Лин любит сидеть в садах А-Шуай и строить крошечные укрепления из гравия для своих кукол-солдат, и никто никогда не ругает его за это - потому что дом Цзян Чэна не принадлежит Цзинь Гуанъяо, и никто в Пристани Лотоса никогда не делает ничего напоказ.       - А-Чэн, - произносит мягкий голос где-то в глубине его сознания, сопровождаемый призрачным прикосновением мягкой белой руки к его лбу.       Они разные, вот и всё. Пионы нуждаются в таком уходе, поэтому садовники Башни Кои не хотят, чтобы кто-нибудь прикасался к ним. Розы гораздо выносливее, и они предназначены для использования в тортах и тому подобном.       «Ли Шуай не стала бы кричать на А-Лина за то, что он собирает цветы, даже если бы она выращивала пионы, - ворчит он про себя. - Кем эти Цзини вообще себя считают?»       - Глава Цзян? - говорит кто-то из-за его спины. - Извините, я не совсем расслышал - ты звал меня?       Цзян Чэн поворачивается на своей тенистой скамейке и чуть не подпрыгивает от неожиданности.       - Глава Лань, - неуверенно произносит он, сгибая большой палец над Цзыдянем, чтобы тот не искрил. - Я не слышал, как ты пришёл.       Лань Сичэнь улыбается и указывает на пустое место рядом с ним.       - Могу я присесть, лидер Ордена Цзян?       - Ах, конечно. Устраивайтесь поудобнее.       Лидер Ордена Лань опускается на скамейку, и какое-то время они просто сидят в усталом молчании. Лань Сичэнь говорил большую часть этого утра с Цзинь Гуанъяо, а Цзян Чэн всё время задавался вопросом, хорошо ли ладит Цзинь Лин с другими детьми Цзинь, хотя ответ почти наверняка был отрицательным. Но сейчас, с новыми друзьями, племяннику хорошо, и Цзян Чэн может немного расслабиться и действительно забыть о конференции, в отличие от лидера Ордена Лань. Поэтому Цзян Чэн умиротворённо вздыхает и закрывает глаза, а Лань Сичэнь достаёт свиток с подробными планами Ордена Яо на этот день, и следующие десять минут никто из них не издаёт ни звука, кроме шелеста бумаг главы Лань.       Однако, в конце концов, Цзян Чэн слышит, как Сичэнь убирает свои документы.       - О, - бормочет он, явно глядя на что-то дальше по вымощенной плиткой дорожке. - Кажется, они хорошо проводят время, не так ли?       Цзян Чэн с усилием открывает глаза и щурится на солнце, задаваясь вопросом, что могло привлечь внимание Лань Сичэня, и обнаруживает, что смотрит на группу мальчиков, играющих возле одного из прудов с карпами. Цзинь Лин и Оуян Цзычжэнь гоняются друг за другом по траве, а Лань Сычжуй сидит рядом с ними на одеяле, положив ноги Лань Цзинъи себе на колени, и тёплым сладким голосом читает вслух книгу со спиралью облаков на обложке. - Собака лает, перекрывая шум воды, - читает Лань Сычжуй, - Нежные цветы персика густеют под дождём. Глубоко в деревьях я иногда вижу оленя, И у ручья я не слышу полуденного колокола. Дикий бамбук просвечивает сквозь свежий зелёный туман, И бурлящий источник срывается с яшмового пика. Никто не знает, куда он отправился, Так что, к сожалению, я жду его среди сосен.       - Поэзия Лань Аня, - мягко объясняет Лань Сичэнь, наблюдая, как Оуян Цзычжэнь убегает от Цзинь Лина и умоляет Лань Сычжуя следующим прочесть стихотворение о любви. - Когда он был маленьким, Ванцзи научил его читать с помощью именно этого тома.       - Значит, он похож на своего отца, - замечает Цзян Чэн. - Второй молодой господин Лань всегда был очень начитанным, насколько я помню.       Лань Сичэнь кивает.       - А-Лин хорошо с ним ладит, - продолжает Цзян Чэн. - Возможно... возможно, твои племянники могли бы как-нибудь посетить Пристань Лотоса, после того как А-Лин вернётся со мной?       