Flatline

      Гониль:       Не зря вы оба дипломированные врачи: ты — анестезиолог, он — хирург. Это помогает вам считать антуражем местности разлагающиеся трупы, помогает не дёргаться от вида погрызанных тел — остатков чьего-то хищного ужина, — а ещё… Когда ты на бегу рассказываешь ему, что нужно будет ампутировать конечность одному заражённому, он тяжело, но соглашается — потому что это его работа, призвание и обязанность. Потому что он уже привык к железному запаху и багровым разводам на руках, а ты будешь рядом и поможешь пострадавшему не откинуться от болевого шока. Вы оба достаточно крепкие на психику сами по себе, но вместе становитесь ещё сильнее — и это то, что помогает вам выжить.       Впрочем, только до момента, когда вы вламываетесь в здание больницы и баррикадируетесь в одной из неплохо оснащённых операционных — случайно выясняется, что резать Гонилю придётся… тебя.       Вначале он не верит твоим словам, потом всё-таки понимает, о чём ты только что сказала, пропускает через себя и через остатки эмпатии ситуацию — и ты впервые за всё время видишь, как его передёргивает. Вы вместе иногда ходили в морг, он держал в руках настоящие человеческие органы, вас обоих не пугали ни боль, ни хруст костей, ни мерзкий вид разрезанной кожи — но сейчас он крупно вздрагивает, трясёт плечами и головой, стряхивает с рук мурашки и суетливо перетаптывается на одном месте.       Такой живой и такой человек — ты даже чуствуешь себя уже мёртвой, потому что не трясёшься, не дрожишь и остаёшься спокойна, даже если знаешь и понимаешь, что ты в смертельной опасности.       Показываешь ему прокушенную чуть дальше пальцев стопу — отрезать нужно будет не так много, и ты даже, когда нога после ампутации полностью заживёт, сможешь ходить на обрубке; это слабо, но утешает. Ты полна решимости и надежды на то, что всё пройдёт хорошо, а он… Впрочем, не зря вы оба дипломированные врачи.       Необходимые медикаменты для анестезии оказываются во всё той же операционной, которую вы заняли, и ты бойко настраиваешь всё нужное. Полной стерильности Гониль не обещает, но готовит оборудование и даже откапывает в шкафах где-то чуть запылённый белый халат. Все чувства и эмоции остаются за порогом, внутри операционной — заложенный в вас обоих алгоритм действий, в которых от вас требуются только ваш профессионализм, ваше самообладание и ваша искренняя вера в то, что операция закончится успехом. У вас обоих попросту нет другого выбора.       И ты, этой верой исполненная, засыпаешь на столе под ярким светом лампы.       А когда просыпаешься, прокушенного куска стопы уже нет, и культя на совесть забинтована. Гониль сидит на ледяном полу около ледяной стены, неконтролируемо трясётся и рвано, шумно дышит — пытается дышать, как будто за время операции разучился это делать. Но он слышит, что ты проснулась, подскакивает, чуть не падает плашмя на кафельную плитку, но удерживается на негнущихся ногах и продолжает, крепко стиснув зубы, делать вид, что всё хорошо, а переволновался — нет, это не он, вам показалось.       — Ты только что спас мне жизнь, — мямля говоришь, потому что всё ещё слаба после наркоза, но тянешь к нему руку — и его ладонь оказывается намного холоднее твоей. — Я приду в себя, и мы уйдём отсюда.       Не особенно понимаешь и разбираешь, что он тебе говорит, но чувствуешь надломленную интонацию в голосе и отчего-то, даже если весь остальной мир подёрнут мутной пеленой, слишком хорошо запоминаешь его глаза — покрасневшие и заплаканные.       Но всё остальное и правда будет хорошо — ты всё ещё веришь и не оставляешь другого выбора.       Чонсу:       Во время эвакуации он был одним из добровольцев, которые собирали в строй толпу и вывозили грузовики с паникующим мирным населением, а ты, спасённая едва ли не в нулевой волне, уже в убежище помогала людям организовать свой новый быт и справиться со всем, что внезапно произошло в их жизни. Кому-то повезло обрести дом и новых знакомых, кто-то наоборот лишился всего, что имел, а ты работала, не покладая рук и не опуская головы, зная, что когда Чонсу вернётся, у тебя будет заслуженный аж целый выходной день, в который вы будете вместе с первой по последнюю секунду. Ты жила этой мечтой и верила, что Чонсу приедет целым и невредимым — у него научилась каждую трудность переносить с улыбкой и с верой в то, что всё обязательно наладится.       