Пой облакам летом

      В течение следующих пяти лет Цзян Чэн почти не видел Лань Сычжуя. Похоже, это не было связано с каким-либо умыслом со стороны Ланей, хотя Цзян Чэн скорее бы умер, чем признал, что это причинило бы ему боль, если бы это было так. Скорее Гусу и Юньмэн просто расположены на противоположных сторонах карты: одна на северо-востоке, а другая на юго-западе, и случайные встречи между кланом Цзян и Гусу Лань более редки, чем мороз летом. Запланированные охоты между Орденами - это, конечно, другое дело, но посещение запланированных охот вместе с младшими учениками недостойно лидера Ордена, если только его собственные дети не присутствуют - и эти события обычно происходят в течение месяцев, которые Цзинь Лин проводит в Цзиньлинтае, поэтому Ляньфан-цзунь присоединяется к ним от имени Цзян Чэна и даже никогда не жалуется на это.       В целом, это просто означает, что Цзян Чэну не нужно возиться с социальными тонкостями дольше, чем он хочет, но это также означает, что он никогда не видит младших из Цинхэ или Гусу; и это включает сына Лань Ванцзи, к большому неудовольствию А-Лина.       Цзян Чэн, конечно, на самом деле не замечает, что не видел мальчика много лет. Лань Сычжуй ему не родственник, и нытье Цзинь Лина о «пропавшем Сычжуй-сюне» влетает в одно ухо и вылетает из другого, как и большинство вещей, которые говорит его племянник. Но нытью, в конце концов, приходит конец, после того, как Цзинь Лин решает довольствоваться маленьким Оуян Цзычжэнем и учениками из Пристани Лотоса, поэтому Цзян Чэн никогда не приглашает Лань Сычжуя и Лань Цзинъи в гости: А-Лин прекрасно справляется, как с друзьями, так и без них.       А затем Цзян Чэн обнаруживает, что ему довольно настойчиво напоминают о Лань Сычжуе, и всё потому, что А-Хун просит поставить печать, служащую его подписью, когда они вдвоём просматривают почту однажды днём, примерно в середине пятнадцатой зимы после осады Безночного Города.       - Зачем тебе это нужно, Чжэньхун? - неопределённо говорит Цзян Чэн, бросая в огонь несколько писем от Яо Миньшэна и роясь в ящике стола в поисках марки. - Я просил тебя давать мне что-нибудь от восходящих Орденов, если это будет достаточно важно для них, чтобы они подумали, что я ответил, не так ли? Было бы неправильно с самого начала разрушать их надежды.       - Мы закончили отвечать на их письма вчера, глава Цзян. - Юй Чжэньхун зевает. - Это для Облачных Глубин. На следующей неделе у Лань Юаня день рождения, поэтому я посылаю ему один из амулетов, которые А-Шуай купила у странствующего ювелира, и письмо с пожеланиями здоровья и удачи в наступающем году.       Цзян Чэн хмурится и передаёт марку, с нескрываемым изумлением наблюдая, как Юй Чжэньхун открывает свежий конверт из шелковой бумаги и кладёт в него письмо и подвеску с топазом.       - Зачем? Я знаю, что прошли годы с тех пор, как мы видели его в последний раз, но мальчик не может уже повзрослеть, не так ли?       - Ему шестнадцать - нет, семнадцать в этом году, я думаю, - поспешно поправляется А-Хун. - Но он - предполагаемый наследник Гусу Лань, поэтому мы с А-Шуай начали посылать ему подарки на день рождения, когда ему было тринадцать, так как это был первый день рождения после того, как мы узнали, что у Ханьгуан-цзюня вообще есть ребёнок. В конце концов, Лань Сычжуй и Цзинь Лин однажды вместе станут лидерами Орденов, так что это имело смысл. И глава Лань всегда присылает А-Лину подарки, помнишь?       - Но глава Лань вообще никогда не объявлял о рождении Лань Сычжуя, так откуда ты знаешь, когда у него день рождения?       Чжэньхун моргает, а затем скрещивает руки на груди и хмурится, прежде чем проштамповать конверт с гербом Цзян Чэна.       - Наверное, Ляньфан-цзунь сказал мне, - бормочет он. - Кстати, это двадцать первого числа. Ты тоже должен это знать, глава Цзян, хотя бы для справки.       -Я буду иметь это в виду, когда ему исполнится восемнадцать, - соглашается Цзян Чэн. - Значит, ты подписываешь все письма от моего имени?       - Да, глава Цзян.       Цзян Чэн перестаёт писать и щурится на конверт.       - Чжэньхун.       - …А?       - Дай мне это письмо, сейчас же!       А-Хун вздыхает и морщится, прежде чем передать письмо, внимательно глядя в окно на противоположной стене, пока Цзян Чэн вытаскивает записку из конверта и просматривает её. Сразу понятно, почему Чжэньхун не хотел показывать его, думает он. Потому что сообщение граничит с излишней фамильярностью, особенно если учитывать, что оно предназначено ребёнку, которого Цзян Чэн видел так мало, а А-Хун и того меньше. Но его двоюродный брат написал это так, будто он знает мальчика, желая Лань Сычжую удачи и дальнейших успехов в учёбе, прежде чем предложить, что амулет с топазом станет прекрасным украшением для его сяо или поперечной флейты.       - Максимально используйте этот последний год перед совершеннолетием, молодой господин Лань, - читает вслух Цзян Чэн, пропуская абзац о кулоне и недоверчиво глядя на Чжэньхуна поверх страницы, когда доходит до конца письма. - Молодость проходит быстрее, чем мальчик Вашего возраста может этого ожидать. Поэтому, несмотря на всё Ваше усердие, мы молимся о том, чтобы юный господин Лань находил достаточно времени для простых дней счастья и мира со своей семьёй и веселья со своими друзьями - ведь у всех детей, независимо от рождения или обстоятельств, таких моментов должно быть предостаточно.       - Глава Цзян, я...       - И ты подписал это от своего имени и имени А-Шуай, а также от моего? - требует Цзян Чэн, размахивая запиской перед лицом Юй Чжэньхуна, пока заместитель не выхватывает её и не складывает обратно в шёлковый конверт. - Это... А-Хун, ты можешь быть моим двоюродным братом и моим заместителем, но вряд ли тебе следует подписывать это, когда предполагается, что это письмо от лидера Ордена наследнику Ордена, а Ли Шуай вообще не является официальным заместителем, так что...       - Она делает не меньше, чем я, - тихо говорит Чжэньхун. - Не пренебрегай её положением, лидер Ордена. Если бы она не потеряла своё ядро, она была бы твоим заместителем, и я никогда не буду настолько тщеславен, чтобы забыть об этом.       - Не в этом дело! Одно дело писать такие письма, когда знаешь кого-то, но ты не знаешь Лань Сычжуя, и ты почти не знаешь его отца, несмотря на то, что мы все вместе учились до войны! О чём ты думал?       - В любом случае, если переписать письмо сейчас, это принесёт больше вреда, чем пользы. Всё остальное было почти таким же.       - Ты имеешь в виду, что посылаешь Лань Сычжую такие письма уже сколько?.. Четыре года?       - Именно так, глава.       Цзян Чэн изумленно смотрит на заместителя, а затем опускает голову на руки, тяжело вздыхая, а Чжэньхун снова запечатывает конверт и кладёт его в лоток, предназначенный для личной корреспонденции лидера Ордена.       - Если я когда-нибудь узнаю, что Лань Ванцзи их видел, А-Хун, клянусь...       - Я так не думаю, - пожимает плечами Юй Чжэньхун. - Насколько я помню, дети в Облачных Глубинах покидают жилище своих родителей после седьмого года обучения, так что Лань Сычжуй давно должен был получить собственное жильё. Любые письма, отправленные ему, будут доставлены прямо туда.       - Как бы то ни было, ты... - Цзян Чэн потёр переносицу и снова вздохнул.       Иногда легко забыть, что он и Чжэньхун родственники; они выросли вместе как младший и старший боевые братья, поскольку Юй Цзыюань никогда не относилась к своему племяннику как к своей крови, и каждый раз он удивляется, когда вспоминает, что они - кузены. Они двое очень похожи на родственников, так как у них общая бабушка, но Цзян Чэн всегда думает о них сначала как о друзьях, а затем как о хозяине и заместителе. «Кузен» находится в самом низу списка, сразу после «отца трёх крестников Цзян Чэна».       - Почему мы не двоюродные братья, А-Хун? - резко спрашивает он. - Ты третий наследник Мэйшань Юй и единственный племянник моей матери, и ты рос в Пристани Лотоса с тех пор, как мне было сколько? Шесть, может быть? Но ты никогда не называл меня своим двоюродным братом, а я никогда не называл тебя своим. Я относился к тебе как к своему младшему боевому брату, когда мы были детьми, не так, как к одному из моих родственников, и никто - никто никогда не ожидал, что я буду видеть тебя равным себе, даже мать.       - Что заставило тебя подумать об этом? Так было всегда. Я никогда не принадлежал к клану Цзян, так почему же я должен иметь большее значение в Юньмэне, чем остальные ученики?       - Но ты сын моего собственного дяди! Почему это ничего не значило?       - Это... – Юй Чжэньхун морщится и собирает бумаги с его стола, а затем, сцепив пальцы под подбородком, пристально смотрит на Цзян Чэна. - Позволишь ли ты мне прямо говорить об этом, боевой старший брат? Тебе может не понравиться то, что я скажу.       Когда-то знакомое название вонзается в сердце Цзян Чэна, как нож, потому что помимо него, существовал другой старший боевой брат, который бросился в засыпанную пеплом бездну и так и не выбрался из неё, не оставив ни тела или кусочка кости, даже когда Цзян Чэн спустился вниз, чтобы найти его.       - Да, - наконец, говорит он с некоторым трудом. - Говори. Ты имеешь полное право говорить о нашей семье всё, что тебе нравится, независимо от того, нахожу я это подходящим или нет.       - Жизнь младшей дочери бабушки не устраивала госпожу Юй, - без малейшего колебания говорит ему Чжэньхун. - В детстве наш прадед обручил её с другим наследником клана на крайнем севере, так как он думал, что мальчик хорошо подходил ей по характеру, и перспектива стать хозяйкой своего собственного Ордена и поместья настолько нравилась ей, что примирила её с четвёртым местом в Мэйшане. Но затем эта помолвка сорвалась, когда она была примерно в возрасте А-Лина, поэтому тётя попросила нашу бабушку посмотреть, может ли она вместо этого устроить помолвку с главой Цзян. Сначала бабушка не согласилась, так как Юньмэн и Мэйшань тогда не были так близки, как сейчас. Но госпожа Юй настаивала на том, что это был правильный выбор, и отец главы Цзяна не видел причин оскорблять её или нашу бабушку отказом, так что, он подписал бумаги и вернул полные шестимесячные транспортные пошлины в качестве выкупа за невесту.       - Зачем ты мне это говоришь? Какое это имеет отношение к чему-нибудь? – стонет Цзян Чэн. Он старается не побледнеть при мысли, что его мать когда-то была помолвлена с кем-то другим, или что Чжэньхун, скорее всего, знал об этом с тех пор, как они были детьми; старые слухи о том, что Вэй Ин на самом деле был ребёнком его отца - это одно, но мысли о том, что его мать была счастливо обещана какому-то безымянному молодому господину с севера, беспокоят его больше, чем он хотел бы признать. - Я все это знаю, Чжэньхун.       Чжэньхун поднимает брови.       - Ты тоже знал о помолвке?       - Ну, - бушует он, - нет, но вряд ли это важно. Я просто не понимаю, как брак моих родителей может быть связан с тем, что мать воспитывала тебя так, как будто ты был для неё не больше чем А-Шуай.       - Я добираюсь туда, старший боевой брат, - вздыхает А-Хун. - Между тем временем, когда госпожа Юй разорвала свою первую помолвку, и годом, когда она была обещана твоему отцу, тётя отдалилась от остального клана, особенно от моего отца и нашей первой тёти, так как они были детьми бабушки от моего деда‚ а не по твоей линии. Юй Цзыюань утверждала, что бабушка не любила её достаточно сильно, чтобы допустить к истинной власти в клане, какую она дала старшему сыну как своему наследнику, или одарить надлежащим титулом, как она сделала с моим отцом. Я забыл, что именно она говорила о старшем дяде, но, вкратце, это было то, что она назвала много обид от всей семьи, кроме её отца. И больше всего Юй Цзыюань злилась на своего старшего брата за то, что он отнял у неё брак, в котором она была уверена ещё до того, как научилась говорить. Она злилась на них день и ночь и отказывалась слушать их объяснения, пока, наконец, семь лет спустя не вышла замуж за Цзян Фэнмяня и не переехала жить в Юньмэн.       Внезапно Цзян Чэн подумал о Яньли и Цзинь Цзысюане и о том, как его мать чуть не выпорола его отца и брата Цзыдянем за то, что они расторгли эту помолвку, прежде чем Цзиньчжу и Иньчжу пришли с новостями о каком-то другом деле, требующем её внимания.       - Что... что случилось потом?       - Затем отец купил поместье в Люфэне для него и матери и решил остаться здесь на случай, если госпоже Юй когда-нибудь понадобится её собственная семья, - пожимает плечами Чжэньхун. - Он знал, что она не спросит ни о чём и не будет жаловаться, учитывая, как обстояли дела между ней и остальными членами семьи в Мэйшане, поэтому у него не было другого выбора, кроме как присматривать за ней самому. Но ей это не нравилось, а он не собирался уходить, так что они почти не разговаривали до тех пор, пока... Ну, я полагаю, пока не родилась дева Цзян. В то время она была первым ребёнком и наследницей Юньмэна, поэтому госпожа Юй с трудом удерживала отца на расстоянии.       Но потом родился ты, и ты был сильнее девы Цзян, поэтому преемственность Юньмэн Цзяна была установлена навсегда... И отец подумал, что я смогу вырасти как ученик Цзян, а затем когда-нибудь стать твоим заместителем, так как я был твоим ближайшим двоюродным братом, и сказал это твоей матери. Она объявила это презумпцией высшего порядка и сказала, что он не имеет права предъявлять такие требования в доме её мужа. Она не хотела от его имени оказывать милости своей семье и отказывалась от того, чтобы ей навязывали сына её брата, чтобы она воспитывала его, как она выразилась.       Цзян Чэн почувствовал, как его желудок сжался.       - Значит, ты... Причина, по которой тебе никогда не разрешалось носить что-либо, кроме простой одежды ученика, или стоять рядом с нами во время дискуссионных конференций, или даже поднимать глаза, когда ты разговаривал с мамой, была только в том, что она злилась на дядю? Когда он даже ничего не сделал? - Его кровь стынет в жилах, когда он вспоминает, что тело Юй Хэншаня было найдено без головы в лесу недалеко от Люфэна после войны, спрятанное в дупле между двумя деревьями и так сильно обгоревшее, что Вэй Усяню понадобилась Чэньцин, чтобы опознать его. Так бы и было, пока не прибыл А-Хун и не узнал сломанный меч на боку своего отца и золотую бусину, которую тот носил на шее.       Позже выяснилось, что он пытался помешать армии Вэнь Чао добраться до семьи его сестры, за что Вэнь Чжулю сразил его на пути к Пристани Лотоса - что Цзян Чэн знает точно, потому что целительница Пан исследовала останки его дяди в своём диспансере (как она делала со всеми телами, которые они нашли, как для архива Ордена Цзян, так и по запросу людей, ищущих своих пропавших родственников) и пришла к выводу, что Юй Хэншань, как и большинство других заклинателей, доставленных к ней, умер без золотого ядра.       - Это всё, Чжэньхун? - снова спрашивает Цзян Чэн.       Юй Чжэньхун кивает.       - Я никогда не смел предполагать, что отец был совершенно невиновен в ссоре, которую она имела с ним и остальными членами её семьи, - наконец, говорит заместитель. - Он не сказал мне всей правды, старший боевой брат. Я мог только догадаться об этом. И я не винил в этом госпожу Юй.       И с этими словами он бормочет что-то о том, что должен помочь Ли Шуай, и выскальзывает из кабинета, оставляя Цзян Чэна одного в сумерках с большим количеством вопросов, чем у него было десять минут назад.       * * *       Когда тьма, наконец, окутывает Пристань Лотоса, Цзян Чэн обнаруживает, что рано ужинает и ложится спать, не закончив письма, потому что, как он может думать о работе после этого? Некоторое время он ворочается на подушке, думая о матери, сестре, брате, а иногда и об отце, прежде чем вздыхает и делает усилие лежать спокойно, рассеянно слушая, как несколько младших учеников спорят из-за палочки засахаренных фруктов где-то над его головой. (Крыша, к раздражению Цзян Чэна, всегда была излюбленным местом, когда дети проказничали в нерабочее время).       - Мама, - слышит он зевок Юй Мэй через несколько минут, когда Чжэньхун несёт дочь в детскую на другом конце коридора. - Сыграешь для нас, мама?       - Играй, играй! - Юй Джин кричит, хлопая в ладоши, а Юй Мин сонно протестует из своей колыбели.       Этот звук каким-то образом успокаивает сердце Цзян Чэна. А-Хун и А-Шуай - единственная семья, которая у него осталась в Юньмэне, и иногда он оставляет свою дверь открытой по вечерам только ради того, чтобы немного смягчить своё одиночество эхом их голосов, когда они укладывают детей в постель. Он может только различить мягкие брызги, доносящиеся из ванны А-Джин, и шелест длинных юбок Ли Шуай, шуршащих по полу, когда она снимает свой эрху* со стены и опускается в скрипучее кресло А-Хуна, натягивая смычок между двумя струнами и извлекая мелодию колыбельной, которая доносится до ушей Цзян Чэна как запоздалый плач по всему, что он любил и потерял за последние девятнадцать лет.       Он никогда не любил эрху, пока всё не пошло наперекосяк. В юности он всегда думал, что эрху может заставить самые весёлые песни звучать меланхолично, но теперь это, кажется, соответствует приглушенной печали, что преследует каждый его шаг. Как тени семьи, которую он никогда больше не увидит, начиная от его отца с добрыми глазами и заканчивая братом, которого Цзян Чэн довёл до смерти после того, как их сестра отдала за него свою жизнь.       Он помнит, что сестра тоже играла на эрху.       - Как называется песня, мама? - спрашивает Юй Мэй, выводя Цзян Чэна из задумчивости. – Скажи мне!       «По течению Южной реки», - думает он, засыпая до того, как Ли Шуай успевает ответить. Отец пел её мне и другому твоему дяде, когда укладывал нас спать, и сестра учила А-Шуай играть её давным-давно, когда дни тянулись перед нами, как бесконечное лето, а мы всё ещё были счастливы и живы.       * * *       Возможно, это вина эрху А-Шуай, освоенного на коленях Цзян Яньли в их детстве перед войной, что Цзян Чэну снова снится Вэй Усянь в ту ночь впервые за много лет. Их ноги переплелись, они растянулись на противоположных концах гребной лодки и плывут вниз по реке между Яншо и Люфэном с мешком, полным украденных стручков лотоса, и двумя бутылями сливового вина, как они часто делали всякий раз, когда у них был выходной после тренировки, независимо от того, разрешала ли мать покидать Пристань Лотоса или нет.       