Что-то промелькнуло в глазах лидера Ордена Лань при этих словах, и слово «нет» не могло бы быть яснее, даже если бы он выкрикнул его вслух. Цзян Чэн внезапно и необъяснимо страдает из-за этого, как от своего имени, так и от имени Цзинь Лина: неужели Лань Сичэнь не доверяет ему заботу о своих племянниках, хотя собственный ребёнок Цзян Чэна так же любим, как Лань Юань и Лань Цзинъи? Он воспитывал А-Лина с младенчества, кормил его, не спал с ним по ночам и не позволял ему бросаться с летающих мечей в воду, прежде чем он научился плавать. Если Цзян Чэн смог справиться со всем этим до того, как ему исполнилось двадцать три года, с ребёнком, который унаследовал всё до последней капли упрямство Цзинь Цзысюаня, он, конечно, может справиться с одним маленьким мальчиком из Лань, который только и делает, что проигрывает в сянци намеренно и читает в дурацких пионовых садах, совсем как его глупый отец...       - Это не так, лидер Ордена Цзян.       Цзян Чэн моргает, глядя на него.       - Что?       - Я... то есть, Ванцзи предпочитает, чтобы А-Чжуй посещал только те места, которые он знает лично, - вздыхает Лань Сичэнь. - Он хорошо знает А-Яо, так как тот часто навещает меня в Гусу, и даже тогда он никогда бы не разрешил эту прогулку, если бы меня там не было... даже если бы это был мой дядя, или кто-то из старейшин нашего клана. Но он ничего не знает, ни о твоём персонале, ни о твоём домашнем хозяйстве, хотя и знает тебя, так что, если бы я не мог всё время оставаться с Сычжуем - чего я не могу, потому что я уже слишком долго пренебрегал своими обязанностями из-за конференции - он бы не отпустил его даже сюда.       - О, - бормочет Цзян Чэн. - Ну, думаю, ничего не поделаешь. И А-Лин действительно проводит здесь пять месяцев каждый год, так что, я полагаю, что Лань Юань и тот другой всегда смогут его увидеть.       - Вполне, - соглашается лидер Ордена Лань. - Я напишу тебе об этом через неделю или около того, а потом… О, глава Цзян, А-Яо машет тебе рукой, смотри.       Цзян Чэн поворачивается обратно к дворцу и обнаруживает, что Цзинь Гуанъяо действительно машет ему рукой, бросив один мягкий взгляд на Лань Сичэня, прежде чем снова сосредоточить своё внимание на Цзян Чэне.       - Лидер Ордена Цзян! - зовёт он, прикрывая рот ладонями и крича через клумбы с пионами. - Ты придёшь ко мне на чай? Средний брат обычно спит в это время перед конференцией, поэтому он не сможет присоединиться к нам, но я ещё не обедал.       - Он прав, - извиняющимся тоном говорит Лань Сичэнь, убирая сумку-цянькунь и поднимаясь на ноги. - Я должен был заснуть полчаса назад, но потом я упустил А-Юаня и вышел сюда, чтобы найти его.       Цзинь Гуанъяо улыбается ему, а затем многозначительно смотрит на Цзян Чэна.       - Мы можем обсудить вопрос, о котором ты писал мне перед нашей последней встречей в Облачных Глубинах, Ваньинь. Ты помнишь?       - Иди с ним, глава Цзян, - смеётся Лань Сичэнь. - Я отведу детей в дом и прослежу, чтобы кто-нибудь принёс им обед, прежде чем я лягу спать.       - Хорошо, я иду, - ворчит Цзян Чэн, оглядываясь на племянника (который, кажется, снова сражается с Лань Цзинъи по какой-то причине), прежде чем отправиться к Башне.       - У Вас есть свежий жасминовый чай, лидер Ордена Цзинь? Сейчас не сезон в Юньмэне, и я подумал, что мог бы купить немного, чтобы взять с собой, пока я здесь.       - Конечно, - мило говорит Цзинь Гуанъяо, проводя его внутрь и закрывая за собой двери. - Поднимайся, Ваньинь-сюн. Прошло слишком много времени с тех пор, как мы в последний раз разговаривали.       