Так и сейчас, когда ты обрабатывала гноящуюся рану старой женщине, ты верила, что она обязательно выздоровеет, хотя её лечащий врач говорил о том, что необходима ампутация. Ты была, наверное, слишком беззаботна и уверенна в лучшем, потому не заметила, как старуха закатила глаза, неестественно дёрнула рукой, а потом кинулась на тебя, кусая в плечо.       После того, как ты нажала на тревожную кнопку, бригада из санитаров без промедлений ликвидировала женщину, а тебя, грубо закинув не плечо, оттащила в карантинную зону. Ты едва ли понимала тогда, что женщина была заражена и что ты после её укуса заражена теперь тоже, потому просто ждала, когда тебе скажут это прямо — и когда сделает это тот самый лечащий врач, говоривший об ампутации.       Твоя мечта о времени с Чонсу, рухнула, как карточный домик. К тебе нельзя было приближаться и касаться, а вернуться нужно было в ближайшие несколько дней — чтобы успеть пройти все обследования, доказать, что ты не заражён, и успеть увидеть тебя ещё живой и ещё человеком.       Ты попросила маму, такого же эвакуированного соцработника, связаться с ним любым доступным способом, ты прикладывала ладонь к стеклу и вытирала рукавом льющиеся из глаз слёзы, но продолжала верить, что всё будет хорошо. Чонсу ведь верил в это, а значит, всё и правда должно было быть хорошо. Ты хотела, чтобы он вышел на связь в ответ, ты хотела услышать его голос и скользящее между слов чуть картавое мурчание, ты хотела зацепиться за последний шанс, но…       Связи не было ни в этот же день, ни через день, ни через два… Тебя укусили так, что никакая ампутация не спасла бы — и тебя просто оставили в карантинной зоне доживать последние дни. Ты хотела жить как можно дольше и хотела взять от жизни то, что тебе дали бы от неё взять, только вот Чонсу в этом списке никак не появлялось, а потом…       Это был ровно шестой день после укуса.       — Вы скоро встретитесь, — всё тот же лечащий врач нисколько не выглядел так, как будто говорит тебе радостную новость. Даже если она не радовала его, ты-то загорелась и вспорхнула с места, чтобы подойти к стеклу, расспросить обо всём подробнее, узнать, через сколько Чонсу окажется рядом… — Он погиб четыре дня назад.       … и там же рухнуть на пол, разбивая коленки. Связи не было не потому, что Чонсу был занят или вне зоны доступа. Связи не было потому, что его самого не было в живых.       Ты не сопротивляешься, когда один из санитаров — возможно, тот же, который ликвидировал заражённую женщину, — накидывает на твоё горло удавку. Пускай — ведь так вы с Чонсу встретитесь ещё быстрее.       Джисок:       — Ты в норме?       Он замечает, что ты странно подволакиваешь ногу, и, улучив буквально пару тихих минут, пока вы перебегаете из укрытия в укрытие, присаживается на колено, чтобы посмотреть, что с ней. Но ты буквально отскакиваешь от него — хотя с самого начала всего этого ада наоборот держалась рядом и почти не отходила.       Ты не в норме. Ты совершенно, нисколько не в норме, и ты знаешь это — чувствуешь ноющей и пульсирующей болью в загноившемся уже укусе. Но сказать ему не можешь — в горле стоит колючий ком, а глаза заволакивает пеленой. Тебе не страшно умирать, тебе страшно — сказать ему, что скоро умрёшь.       — Т/и… — не то спрашивает, не то зовёт тебя, но равно для обоих случаев его голос дрожит, проседает и глохнет к концу. Ты отшатываешься ещё на шаг назад, пока не упираешься лопатками в ледяную бетонную колонну. Оседаешь на пол — и срываешься в истерику.       Тебе не помогают успокоиться ни крепкие объятия, с которыми Джисок кидается к тебе, ни рассыпающиеся по макушке и мокрым щекам поцелуи, ни его голос, который он через силу держит ровным и спокойным. Ты просто истеришь, суматошно хватаясь то за Джисока, то за собственные ледяные коленки, то просто сжимая и разжимая кулаки, и ему приходится вжать тебя в своё плечо, чтобы на твой истошный вой не стянулись нежеланные гости.       