Но видение перед ним - не совсем сон, как понимает Цзян Чэн, когда смотрит на саньсянь, лежащий у него на коленях; потому что он очень ясно помнит этот день, как и остаток той последней блаженной недели перед тем, как он и остальная часть делегации Цзян отправились учиться в Облачные Глубины.       - Я не хочу играть, - ловит себя на том, что говорит Цзян Чэн, прежде чем очистить семечко лотоса и запихнуть его в рот. - Ты сделаешь это, Вэй Усянь.       - Ай-я, Цзян Чэн, - жалуется его брат, поднося один из кувшинов ко рту и размазывая вино по губам. - Ты ешь семена лотоса, а я пью вино. Я не могу играть и пить одновременно, особенно когда мы в лодке.       - Если я должен играть, то ты должен петь, - возражает Цзян Чэн. - Просто держи своё вино подальше от моего саньсяня.       - Хорошо, хорошо, - смеётся Вэй Усянь, нежно наблюдая, как его брат качает лютню у себя на груди и берёт первые несколько аккордов «По течению Южной реки». – Вот и я, А-Чэн. - А затем он возвышает свой тёплый яркий голос и поёт, посылая слова по воде, как мягкий ветерок, в то время как саньсянь Цзян Чэна плывёт в такт ему. Два кувшина вина среди цветов (трели Вэй Усяня) На Лотосовом озере, со мной и А-Чэном. Мы поднимаем наши кубки, чтобы пригласить луну, Она, Цзян Чэн и я – нас трое. Луна не знает, как пить. Вода имитирует наши прыжки; Но мы повеселимся с ними обеими, И довольно скоро наступит весна. Мы поем - луна движется взад-вперёд, Мы танцуем - вода прыгает и качается, Все ещё трезвые, мы обменяемся нашими радостями. И никогда не разойдёмся в разные стороны. Давай поклянёмся, помимо смертных уз, быть друзьями и встретимся там, где заканчивается Южная река.       Песня затихает, превращаясь в шепчущее эхо среди листьев лотоса, растворяясь в тишине, когда Вэй Усянь откупоривает второй кувшин и передаёт его Цзян Чэну. Пара ест и пьёт, не разговаривая какое-то время, желая покончить со своей добычей после дневного озорства, прежде чем они увидят Пристань Лотоса — или, скорее, прежде чем добраться куда-нибудь, где их поджидает мать и её дисциплинарный кнут, потому что тогда у них конфискуют спиртное и семена лотоса, и отлупят за воровство.       - Вэй Усянь, - наконец, произносит Цзян Чэн, опустошив свой кувшин с вином, - почему ты никогда не поёшь настоящие слова, когда мы с сестрой играем в «По течению Южной реки»?       Его брат изгибает бровь.       - Ты имеешь в виду, почему я всегда добавляю твоё имя и меняю ту часть, где наши пути расходятся?       Цзян Чэн кивнул.       - Ты вообще не хотел её петь до того, как переписал текст, помнишь?       - Раньше это звучало так одиноко, А-Чэн, - вздыхает Вэй Усянь, кладя на весла еще один гребной талисман и скатывая верхнюю мантию, чтобы получилась подушка, прежде чем откинуться на бортик и закрыть глаза. - Как я могу петь о выпивке в одиночестве, без друзей, когда у меня есть ты, Юй Чжэньхун и все остальные младшие боевые братья? Я никогда в жизни не напивался один, да и не собираюсь этого делать. А что касается этой строки ближе к концу, ну... Мы никогда не разойдёмся, трезвые или нет, так что, конечно, я изменил её.       Цзян Чэн чувствует, как его сердце немного успокаивается при этом, и без протеста гребёт обратно домой, даже когда Вэй Усянь брыкается во сне и сбивает бедный саньсянь Цзян Чэна на дно лодки.       - Я рад, что мы братья, - шепчет он себе позже той ночью, после того, как его и Вэй Усяня тщательно отругали и заставили встать на колени в тренировочном зале. И после того, как отец пробрался за спину их матери и вручил им по молочному пудингу из лотоса перед тем, как отправить их спать. - Тебе лучше не уходить, Вэй Ин, иначе я действительно сломаю тебе ноги.       А затем Цзян Чэн просыпается на рассвете и моргает, когда луч золотого солнца падает ему на глаза. Он один в комнате, которую они когда-то делили с Вэй Усянем, и он на семнадцать лет опоздал, чтобы вернуть брата,       Слеза скатывается по его щеке и падает на подушку.       Возможно, Вэй Ин когда-нибудь вернулся бы, если бы Цзян Чэн дал ему повод для этого. Но, в конце концов, именно Лань Ванцзи удержал Вэй Усяня над пропастью в Безночном Городе, а Цзян Чэн нанёс последний смертельный удар, разлучивший их навсегда.       * * *       Две недели спустя Цзян Чэн отправляется на экстренную ночную охоту во время конференции в Цинхэ и почти в одиночку побеждает водного демона - хотя это произошло из-за полной бесполезности всех остальных, учитывая, что только он и ученики Юньмэна хороши в воде. Но всё равно это было сделано почти в одиночку из-за близнецов-Нефритов Лань, один из которых нравится Цзян Чэну гораздо больше, чем другой. Просто потому, что Лань Сичэнь никогда не бросает на него неприязненных взглядов и не игнорирует откровенно его присутствие.       Тревога прозвучала во время турнира по стрельбе из лука, и всего через тридцать минут единственные два лидера Орденов, действительно способные что-либо сделать (а именно, он сам и Лань Сичэнь, поскольку Не Хуайсан отправил вместо себя Не Цзунхуэя, а Цзинь Гуанъяо не явился на конференцию вообще) покинули Нечистое Царство и поспешили к озеру Цяньдао в сопровождении группы старших учеников, а с ними и Лань Ванцзи, который отказался остаться, потому что Лань Сычжуй пошёл с ними.       Бороться с водяным демоном было довольно просто. В конце концов, Цзян Чэн помог преодолеть водную бездну, и Цзэу-цзюнь, и Лань Ванцзи тоже были там тогда, но настоящий кризис дня наступил, когда демон выбросил толстое чёрное щупальце и сдёрнул Лань Сычжуя с лодки, а следом схватил Цзян Чэна второй рукой всего мгновение спустя. Выворачивающий наизнанку страх, охвативший его, когда демон похитил Лань Сычжуя, настолько потряс главу Ордена Цзян, что он едва заметил то, что его самого затягивает в воду. Он едва слышал сдавленный крик отчаяния Лань Ванцзи из лодки, когда тот попытался нырнуть вслед за ними; как в тумане осознал, что Цзэу-цзюнь нырнул прямо на дно озера и присоединился к нему в битве, отправив Шуоюэ в выпуклую голову существа, пока сам Цзян Чэн душил чудовище его же собственными размахивающими конечностями.       