Но когда они добираются до кабинета Ляньфан-цзуня, разговоров почти не происходит, вероятно, потому, что ни один из них не знает, с чего начать. Цзинь Гуанъяо почти не отрывается от еды, а Цинь Су извиняется и уходит пораньше, чтобы навестить А-Лина и мальчика Оуян, оставив своего мужа и зятя неуклюже молчать в одиночестве.       - Ляньфан-цзунь, - наконец, произносит Цзян Чэн после очень неловкой трапезы из жареной зелени и пряного соевого творога. - Ребёнок. Лань Сычжуй.       Цзинь Гуанъяо выглядит явно смущённым.       - Что лидер Ордена Цзян хочет спросить о нём?       - Что мне... О, ради бога. Ляньфан-цзунь, могу я говорить прямо?       - Можешь, - кивает тот. Кажется, он готовится к чему-то, хотя Цзян Чэн не имеет ни малейшего представления, что это может быть. - Мы дружим уже много лет, мы союзники, к тому же воспитываем ребёнка в соответствии с пожеланиями друг друга. Конечно, ты можешь быть со мной откровенен, глава Цзян.       - Лань Сычжую двенадцать лет, - огрызается Цзян Чэн. - Я не ступал в Облачные Глубины с тех пор, как Лань Сичэнь восемь лет назад решил прекратить проведение там дискуссионных конференций, но определённо не было ни объявлений о рождении, ни стодневных пиров, когда нам было девятнадцать, и даже свадьбы до этого. Откуда взялся ребёнок?       Морщины вокруг рта Цзинь Гуанъяо становятся глубже.       - Он сын Ванцзи, - говорит он, глядя в глаза Цзян Чэну. - Вы, конечно, поняли по его виду и по тому факту, что А-Чжуя объявили вторым наследником во время церемонии наречения.       - Дети не приходят в мир только с отцами, - парирует Цзян Чэн. - Почему только два месяца назад стало известно, что у клана Лань появился наследник? И как, чёрт возьми, у Ханьгуан-цзюня родился ребенок до того, как ему исполнилось двадцать? Если он был женат, почему нам ничего не сказали? А если он не был женат, то как... Как такое вообще могло случиться? Этот придурок скорее бы умер, чем нарушил какие-либо принципы своего Ордена, даже если бы какой-нибудь женщине удалось привлечь его внимание...       - Он ничего не делал.       - … я с трудом могу поверить, что кто-то это сделал, хотя Сычжуй каким-то образом должен был родиться… Подожди, что?       - Я говорил об этом со средним братом много лет назад, - объясняет Цзинь Гуанъяо, наливая ему чашку чая с жасмином и снова устраиваясь в кресле. - Он был не самым... откровенным в этом вопросе, и я подозреваю, что Ванцзи поклялся ему хранить тайну, но правда в том, что Ванцзи тайно женился в последние дни войны. Он встретил женщину на поле боя и женился на ней в лагерях, но когда он вернулся, чтобы рассказать своему дяде о свадьбе... Тот не принял её.       Цзян Чэн напрягает память, ломая голову над тем, где Лань Ванцзи мог завести роман с какой-то девушкой (чего он не мог, потому что каждую минуту бодрствования проводил со своим... с Вэй Усянем, даже когда Вэй Усянь спал) и не находит.       - Я был с ним на поле боя, Ляньфан-цзунь. Он ни за кем не ухаживал, мой... Вэй Усянь никогда бы не промолчал об этом, если бы это было так. Он всегда говорил о том, что будет делать, когда Лань Ванцзи женится, и если бы кто-нибудь знал о том, что у него есть жена, то Вэй Усянь определённо бы проболтался.       - Возможно, Вэй Усянь тоже поклялся хранить тайну, - предполагает Цзинь Гуанъяо. - Он был предателем во многих отношениях, но он всегда был странно близок к Ванцзи.       - Возможно, - соглашается Цзян Чэн, сбитый с толку внезапным желанием дать пощёчину сидящему перед ним мужчине; оно возникло из ниоткуда и исчезло так же быстро, как и появилось. - Тогда продолжай. Что дальше?       - Учитель Лань не согласился бы на этот брак, но дело уже было сделано. А чтобы жениться без разрешения дяди, Ванцзи наверняка любил её. Поэтому он иногда навещал её, хотя и был наказан за это тем, что его заставляли часами стоять на коленях в снегу с доской из дерева в руках. И в какой-то момент в течение следующего года родился Сычжуй.       - Почему же он тогда не взял с собой жену в Гусу? Конечно, Лань Цижэнь не мог отвергнуть её с ребенком.       - Может быть, он думал, что дом этой дамы будет более здоровым для неё и ребёнка, даже если Сычжуй никогда не сможет быть Ланем. Или, возможно, он ждал, чтобы вернуть их, когда его дядя даст разрешение.       - Но потом случился Безночный Город, - догадывается Цзян Чэн, стиснув зубы при мысли, что даже Лань Ванцзи потерял кого-то, потому что Вэй Усянь просто не хотел слушать, потому что он думал, что справится со своим демоническим совершенствованием, но всё равно убил Цзинь Цзысюаня и…       - Затем случился Безночный Город, и жена Ванцзи умерла там, так что, у него не было другого выбора, кроме как вернуть Сычжуя домой и признать его своим.       - Однако это всё равно не объясняет, почему ребёнка держали в секрете. Цзинь Гуанъяо вздыхает и щиплет переносицу.       - Из опасения, что слухи о незаконнорожденности среди других Орденов помешают ему впоследствии пользоваться уважением, - наконец, говорит он. - Откладывание объявления до тех пор, пока мальчик не станет старше, гарантировало, что он сможет создать собственную репутацию, и это сработало идеально. В Ордене Лань Сычжуй известен как человек с мягкими манерами, но, в тоже время, твёрдый, живой и, одновременно, сдержанный, и настолько талантливый в своём развитии, что его следовало бы поставить на два класса выше. Но вместо этого он из смирения предпочел остаться с учениками своего возраста и получать дальнейшее обучение от среднего брата и учителя Ланя наедине.       И теперь А-Чжуй сможет без проблем возглавить клан, когда придёт время - и это произойдет, потому что средний брат дал обет целомудрия и одиночества ради своего совершенствования, когда старший брат скончался. Вдвойне важно, чтобы никто не усомнился в Сычжуе после того, как старейшины клана поняли, что наследников у среднего брата не родится.       - Так кто же тогда знал?       - Я знал, и старший брат тоже, - признаётся Цзинь Гуанъяо. - Я полагаю, Хуайсан тоже, поскольку старший брат никогда бы сам не выбрал те подарки, которые он принёс А-Чжую. И, возможно, Не Цзунхуэй, поскольку он был самым доверенным вассалом старшего брата. А Ванцзи и средний брат оба знали его по своим детским визитам в Цинхэ. Но кроме этих троих и меня - никого.       «Но это всё равно был каждый из трёх лидеров великих Орденов, кроме меня…» - Цзян Чэн не может точно сказать, почему его беспокоит то, что Лань Ванцзи не доверял ему настолько, чтобы позволить увидеть своего сына, или как, как он понимает со смехом, от которого Цзинь Гуанъяо подпрыгивает на своём месте, что все четверо вместе - два брата Лань, Цзинь Гуанъяо и покойный Не Минцзюэ - устроили так, что Цзян Чэн не мог даже ступить в Облачные Глубины, пока ребёнок официально не станет вторым наследником Лань Сичэня.       