Ты хрипнешь не сразу, через какое-то время, сил не остаётся ни на что — ни на то, чтобы идти, ни на то, чтобы плакать. Ты осознала, насколько тяжело твоё положение, только сейчас, только сейчас наконец в это поверила и почувствовала в полной мере, но положения это не исправило — твои слёзы и вскрики ситуацию нисколько не исправили.       — Сколько времени у нас есть?       Ты поднимаешь на него глаза, но видишь только размытое сиренево-чёрное пятно, промаргиваешься, а потом вжимаешься спиной в бетонную колонну ещё сильнее — потому что Джисок злится. Сильно, до крепко сжатых челюстей и выпирающих на шее вен, до прищуренных глаз и едва ли не испепеляющего взгляда. Но глубоко под этой злостью в его глазах и плотно сжатых губах ты замечаешь мутно-вязкое отчаяние — и от этого хочешь разрыдаться снова.       — Я… Я не знаю, — рвано мямлишь, подтирая текущие из носа сопли. — В худшем случае — пара дней, в лучшем — недели полторы…       Но вместо того, чтобы стукнуть кулаком по колонне за твоей спиной, Джисок ласково треплет тебя по волосам и… пытается улыбнуться?.. но зачем?..       — Значит, у нас есть аж полторы недели, — он всё ещё давит из себя улыбку, и она должна быть болезненной и кривой, но получается по-настоящему поддерживающей. — Целых полторы недели вместе, представляешь? И это только в живых.       Ты промаргиваешься и совершенно не понимаешь, о чём он. Только в живых?..       — Потому что, — твой вопрос Джисок читает по глазам и отвечает на него, — зачем мне весь этот ёбаный мир, если в нём не будет тебя?..       Он улыбается ещё шире, а тебе хочется взвыть во весь голос, но ты давишься всхлипом. В его объятиях тепло и уютно, даже если осталось вам всего полторы — в лучшем случае — недели.       — Я люблю тебя, знаешь? — и ты знаешь, что Джи тебя любит. Он целует в висок, зарывается носом в твои волосы и держит в своих руках, потому что твои руки с этим уже не справляются. — Только когда начнёшь меня есть, прирежь сначала — чтобы я не узнал, что… всё…       И ты, уткнувшись в его плечо, наконец-то воешь снова.       Сынмин:       Вы оба не попали в эвакуацию: тебя отказались брать родители, которым ты слишком наперечила, вместо перспективного бизнесмена выбрав уличного пианиста, а Сынмин остался в заражённом и гниющем Сеуле добровольно — потому что эвакуировать должны первым делом котов, женщин и детей, а он, здоровый дееспособный мужчина, как-нибудь справится. Кому-то нужно было чистить город от инфекции, истреблять заражённых и помогать тем, кого по несчастью не спасли. Отряды эвакуации собирались по документам, а организованный им отряд зачистки существовал стихийно и на одних договорённостях.       Он научил тебя убивать. Сначала сам научился, вбивая в гниющие тела лезвие складного ножа, разбивая и снося черепа ударом найденной на развалинах биты, а потом и тебе показал, как нужно стоять, с какой стороны лучше замахиваться, в какое место бить. Ты училась цепко, легко постигала все азы его смертельного искусства и смотрела на него с не меньшим восхищением, чем когда в мирное время он играл для тебя какую-нибудь ещё не заезженную классику. Люди в отряде менялись — кто-то погибал, кто-то уезжал в эвакуацию, кто-то, поссорившись с Сынмином, уходил и якобы создавал свои отряды зачистки, но вы двое всегда оставались друг у друга. И Сынмин в шутку звал тебя кошко-девочкой — потому что эвакуировать тебя должны были первой, без всяких разговоров.       Ты начинаешь подозревать, что что-то не так, когда Сынмин рассказывает тебе свои тайны — где лежит сейф с запасным пистолетом и патронами, припрятанные на самый чёрный день, какой код, сколько там хранится ампул с медикаментами, как определить маршрут эвакуации… У тебя пухнет голова, и ты не понимаешь, зачем тебе это, но внимательно слушаешь и впитываешь, а Сынмин называет тебя умницей и целует в макушку.       … правда, к этой же макушке приставляет дуло пистолета, когда в следующую стычку тебе едва ли не отгрызают ногу. Ты всё ещё смотришь на него, как на самого удивительного человека в своей жизни, и не боишься пистолета в его руках, даже если он направлен на тебя. Сынмин задирает вверх футболку — и на его боку ты видишь чётко очерченный чёрными краями след от укуса; ахаешь и пытаешься понять, почему узнала только сейчас.       — Сколько твоему укусу?..       — Четыре недели. Через полторы уже погибают, и я хотел тебя оставить на своём месте, как сдохну, а ты…       А ты вот-вот сдохнешь сама. Твои джинсы насквозь пропитались кровью из разодранного в мясо колена, но ты шатко встаёшь, игнорируя то, как дуло пистолета поднимается за тобой вслед.       — Но я всё ещё могу быть полезна!       Сынмин кивает — да, даже если ковыляешь через боль и чавкаешь кровью со штанины. У тебя рана от укуса не заживает, как у него с его проблемной кровью зажила, словно обычная царапина, и он-то понимает, что это твоя последняя ему помощь, но вслух не говорит. Отдаёт тебе большую, страшную коробку, тяжёлую и утыканную проводками; бомбу, которую отряд собрал на коленке и которую нужно взорвать в гнезде заражённых — просто соединить два проводка, и всё. Ты соглашаешься, ведь хочешь быть полезной, и тебя напоследок, согрев поцелуем замёрзшую от дула пистолета макушку, называют кошко-девочкой и умницей — этого хватает, чтобы ты заулыбалась и заковыляла в сторону гнезда.       — Ты ведь… — один из отряда стоял за спиной Сынмина, пока он провожал тебя взглядом за угол, — знаешь, что она не вернётся, да? У бомбы нет отсрочки взрыва.       — А у неё нет отсрочки смерти.       Когда за углом гулко хлопает и дрожит земля, он всё-таки вздрагивает и стискивает зубы.       Хёнджун:       У Хёнджуна и без апокалипсиса жизнь была не сахар; всё выпавшее на его долю дерьмо закалило его настолько, что он готов буквально ко всему и ни одна новость, насколько бы печальной или страшной ни была, не способна в полной мере обескуражить или испугать его. Ты знала это и обожала его за то, сколько сил и стойкости в нём было, за то, что абсолютно всем проблемам он смотрел в лицо и встречал с открытым разумом и твёрдым сердцем.       Впрочем, об твёрдость — и бесчеловечную холодность — его сердца предстояло разбиться тебе самой. Потому что ты знаешь: Хёнджун тебя любит и дорожит тобой, но он переживёт твою смерть. Он и раньше терял важных и близких ему людей, и на какой-то вновь раз у него уже выработается иммунитет и к ночному холоду, и к одиночеству, и поразительной лёгкости существования, наступающей после потери. Ты знала, что вид твоего мёртвого тела не станет для него ночным кошмаром и не отпечатается в памяти жуткой картиной — скорее, кадром, который не каждый день увидишь (и не особенно-то захочешь видеть).       Вы ехали на угнанной им машине (водить он не умел, но быстро научился) туда, где заражённых меньше и где можно было бы найти для вас двоих приют, и всё это время ты могла попросить его остановиться — или высадить тебя на дороге, или вовсе повернуть обратно и оставить в самой гуще инфекции. Так было бы правильно не только для вас обоих, ведь ты тоже заражена и после смерти могла напасть и заразить остальных, но ты отчаянно хотела жить и почему-то сильно-сильно верила в то, что укус тебе не помешает. Что укус тебя не изменит. Что карма живучего Хёнджуна подействует и на тебя.       Но он открывает водительское окно и закуривает — вы едете небыстро, потому что он слишком сосредоточен на дороге.       — Я ведь просила не курить при мне! — ты понятия не имеешь, откуда у него сигареты и зажигалка, ведь он бросил ради тебя ещё в первые полгода отношений.       — А я просил говорить о том, что с тобой происходит.       Голос ровный и холодный. Такой, каким он бывает всегда, когда внутри Хёнджуна плещется куча чувств и эмоций, а он попросту не знает, что из этого тащить на поверхность, а что душить в зародыше. И ты не раз видела, что когда на него наваливается слишком многое, он становится грёбаным ящиком Пандоры — глубоко под свинцовой обшивкой происходит его собственный, личный апокалипсис.       Он уже знает. Ты не представляешь, откуда, но он уже знает, что ты укушена, заражена и тебе недолго осталось. Он чувствует — но не показывает, что именно; показывает только то, с какой силой. Той самой силой, которая тебя восхищала — и которая сейчас пугает до ледяных мурашек.       