Когда щупальца, наконец, начали расслабляться, Лань Ванцзи освободил Сычжуя и хотел подняться вверх с мальчиком на руках, но Цзян Чэн остановил его. Он обновил их талисманы «Воздух под водой» и принёс их обратно к лодкам Цзыдянем, намотав кончик фиолетового хлыста на швартовный шест своей лодки и подматывал его до тех пор, пока все четыре их головы не показались на поверхности. Они плыли так с минуту, задыхаясь, а затем ученики вскрикнули, когда они подплыли на лодке ближе и потянулись вниз, чтобы втащить Лань Сычжуя на палубу баржи.       - Сычжуй не дышит, - всхлипнул Лань Цзинъи, когда Цзян Чэн последним взобрался на борт. - Хань... Ханьгуан-цзюнь, А-Юань...       Где-то позади Лань Цзинъи Цзинь Лин и Оуян Цзычжэнь плакали в объятиях друг друга.       - Прочь с моего пути! - зарычал Цзян Чэн, а Лань Ванцзи издал отчаянный, резкий горловой звук и попытался дотянуться до сына. - Я разберусь с этим! Держись подальше, Ханьгуан-цзюнь!       Проблема, как быстро обнаружил Цзян Чэн, заключалась в том, что Лань Сычжуй был так удивлен тем, что водяной демон действительно прикоснулся к нему, что забыл активировать свои воздушные талисманы, а это означало, что он оставался без воздуха с того момента, как упал в озеро. Примерно четыре минуты. Именно столько ушло на уничтожение монстра. Потом Цзян Чэн активировал дыхательные чары, но к тому моменту сам мальчик уже не дышал. Его сердце всё ещё билось, мягко и неглубоко, как у кролика, но чары не сработали, потому что лёгкие Сычжуя уже были заполнены водой. Цзян Чэн послал импульс духовной энергии в нижнюю часть его грудной клетки и вытолкнул воду, а следом направил порыв холодного ветра в губы и позволил воздуху вокруг них дышать за него.       Разумеется, Лань Ванцзи никогда не изучал такое заклинание, как и Лань Сичэнь. Оно было изобретено в Ордене Юньмэн Цзян и практиковалось только его учениками, поэтому Ханьгуан-цзюнь не пытался вмешиваться; даже когда Лань Сычжуй, наконец, выплюнул несколько пузырей крови и начал дышать самостоятельно. Даже когда он, моргнув, вернулся в сознание, а Оуян Цзычжэнь испустил вопль и попытался броситься к нему.       - Сычжуй-сюн! - завыл он, едва держась за плечо А-Лина, и только тогда Лань Ванцзи, словно ожил.       Рванулся вперёд и подхватил сына на руки:       - Сычжуй, скажи что-нибудь!       - Угу, - красноречиво произнёс Сычжуй, а затем снова потерял сознание.       - А-Юань!       - Старший боевой брат!       - Эй, Лань Сычжуй, не смей...       Цзян Чэн встал, позволив Лань Сичэню занять место справа от Сычжуя, и постарался не ущипнуть себя за переносицу в раздражении, когда все столпились вокруг мальчика, вместо того, чтобы дать ему возможность дышать.       Это будет долгая ночь, подумал он.       * * *       Ночь действительно оказалась длинной, просто потому, что вся группа, кроме Цзэу-цзюня, Ханьгуан-цзюня и Цзян Чэна, исчерпала слишком много духовной энергии во время охоты, чтобы они сумели вернуться в Нечистое Царство до утра. Лодки тоже им не помощники: Озеро Цяньдао полностью изолировано, через него не протекают реки или ручьи, а это значит, что они не могут добраться до главной крепости по воде.       Единственное практическое решение, которое должен предложить Цзян Чэн (как единственный человек поблизости с крупицей здравого смысла, разумеется) — это разбить лагерь на берегу со своими аварийными наборами, в которых всегда есть еда, запасная одежда и лекарства, а иногда и палатки. Ученики Лань с лёгкостью установили свои шатры, за ними быстро последовали собственные ученики Цзян Чэна, которые делили один большой павильон с мальчиками Оуян, а затем ученики Не и Цзинь, каждый из которых устроил себе жилье перед тем, как поужинать холодными сухими пайками. После этого ученики отправились спать, прихватив с собой нескольких, не слишком хорошо экипированных адептов из второстепенных кланов.       Воцарилась тишина. Дети спали, или, по крайней мере, притворялись, что спят, дожидаясь пока Лань Сичэнь и Лань Ванцзи, наконец, заснут. И когда это происходит, Лань Цзинъи выползает из своего шатра и проскальзывает мимо палатки Цзян Чэна, будя мальчиков одного за другим и избегая угла павильона, который Цзян Чэн занял для себя. Цзян Чэн борется с желанием привязать Цзинъи к шесту палатки Цзыдянем и оставить там до рассвета, но любопытство берёт верх, и он притворяется спящим, пока горстка учеников не надевает свои верхние одежды и не ускользает вслед за Цзинъи, хихикая в воротники, когда они проходят мимо павильона с зажжённым факелом.       - Эй, а где старший боевой брат Юй? - слышит Цзян Чэн голос А-Лина с песчаного склона, где Цзини поставили свои палатки.       - Вернись в павильон дяди и разбуди его, Лань Цзинъи.       - Я пытался, Юная Госпожа Цзинь. Он сказал, что не встанет после охоты на рыбалку, даже ради тебя.       А-Лин фыркает.       - Ну, по крайней мере, ты привёл Цзычжэня. Вот, А-Чжэнь, помоги мне с сетями. Я почти ничего не ел за обедом, и я не уйду без двух рыб для себя. У кого-нибудь есть приправа?       - Да, - отзывается другой голос, которого Цзян Чэн не узнает. - Я принёс имбирь, и сушеный зелёный лук, и гвоздику тоже. А у А-Пина есть соль и перец.       - Разожги огонь, А-Лун, и приготовь несколько вертелов, - приказывает Лань Цзинъи, и тут же ахает, когда ещё одна тень откидывает холстяной полог, свисающий слева от Цзян Чэна. - А-Юань, что ты здесь делаешь? Мы привезём тебе твою рыбу, ты должен отдыхать...       - Дядя и отец проснулись бы, если бы ты это сделал, - указывает Лань Сычжуй: довольно разумно, по мнению Цзян Чэна. - И я, в любом случае, чувствую себя прекрасно. Я даже не устал.       - Сычжуй-сюн, возвращайся в постель! - ноет Оуян Цзычжэнь. - Ты чуть не утонул! Тебе вообще нельзя вставать.       - Кто-то должен приготовить палочки для жарки и следить за огнём, если вы все собираетесь быть на озере. Смотри, я сяду вон на тот камень - ты можешь принести мне несколько веток с опушки рощи, и я их почищу, чтобы к тому времени, когда ты закончишь ловить рыбу, всё было готово. Всё в порядке?       - Наверное, да, - ворчит Цзинь Лин. - Посиди с ним, Цзинъи. Остальные могут добыть рыбу самостоятельно.       