Но, в конце концов, у них не было причин так поступать. Разве Цзян Чэн не доказал во время кампании «Выстрел в Солнце», что заслуживает доверия? Разве Лань Ванцзи не преследовал его в течение трёх месяцев, пока они обыскивали братскую могилу за братской могилой в поисках каких-либо следов Вэй Усяня? Разве Лань Сичэнь не сражался с ним спиной к спине у ворот крепости Вэнь Жоханя, в то время как Лань Ванцзи бежал впереди, чтобы поймать падающего Вэй Усяня на руки? Разве Не Минцзюэ не относился к нему как к другу и лидеру Ордена и не выслушивал каждую его стратегию и догадку в штабе, несмотря на то, что Цзян Чэну было всего восемнадцать, и он был на семь лет моложе него? А Цзинь Гуанъяо? Разве он не воспитывал Цзинь Лина рядом с ним в течение последних четырёх лет и даже не говорил ему о своём горе, когда был убит его собственный маленький сын?       Почему никто из них не доверял ему настолько, чтобы сказать, что Лань Сычжуй существует?       - Ты расстроен, - наконец, замечает Цзинь Гуанъяо, изучая его успокаивающим взглядом круглых чёрных глаз. - В чём дело, глава Цзян?       - Ты знал, и Не Минцзюэ знал, и даже этот дурак Не Хуайсан знал, - рычит Цзян Чэн, не испытывая ни малейшего сожаления по поводу оскорбления своего друга детства. - Почему... почему я этого не знал? Неужели Лань Ванцзи считал, что я подорву положение его сына, или оклеветаю его, или... Или сделаю что-нибудь нехорошее? Почему мне не сказали до тех пор, пока вы все больше не могли его прятать?       - Это связано с Ванцзи, глава Цзян. И с тем, как он вёл себя после смерти матери Сычжуя.       Цзян Чэн моргает.       - Что ты имеешь в виду?       - Он потерял рассудок, - прямо говорит Цзинь Гуанъяо. - Вот почему он сражался с нашим кланом у Курганов. Ванцзи обвинил нас в смерти его жены, поскольку мы собрали собрание в Безночном Городе, и не было смысла винить в этом Вэй Усяня, потому что он уже был мёртв. После этого Ванцзи уединился и провёл в своих покоях целых три года и не видел никого, кроме среднего брата и ребёнка, а иногда и учителя Ланя. Он стал настолько защищать своего сына, что пробовал каждое блюдо до того, как Сычжуй успевал его съесть, и угрожал своему дяде самоубийством, если тот осмелится сказать о нём хоть слово за пределами Ордена Лань. Даже если бы я был готов нарушить доверие моего побратима, чтобы рассказать тебе, я бы не рискнул жизнью Ванцзи. Средний брат считал, что, если бы не А-Чжуй, он бы погиб в самом Безночном Городе.       Цзян Чэн моргает - один раз, два, а затем третий раз, прежде чем картина доходит до него. Картина Лань Ванцзи, закрывающегося от мира, поднимающего Бичень к бледному белому горлу, которое, как говорили, при обнажении ставит на колени как сильных, так и безвольных, и кричащего на обезумевшего Лань Сичэня, что он проткнёт себя, если ребёнок, которого оставила ему возлюбленная, не будет обеспечен всей безопасностью, которую могут дать Облачные Глубины.       «Должно быть, он так любил её», - ошеломленно думает он, вспоминая странные отношения этого мужчины с Вэй Усянем, и как он почти не ел и не спал в течение трёх месяцев в своем отчаянии, чтобы найти мальчика, который был его единственным другом, — как он забыл свою гордость в конце и умолял, цепляясь за трижды проклятого брата Цзян Чэна изо всех сил, даже когда Цзян Чэн поставил Саньду между ними, как он чуть не задушил человека от чистой, раскаленной ярости, когда они услышали, что Вэнь Чао сделал с ним. Лань Ванцзи так много потерял из-за Вэй Усяня и всё же не осудил бы его. Как же сильно он должен был любить жену, которая тайно вышла за него замуж и подарила ему такого хорошего и здорового сына, которому даже Лань Цижэнь не мог не петь похвалы?       