При тебе Хёнджун не покажет из этого ящика ничего — ни ярости, ни отчаяния, ни боли, ни липкого страха неизбежного; тебя, безмерно ему дорогую, он от своей силы бережёт, но ты знаешь, что всем остальным — тем, кто для него значит меньше, чем пыль на подошвах, и тем, на кого после твоей смерти он спустит всё беснующееся сейчас внутри — не поздоровится.       Ты не хочешь умирать — хотя бы потому, что ты-то умрёшь, а Хёнджун останется жив. И его опустеющий ящик Пандоры станет твоим свинцовым гробом — потому что деревянного у тебя не будет.       Но ты вовремя смотришь по сторонам и видишь, что вы въезжаете… обратно в Сеул — город, где всё началось.       Джуён:       В его жизни было всего две вещи, которыми он дорожил до потери пульса и с которыми не расстался бы ни за что — это ты и отросшие едва ли не до лопаток волосы. Ты всегда довольно улыбалась, когда Джуён говорил тебе об этом, и хвалила его отменный вкус, зарываясь ладонью в густые, чуть вьющиеся пряди.       А сейчас до побеления костяшек сжимала в ладони серебряный медальон, внутри которого лежали, перерплетённые в тонкую косичку, три прядки Джуёна — чёрная, розовая и белая. Это всё, что от его отросших волос осталось — когда грянул конец света, он с поразительной лёгкостью обрезал волосы едва ли не под ноль, оставив только колкий ёжик на затылке и совсем немного, чтобы мозги на морозе не отмёрзли, на макушке. Ты хотела расплакаться ещё тогда, но Джуён с улыбкой заверял тебя, что теперь ты единственная в его мире и что теперь он будет дорожить только тобой. Это не успокаивало тебя и вряд ли делало легче ему самому, но это был его выбор, и ты старалась поддерживать его в нём, даже если скучала по ощущению того, как его пряди скользили между твоих пальцев, как самые дорогие шелка.       Ты всё никак не находила сил признаться ему и показать укус на локте — после той злополучной стычки соврала, что в порядке, даже если чувствовала боль и омерзительную липкость, а сейчас, когда прошла уже неделя и когда гангрена расползлась на всю руку, считала, что уже поздно. Ты умрёшь, хочется этого кому-то или нет, и Джуён останется в этом мире совсем один — и ты едва ли в состоянии глотать горькие жгучие слёзы, когда в очередной раз думаешь об этом. Лучше бы он не обрезал тогда волосы и оставил себе хотя бы их, но вы оба не могли заранее знать, что ты умрёшь так быстро. Ты была согласна на всё, чтобы выжить и чтобы остаться с ним, но ни ты, ни он, ни кто-либо другой здесь уже не властны.       Ты слышишь сирену — пора.       Писать на обратной стороне полароида — вашей совместной фотографии — неудобно, но больше не на чем. Он — твоя самая дорогая вещь на свете (сразу после Джуёна, потому что дороже него у тебя нет никого и ничего), и ты берегла его до последнего. Что же, последнее наступило, и ты, обмакивая застёжку медальона в собственную разодранную рану, пишешь Джуёну послание, которое он увидит уже утром, когда проснётся. Напоследок крепко целуешь его — и, всё-таки не сдержав слёз, убираешь от себя его руки, ловящие в тёплые объятия.       Еле успеваешь выпрыгнуть на дорогу и попасть в ослепительно яркий свет белого прожектора — водитель внедорожника бьёт по тормозам и сигналит, слышится его истошный мат и свист остальных из отряда зачистки.       — Ебанулась?! — прожектор гаснет, и ты долго привыкаешь к темноте — из машины как раз успевают выпрыгнуть двое, и водитель явно хочет тебя пришибить, но его вовремя ловит под локти другой член отряда. — Жить, блять, надоело?!       — Я всё равно умру, — говоришь, подняв руки и показывая, что не опасна им. — Я заражена, и через пару дней меня не станет. Пожалуйста, — ты снова глотаешь всхлип, — дайте мне…       «Я люблю тебя. И я умерла человеком», — надпись на обороте полароида, сделанная твоей уже заражённой кровью. Твоё последнее желание и последняя просьба — не к Джуёну, не к отряду зачистки и даже не к себе самой, а к медленно умирающему миру.       И тебе дают шанс умереть ещё человеком.