При этом Цзян Чэн забывает обо всех ограничениях и выскальзывает из-за палатки, появляясь в тени кривой сосны, и осматривает небольшую толпу в поисках своего племянника. И вздыхает от облегчения, когда видит, что мальчики только раскидывают свои сети на мелководье, на глубине не больше роста А-Лина и менее чем в двадцати шагах от берега. Лань Цзинъи, кажется, расчищает хорошее место для костра, в то время как Лань Сычжуй зачищает кучу тонких веток, чтобы жарить на них рыбу. Цвет полностью вернулся к его лицу, вместе с нежным блеском в глазах, и узел в животе Цзян Чэна немного уменьшился при виде него.       - Тебе действительно лучше, А-Юань, - тихо говорит Лань Цзинъи, оборачиваясь и глядя на Сычжуя через плечо. – Но тебе действительно следует вернуться и поспать.       - Со мной всё в порядке, - обещает Сычжуй. - И я пойду отдыхать, если мне станет хуже, так что не беспокойся обо мне.       Цзинъи кивает, и какое-то время они вдвоём продолжают свою работу в тишине — по крайней мере, до тех пор, пока Сычжуй не начинает что-то напевать себе под нос, отправляя в ночь полузнакомую мелодию, а Цзян Чэн стоит как вкопанный у окна.       Первые безошибочно узнаваемые ноты «По течению Южной реки», звенящие высоко и ясно в темноте, когда Лань Сычжуй перестаёт напевать и вместо этого начинает петь.       - А-Юань, твоё горло… Ты не должен напрягать... Подожди, это колыбельная твоей матери?       - Мм, это так. Ты не возражаешь, если я спою её, А-И? - Как я могу запретить тебе это петь? - Лань Цзинъи вздыхает. - Когда ты только позволил мне послушать это, и даже не Ханьгуан-цзюню?       - Я имею в виду, что не знаю наверняка, принадлежит ли она ей, - бормочет Сычжуй. - Это могло быть от кого-то, кого я знал до того, как отец привёл меня домой, поэтому я ещё не сказал ему об этом. Я... я не хочу, чтобы он думал, что это принадлежит моей матери, а потом узнал, что это не так. Вы знаете, как он держится за песню, которую написал для неё, и за портреты, которые она ему подарила, и за аптечку, которая спасла их обоих во время первой опасной ночной охоты, которую они провели вдвоём. Я не хочу давать отцу что-то фальшивое, потому что он дорожит этим, и потом...       - Ты можешь петь, - тихо говорит Цзинъи. - Только не перенапрягай грудь, ладно? Цзэу-цзюнь заставит меня писать строки целый месяц, если ты это сделаешь.       Сычжуй улыбается, и его губы и брови изгибаются мягко, нежно, что до боли напоминает Цзян Чэну его сестру, а затем он снова начинает петь, на этот раз немного громче, так что Цзян Чэн может расслышать слова текста из своего укрытия под сосной. Чайник чая среди деревьев Мы пьем вместе, А-И и я. Мы поднимаем наши чашки, чтобы пригласить луну. Она, Цзинъи и я – нас трое. У лунных лучей нет чая, чтобы пить, Река имитирует наши прыжки; Но мы повеселимся с ними обеими, И довольно скоро наступит весна.. Мы поём - луна движется взад-вперёд. Мы танцуем - река прыгает и качается, Все ещё спящая. Мы обмениваемся нашими радостями, И никогда не расходимся в разные стороны. Давай поклянёмся, помимо смертных уз, быть друзьями и встретимся там, где заканчивается река Цайи.       И Цзян Чэн чувствует, что перестаёт дышать, потому что... потому что...       Он считает строчки на пальцах, лихорадочно сравнивая их с песней в таверне, которую он выучил ещё ребёнком в Юньмэне. Со строкой о выпивке в одиночестве без друга, которую Вэй Ин всегда отказывался петь и которую Лань Юань, в свою очередь, изменил - и куплет, где певец, луна и его тень, созданная тремя, тоже отличается, потому что Вэй Ин пел его про себя, луну, а затем…       Она, Цзян Чэн и я - нас трое!       Мать, его мать. Лань Сычжуй научился этой песне от своей матери. Покойная жена Ханьгуан-цзюня, которая никогда не жила в Облачных глубинах, несмотря на свой брак со вторым наследником;, жена Ханьгуан-цзюня, на которой он женился во время войны, когда он провёл первую половину войны, прилепившись к Цзян Чэну, после того, как Вэй Усянь пропал без вести, а затем и к самому Вэй Усяню, когда тот вернулся. Жена Ханьгуан-цзюня, которую никто никогда не видел, которая выращивала редис, в то время как её муж мог бы украсить её золотом и драгоценностями, как императрицу; которая тайно родила ему сына и играла на продольной флейте для своего ребёнка; которая раньше рисовала портреты для Лань Ванцзи. Они поженились, и она погибла в Безночном Городе от рук собственных марионеток Вэй Ина...       - Всё ещё трезвые, мы обмениваемся радостями, - слышит он шёпот брата. - И никогда не расходимся.       А потом он вспоминает - как что-то бессмысленное из сна - он вспоминает Вэй Усяня, лежащего в полуобъятиях с Лань Ванцзи на заднем холме в Облачных Глубинах, связанного с мужчиной голубой шёлковой лобной лентой, обернутой вокруг их запястий. Лента, обёрнутая вокруг их запястий, сразу после того, как они вдвоем купались в холодных источниках, а затем исчезли на целый день и целую ночь.       - А-Юань, - зовёт вездесущий призрак в глубине его сознания, протягивая руки и смеясь, когда липкий, грязный годовалый ребенок хихикает и бежит прямо на них. - Не клади пальцы в рот, ты только что коснулся земли!       А-Юань.       Лань Юань.       Лань Сычжуй.       - Ханьгуан-цзюнь сражался против моего отца и своего собственного клана в Курганах, чтобы помешать нам узнать, что там изобретал Старейшина Илина, - однажды сказал ему Цзинь Гуанъяо. - Он пытался помешать нам любым возможным способом, просто потому, что считал, что мы стали причиной смерти его жены, созвав собрание в Цишане.       Но разве Лань Ванцзи, которого Цзян Чэн когда-то знал как неуклюжего, легко раздражающегося мальчика, у которого был только один настоящий друг, даже если Ляньфан-цзунь когда-либо видел в нём только молчаливого младшего брата своего любимого среднего побратима, когда-либо зашёл бы так далеко, чтобы пролил кровь своих родных? Только если то, что стояло за ним, было драгоценно сверх всякой меры! Цзян Чэн сделал то же самое, умоляя на коленях сохранить жизнь Вэнь Цин, когда Цзинь Гуаншань объявил, что она и все её родственники должны быть казнены за свои преступления, и Цзинь Гуаншань согласился, но затем Вэнь Цин умерла без единого свидетеля, за исключением Цзинь Гуанъяо и его отца, и была сожжена дотла вместе со своим братом, а остальные Вэни были повешены.       