Лань Сычжуй. Он прокручивает в уме два слова и морщится от неприкрытой горя в них — и это было горе, потому что иначе зачем Лань Ванцзи назвал мальчика «вспоминать и тосковать»? О чём он мог тосковать, как не о матери Лань Сычжуя? А ещё было имя Сычжуя при рождении - Лань Юань, где Юань означало надежду. Какая надежда могла быть у отца и матери, когда ребёнок был младенцем, кроме того, что однажды они смогут воссоединиться и жить вместе в Гусу как семья?       - Но двенадцать лет, - бормочет Цзян Чэн, наблюдая, как лепестки жасмина раскрываются в его чашке, а Ляньфан-цзунь, кажется, собирается с другой стороны стола. - Даже если бы Ханьгуан-цзюнь надеялся, что ребёнок создаст себе репутацию, наверняка пяти или шести лет хватило бы? Ребёнку, должно быть, было около трёх лет, когда умерла его мать, и девяти лет достаточно, чтобы наследники клана могли начать подготовку к наследованию даже в Юньмэн Цзян.       При этом что-то в Цзинь Гуанъяо надломилось, и он судорожно вздохнул, прежде чем закрыть лицо руками. Цзян Чэн смотрел на него в явном замешательстве, потому что он может сосчитать по пальцам одной руки все случаи, когда Ляньфан-цзунь терял самообладание - один раз на похоронах Не Минцзюэ шесть лет назад, а второй - год спустя, когда умер его сын.       Когда осознание приходит к нему, сердце Цзян Чэна падает куда-то в область живота.       - Тебе не нужно объяснять, - торопливо говорит он. - Я... я догадываюсь, Гуанъяо, тебе не обязательно...       - Ты был там в тот день, - шепчет Ляньфан-цзунь. - Вы должны помнить это лучше, чем я, так как я был без сознания. Всё это я узнал позже, но...       - Я был там, в той комнате, - признаётся Цзян Чэн глухим, как пустой барабан, голосом при воспоминании о том, как Лань Сичэнь ворвался в башню Кои в одной пижаме с лентой, свисающей со лба, и бросился на пол у кровати Цзинь Русона, прежде чем вытащить свое сяо и излить свою духовную энергию в отчаянной попытке спасти жизнь ребёнка, а затем этот последний, ужасный вздох, когда яд закрыл горло А-Сона, за которым быстро последовал пронзительный вопль Цинь Су и звук полнейшего отчаяния от Лань Сичэня - резкий, удушающий и безысходный, как у моряка, тонущего в шторм. Но он продолжал играть, окружив голову и сердце Русона облаком своей самой мощной магии, отказываясь остановиться, пока даже Цзян Чэн не увидел, что человек пытается вернуть к жизни труп. И тогда Цзян Чэн оттащил его прочь и вернул в чувство ударом по лицу, прежде чем закричать ему в ухо:       - Ребёнок мертв, глава Лань, но ты ещё можешь спасти отца! - А потом он оттащил его в комнату, где Цзинь Гуанъяо умирал от того же яда, что убил его сына. - Вы не должны позволить ему умереть, слышите? Цзинь Гуанъяо должен жить!       Лидер Ордена Лань, в конце концов, подчинился ему, вложив в исцеляющую музыку столько сил, что не смог даже зажечь искру кончиками пальцев после того, как всё было кончено. Но Цзинь Гуанъяо жил, а Цзинь Русон умер. И когда Лань Сичэнь осознал, что его друг полностью выздоровел, он заперся в комнате рядом с комнатой Цзян Чэна и выл так громко, что его крики эхом разносились по всему гостевому крылу, преследуя Цзян Чэна каждую минуту бодрствования, пока он не перебрался на другую сторону дворца и не нашёл там другую комнату.       Нетрудно догадаться, что должно было произойти после этого.       - Так... так, после А-Сона, глава Лань...       - После того, как он вернулся в Облачные Глубины, чтобы отдохнуть, он не выпускал Сычжуя из виду, если только он не был с Ванцзи или учителем Ланем, - говорит ему Ляньфан-цзунь. - Ему начал сниться А-Чжуй, умирающий от того же яда, который Су скормил мне и А-Сону. И Ванцзи с А-Чжуем пришлось спать рядом с ним в ханьши, чтобы он мог полноценно отдохнуть ночью. Ты видел, как защищает его средний брат - даже сейчас он едва может сдерживать дыхание, если Сычжуй находится далеко от него, хотя бы на мгновение. Он навсегда спрятал бы мальчика в горах, если бы вежливость не требовала, чтобы его представили в двенадцать. А когда Сычжуй впервые сопровождал старших учеников, чтобы подавить несколько простых привидений, он царапал ладони до крови, стоя у ворот зала предков всю ночь и каждую минуту ожидая сигнала бедствия, пока А-Чжуй снова не вернулся домой. А на прошлой неделе, когда учитель Лань решил, что Сычжую пора посетить конференцию вдали от дома, средний брат...       - Он всё ещё не в себе? - недоверчиво спросил Цзян Чэн. - Такая потеря… Я почти не отпускал Цзинь Лина в течение следующих пяти месяцев, но пять лет…       - Мой сын умер на руках моего названого брата, после того, как он чуть не покончил с собой, пытаясь его спасти. - Голос Цзинь Гуанъяо звучит почти сердито, если такое вообще возможно. - Не удивлюсь, если это будет преследовать его всю оставшуюся жизнь.       - Да, я полагаю, и тебя тоже, - вздыхает Цзян Чэн. - И поэтому мне до сих пор ничего не говорили о Лань Сычжуе?       Цзинь Гуанъяо кивнул.       - У нас не было намерения что-либо скрывать от тебя, Ваньинь-сюн. Старший брат и я должны были знать, потому что мы провели так много времени со средним братом, а потом средний брат должен был дать совет А-Сану после того, как старший брат умер. Ванцзи и Сичэнь тоже скрыли бы это от нас, если б могли. Только благодаря обстоятельствам мы узнали о существовании Лань Сычжуя - даже мой отец не знал о нём до своей смерти.       Пауза.       - Ты всё ещё злишься, глава Цзян?       - Нет, не злюсь, - честно признаётся Цзян Чэн. - И как бы там ни было, я... Я сожалею. Я не хотел снова напоминать тебе обо всём этом.       - Неважно, - говорит Цзинь Гуанъяо, закрывая глаза и кладя голову на стол. - Хотя, если ты не возражаешь, я должен снова вымыться и подготовиться ко второй половине конференции. Не мог бы ты...       - Конечно. А теперь я ухожу, Ляньфан-цзунь.       С этими словами Цзян Чэн выскользнул из кабинета и направился обратно в комнату для гостей. Снял верхнюю одежду и бросился на постель, чтобы провести следующие два часа, видя неприятные сны.       ***       - Цзян Чэн! Цзян Чэн, иди сюда! Смотри, что я нашел! - Его брат смеётся, стоя по колено в воде, пока они бредут по ручью в холмах за Облачными Глубинами. - Это почти похоже на осьминога, но я думаю, что это, на самом деле, улитка. Может быть, шицзе приготовит её для нас?       - Почему ты смеёшься? - Цзян Чэн слышит собственное бурчание. - Ты не должен смеяться, Вэй Ин. Ты покойник.       Но его брат просто запрокидывает голову и поднимает лицо к солнцу, проворно скользя по ручью, как танцор по сцене, прежде чем встать рядом с ним.       - Я знаю, - улыбается Вэй Усянь, опуская остроконечную раковину в руки Цзян Чэна. - Но это твоя мечта, так что перестань стонать по этому поводу. И разве ты не слышал, как кто-то смеялся так же, как и я, только сегодня? Вот почему я снюсь тебе сейчас.       Цзян Чэн хмурится.       - Правда?       - Конечно. Твой племянник, помнишь?       - А-Лин никогда так не смеётся, Вэй Усянь. Не лги.       Вэй Усянь только снова улыбается и прикладывает палец к губам.       - Я не имел в виду А-Лина, Цзян Чэн, - говорит он. - Я имел в виду твоего первого племянника. Моего сына.       * Бу́шель (англ. bushel) - единица объёма, используемая в английской системе мер. Применяется для измерения сыпучих товаров, в основном сельскохозяйственных, но не для жидкостей.