***

      БОНУС:       — Поразвелось долбанутых!       Хёнджун бросает ключи от внедорожника зачистки на полку и стаскивает балаклаву с кудрявой головы. Нуна едва заметно улыбается, перепрыгивая по разваливающейся кухонке на одной ноге, и подставляет Гонилю под трясущуюся руку чистую пепельницу — мелкий тремор в его руках не проходит даже спустя три месяца после того, как он отрезал собственной любимой девушке кусок стопы, и ни о какой хирургии для него речи больше не шло. Сынмина как главу отряда это не особо волновало — один врач хорошо, а двое всяко лучше, даже если второй исключительно теоретик.       — На парочку наткнулся, — Хёнджун оставляет разряженный арбалет в углу комнаты и устало плюхается на диван, закинув грязные ботинки на не менее грязный подлокотник, — девка — уже живой труп, а парень, наверное, кукухой двинулся. Видит, что она его сожрать пытается, а только за руки держит и не отбивается.       — И ты, — Гониль чуть хрипит после долгого молчания и нескольких затяжек крепких сигарет, — обоих пристрелил?       — Девку пристрелил. Парень сам кокнулся — не выдержал, видать, мира без любимой.       Хёнджун щеристо лыбится, а появившийся на пороге Джуён смотрит по сторонам так, как будто ему только что подкинули шикарную идею, но — Сынмин размашисто бьёт его ладонью по плечу, выбивая все непрошенные мысли и роняя из-за ушей прядки медленно отрастающих волос.       — Твоя девушка тоже умерла от заражения.       — Сама виновата, — говорит и хочет сказать Хёнджун, но как бы ни старался, не может убрать из голоса звенящую дрожь. Он слишком хорошо помнит её — точно так же, как Джуён помнит свою самую дорогую на свете, а Сынмин помнит свою кошко-девочку и умницу.       Одноногая нуна забирает у Гониля из трясущейся руки сигарету и от неё зажигает на столе свечку. Свечка пахнет премерзкой ванилью, но даже она лучше, чем забившая всем носы смесь крови и гнили. Отряд зачистки стягивается к шаткому столу и — кто стоя, кто сидя — вместе молчит, глядя на трепещущий над ванильной свечкой огонь. Нуна за одну затяжку выкуривает полсигареты и отдаёт её Гонилю между дрожащих пальцев, но строго над пепельницей, чтобы случайно не устроить пожар.       Пламя чистое и спокойное. Наверное, было бы правильно послушаться пламенно-рыжего Хёнджуна — и сжечь сгнивший Сеул ко всем чертям, чтобы официальные отряды зачистки, собранные из эвакуированных и по документам, могли сразу приступить к восстановлению. Но Сынмин такой команды пока не давал — они впятером не смогут даже пару районов выжечь дотла, не то что целый некогда мегаполис, и смысл тратить ресурсы, если оставшихся заражённых мертвецов проще перебить вручную.       Минута истекает.       — Ты от тел избавился?       — Ещё бы, — Хёнджун недоволен тем, что горючее приходится расходовать на мелкие поджоги, но указания старшего всё ещё выполняет. — Девку, правда, пришлось руками тащить, потому перчатки сжёг тоже…       Джуён совсем уж жалобно всхлипывает, растирает проступившие слёзы по лицу и ванильную свечку задувает. Одноногая нуна зовёт его тяжёлой головой к себе на коленки, и Джуён устраивается около неё, бездумно глядя куда-то в стенку. Хёнджун виснет на плече у Гониля, который едва не пополам под ним складывается, но не возмущается, а закуривает следующую сигарету, на удивление крепко держа неспокойными руками пачку и зажигалку.       — Было ли, не было ли — а жить дальше надо, — в голосе нуны больше нет надежды, но есть смирение и слепое стремление наверх из той ямы, в которой они остались впятером. — Ради всех тех, кого больше нет, и не важно, сами они виноваты в этом или им помогли.       Никто не спорит. Гониль — потому что его силы закончились где-то в забаррикадированной операционной. Сынмин — потому, что эти слова должны были звучать из его уст. Хёнджун — потому что считает, что погибнуть должен был он, а не кто-то из тех, кого доели заражённые или прикончила какая-либо зачистка. Джуён — потому что волосы отрастут, а любимую девушку, от которой остались только подписанный кровью полароид и тяжёлый медальон на шее, ему никто никогда не вернёт.       Ванильную свечку Сынмин убирает в полку и кивком головы даёт всем отбой, но с разваливающейся кухонки отряд зачистки так и не расходится.