И когда Цзян Чэн обнаружил, что казнь уже состоялась, он бросился к висячей площадке, где были выставлены трупы, чтобы найти Вэнь Цин, позволив себе единственную искру надежды, прежде чем он прибыл в Безночный Город и обнаружил, что её тело кремировано вместо этого. Он никогда не думал об этом тогда - да и вообще никогда не думал об этом до сих пор, - но там не было ни тела младенца, ни слухов о ребёнке, которого берут на перевоспитание или отправляют в приют.       И Цзян Чэн точно знает, что Вэнь Юань не просто умер от тягот жизни на Луанцзян, потому что Вэй Усянь написал ему едва ли за три месяца до рождения А-Лина, рассказывая Цзян Чэну о празднике, который он и Вэни подготовили ко второму дню рождения ребёнка.       «А-Юань, Вэнь Юань, - ошеломлённо думает Цзян Чэн, возвращаясь в свою палатку и чуть не наступая на Юй Сиханя, лежащего в своём одиноком углу в шести футах от спящих учеников. - Лань Сычжуй - сын моего брата».       Родственник Вэнь Цин.       А потом он утыкается лицом в подушку и рыдает, беззвучно скуля в темноте, пока рассвет не забрезжит над холмами и, наконец, не убаюкает его сном.       * * *       Обратный путь в Юньмэн проходит как в тумане, так что Цзян Чэн едва замечает странные взгляды, которые бросают на него Сихань и другие, или то, как продавцы на рынке оставляют ему место, достаточно широкое для фургона, когда он пробирается через Верхний квартал Люфэна в главный комплекс Пристани Лотоса. А-Шуай приветствует их всех у ворот, бросая на главу озадаченный взгляд, и провожает учеников купаться и ужинать, а ее собственные дети, как обычно, цепляются за её юбки. И затем взгляд Цзян Чэна находит путь к Юй Чжэньхуну, который стоит во дворе позади своей жены с Юй Мином на руках.       - Глава Цзян, - говорит он, передавая своего сына одному из младших учеников, пока Цзян Чэн трёт глаза и направляется в сторону своей комнаты. - Как прошла конференция?       - Хорошо, - слышит собственный голос Цзян Чэн, снимая плащ, и сбрасывая ботинки. - У нас... у нас была экстренная ночная охота, пока я был там. В озере Цяньдао, недалеко от Нечистого царства, жил водяной демон, и мы убили его достаточно легко, но он попытался утопить Лань Сычжуя до того, как мы с Цзэу-цзюнем смогли добраться до него, и...       - Нет! - Юй Чжэньхун кричит из дверного проема - такой ужасный, хриплый крик, такой отчаянный и испуганный, что Цзян Чэн оборачивается и смотрит на него. – Только не тот ребёнок - не Лань Юань, нет...       - Он в порядке, А-Хун! - говорит ему Цзян Чэн, тряся кузена за плечи, пока кровь не приливает к его лицу. - Мы вытащили его из озера и заставили отхаркивать воду, и...       А затем Цзян Чэн замирает как вкопанный, каждый нерв и каждый мускул в его теле замолкает, когда на него во второй раз за два дня обрушивается ещё одно потрясающее откровение. Юй Чжэньхун трясётся в его руках, дрожит с головы до ног, когда Цзян Чэн отталкивает его и пытается не закричать, потому что А-Хун был последним человеком, от которого он ожидал, что у него будут секреты или что он станет лгать, и сейчас, сейчас…       - Когда ты собирался мне сказать? - шепчет он, наконец. - Все эти годы ты каждую зиму отправлял Лань Сычжую подарки на день рождения и писал ему письма вместе с А-Шуай? Когда ты собирался сказать мне, что он был ребёнком, которого Вэй Ин усыновил в Курганах?       Но Чжэньхун не отвечает, и Цзян Чэн борется с желанием разбить что-нибудь, прежде чем закрыть глаза и сделать вдох через нос.       - Откуда ты вообще узнал, Чжэньхун? Вы видели его всего дважды, если и так, то как...       - Жена Ханьгуан-цзюня, - равнодушно говорит А-Хун. - Я не слепой, глава Цзян, и не глупый. Лань Ванцзи был влюблен в нашего старшего боевого брата, а старший боевой брат любил его. Он называл Ханьгуан-цзюня своим чжи ещё до войны, и ты не хуже меня знаешь, что Лань любят только один раз. Я даже отправился в тюремную башню в Ланьлине после того, как Вэнь Нин и другие были казнены. Но А-Юаня там не было, хотя я искал везде, где только мог, и привёл в действие несколько старых талисманов, которые старший боевой брат использовал для поиска тел после того, как мы вернули Пристань Лотоса.       Поэтому, когда, наконец, было объявлено, что у Ханьгуан-цзюня есть ребёнок, ребёнок по имени Лань Юань, я понял, что именно поэтому мальчика так долго держали в секрете, чтобы никто из нас, кто мог посетить старшего боевого брата на горе Луанцзян, не смог узнать его с первого взгляда. Вот почему Цзинь Гуанъяо и Не Минцзюэ были накормлены всей этой чушью о том, что Лань Ванцзи любил женщину, и важности установления законности А-Юаня, потому что Цзэу-цзюнь отказывался доверять даже своим побратимам правду о рождении своего племянника. И, конечно, они никогда не заподозрили правду, потому что оба думали, что он скорее откусит себе язык, чем солжёт им.       - Но... но что насчёт меня? - Цзян Чэн задыхается. - Этот мальчик - он мой собственный племянник, и Ляньфан-цзунь и Не-сюн знали его с тех пор, как он был ещё младенцем, даже если они не знали, что он Вэнь - и А-Хун, ты никогда не говорил мне!       - Не то чтобы я не хотел, - бормочет его двоюродный брат. - Но, глава Цзян... если бы ты знал, смог бы ты вынести Ханьгуан-цзюня, который так долго удерживал его от тебя? Даже если ты встречался с А-Юанем только однажды, в тот день в Илине, когда ты пытался вернуть старшего боевого брата домой?       - Удержать... удержать его от меня? - У Цзян Чэна кружится голова, и он падает на кровать, а А-Хун крепко держит его за плечо. - Почему он скрывает от меня А-Юаня?       - Глава Цзян, - выдавливает А-Хун, наконец, разрыдавшись. - В тот день, в Безночном Городе, старший боевой брат бросился со скалы, и Ханьгуан-цзюнь попытался втащить его назад, но, глава Цзян, ты... ты пошёл за ними, а потом… а потом...       Он никогда не позволит тебе увидеться с А-Юанем, А-Хун не говорит. Он никогда не позволит тебе увидеть ребёнка твоего брата, потому что из-за тебя он стал вдовцом, а А-Юань наполовину сиротой.       И Цзян Чэн снова заливается слезами, рыдая в переднюю часть синей мантии Чжэньхуна, пока не входит А-Шуай, бросает один взгляд на них обоих и уводит их на кухню пить горячий чай и есть отварное мясо.       - Честное слово, вы двое такие… такие, - кудахчет она, беря извивающегося Юй Мина подмышку, пока они едят вкусную рисовую кашу со слезами, стекающими по их лицам. - Не плачь, старший боевой брат. Всё будет хорошо, обещаю.       Но А-Хун и Цзян Чэн могут только цепляться за неё и плакать сильнее, чем когда-либо, пока ей, наконец, не удается успокоить их где-то после захода солнца и уложить обоих спать.       * * *       Цзян Чэн никогда не любил толпу. На самом деле, он всегда ненавидел толпу. Но, к несчастью для него, он точно не может уйти отсюда, потому что обязан присутствовать на свадьбе Главного заклинателя, тем более что второй жених - его собственный, недавно воскресший брат, восставший из мёртвых и блаженно влюблённый в своего мужа и двоих своих детей - оба из которых появились до того, как он женился, если только Цзян Чэн не посчитает тот трюк на задних холмах с лобной лентой Лань Ванцзи за бракосочетание.       - Почему это происходит со мной? - ворчит он себе под нос и чуть ли не стонет вслух, когда А-Лин выплескивает немного мёда из Балинга на свою чистую мантию. - Цзинь Лин, ты полный дурак - ты пьян, глупый мальчишка! Кто позволил тебе прикасаться к этой чёртовой дряни в твоем возрасте?       - Дядя, - икает А-Лин, обвивая руками шею Цзян Чэна и сжимая её сильнее, чем решительный осьминог, а Лань Цзинъи прилипает к нему с другой стороны и издает звук, как умирающая марионетка. - Дядя, Цзычжэнь говорит, что ты собираешься жениться. Ты должен пообещать пригласить меня, хорошо?       Уши Цзян Чэна краснеют, и он отчаянно пытается не смотреть на смеющуюся женщину, идущую рядом с Вэнь Нином и Лань Сичэнем, когда Лань Сычжуй летит по дорожке вслед за двумя заблудшими друзьями.       - Кто тебе это сказал? Ещё ничего не решено, так что, не смей больше упоминать об этом!       - Глава Цзян! - Лань Сычжуй пытается отдышаться, опираясь на фонарный столб, когда Оуян Цзычжэнь марширует и стаскивает Лань Цзинъи с плеча Цзян Чэна. - Мне очень жаль, я потерял их из виду всего на мгновение, и к тому времени, когда я их нашел, А-И и А-Лин уже выпили три кувшина ликёра. Пойдёмте, вы двое, честное слово...       - Спокойной ночи, лидер Ордена Цзян, - быстро говорит Оуян Цзычжэнь, крепко беря Лань Цзинъи за локоть и хватая Цзинь Лина за золотой рукав. - Мы заставим их выпить немного воды и сразу же уложим спать, так что не беспокойтесь об А-Лине.       - Я не беспокоюсь, - усмехается Цзян Чэн, пытаясь подавить нежное тепло в своём сердце, когда четверо мальчиков берутся за руки и направляются обратно к покоям учеников клана. - Не дайте им упасть по дороге, вот и всё.       - Не дадим!       С этими словами четвёрка подростков отступает в тень, оставляя Цзян Чэна наедине с собой, а над его головой вспыхивает град малиновых бенгальских огней, но затем один из мальчиков возвращается, бежит по мокрой от росы траве, лавируя между гостями, пока Цзян Чэн не обнаруживает, что смотрит на Лань Сычжуя, чьи щёки краснее, чем пара красных яблок, когда он складывает руки вместе и сгибается в официальном поклоне.       - Что, черт возьми, ты делаешь? - непонимающе спрашивает Цзян Чэн. - Лань Сычжуй, что...       - Прости этого племянника, - тихо говорит Сычжуй. - Я забыл, раньше... но я не должен был уходить, не пожелав тебе спокойной ночи, дядя.       А затем Лань Сычжуй снова уходит, мчась обратно к А-Лину и остальным, прежде чем исчезнуть за углом, оставив Цзян Чэна смотреть ему вслед в полном замешательстве (и с небольшим горем, хотя он скорее умрёт, чем признается в этом), пока кто-то, одетый в расшитое красное платье, не опускается на пустое место слева от Цзян Чэна.       - Он хороший мальчик, не так ли? - улыбается Вэй Усянь, и от него так сильно пахнет душистой пудрой и чаем, что Цзян Чэн притворяется, что его тошнит, а его брат кладёт голову ему на плечо и вздыхает от полного удовлетворения.       - Хотел бы я, чтобы ты знал его, когда он был маленьким, А-Чэн. Знаешь, он был милейшим ребёнком. Я зарыл его в землю в Курганах и сказал, что он редиска, а Лань Чжань похоронил его в куче кроликов здесь, в Облачных Глубинах, и сказал, что он тоже один из них. Я думаю, мы сделаем то же самое с Сяо-Ю, если дядя Лань Чжаня когда-нибудь позволит нам вернуть его.       - Не надо, - хмурится Цзян Чэн. - Не могу поверить, что ты дважды стал отцом, Вэй Усянь. Не смей хоронить моего племянника в кроликах или в земле, если уж на то пошло. Он испачкается.       - Это будет весело! - протестует его брат. - Я даже пришлю тебе портреты, когда мы возьмем А-Ю на кроличье поле, как тебе это?       У Цзян Чэна сжимается горло, что в последнее время стало до смущения знакомым, и ему, наконец, удаётся кивнуть, прежде чем сжать руку, которую Вэй Ин вложил в его ладонь, в своего рода молчаливом обещании.       - Возьми меня с собой, - наконец, говорит он. - Мы можем также закопать А-Лина и Сычжуя.       И Вэй Усянь смеётся так, как он смеялся давным-давно, как смеётся и по сей день - свободно, дико, без стеснения и так громко, что Цзян Чэн видит, как Лань Цижэнь на своём месте рядом с Лань Сичэнем закрывает глаза в знак смирения и запихивает в рот два пельменя сразу.       - Я больше ничего не хочу, - говорит ему Вэй Усянь, прижимаясь щекой к щеке Цзян Чэна и размазывая пудру по всему лицу. - Кто бы мог подумать, что ты можешь быть таким мягким, А-Чэн!       - Я сожалею обо всём. Возвращайся к своему мужу, ты, угроза, - посмотри, что ты сделал с моей одеждой!       - И я сделаю это снова! Прекрати убегать, младший брат, ты же знаешь, я не могу преследовать тебя в этом платье...       - Нет, не смей приближаться ни на шаг, Вэй Усянь!       ё*Эрху (кит. 二胡), эрхуцинь (кит. эр — два, ху — смычковый) — старинный китайский смычковый музыкальный инструмент с двумя металлическими струнами.