Сбрасывая кожу (Shedding Skin)

      — Бурах. Мы с Рубиным оказались в безвыходном положении, и мне нужно, чтобы ты убедил его отступиться от своих несгибаемых принципов.       Артемий закатил глаза. Он сидел на земле на корточках, подковыривая ножом корни росших поблизости трав, ровно настолько, чтобы увидеть насекомых, тут же разбегавшихся по сторонам. У Данковского и Рубина постоянно возникали разногласия, они часто заходили в тупик, и каждый раз ему приходилось разрешать такие ситуации.       Как они вообще вместе разрабатывали вакцину, для Артемия оставалось загадкой. Однако, может, именно потому, что у них теперь был посредник, эти двое могли свободно бодаться друг с другом.       — Коллега, чем вы заняты? — спросил Данковский, когда подошел поближе.       Краем глаза Артемий увидел черные туфли. Позади него спряталась Мишка. Она не стеснялась, конечно, нет. Но за разговором ей больше нравилось наблюдать, чем участвовать.       — Ищу жуков, — он приподнял еще один пучок травы, настолько, чтобы увидеть корни, но не повредить. Не найдя того, что искал, Артемий сдвинул брови и прикрыл корешки, оставив, как были.       — Весьма разумный ход событий... Я мог бы еще издалека догадаться. Как бы там ни было, мне нужно, чтобы ты взглянул на эти документы.       Он поднял взгляд и увидел, как Данковский прищурил глаза. Бурах не мог не улыбнуться в ответ.       Ему потребовалось много времени, чтобы научиться читать эмоции человека перед ним. «Бакалавр никогда не улыбается», — говорили горожане, дети и когда-то и сам Артемий. Он мог только ухмыляться. Но спустя три месяца жизни под одной крышей и работы в одной клинике, Артемий заметил, что на самом деле губы Данковского никогда не улыбались. Вместо этого он улыбался глазами. Как будто, несмотря на годы постоянной сдержанности и самоконтроля, с выражением глаз он совладать так и не смог, или же со временем разучился это делать.       Он часто улыбался, заметил Артемий. Особенно во время их разговоров. Возможно, так на него влиял Артемий. А тот и не возражал.         — Да. Да, конечно. Много там? — спросил Артемий, бросив взгляд на Мишку. У него уже долгое время не выдавалось свободной минутки. Особенно, если вспомнить, когда Мишка в последний раз просила его о чем-либо. Он не хотел бы снова ее разочаровать.       — Если ты согласишься с моим подходом, то не... О, здравствуй, маленькая. Как твои дела? — Даниил вытянул шею, заметив сгорбленную фигурку позади Артемия. Бурах отряхнул ладони, как смог, и забрал документы Бакалавра. На запястье протянутой к нему руки на миг показалась бледная полоска шрама.       — Он мне помогал жучка найти, — ответила Мишка тихо, но твердо.       — Что ж, когда он подпишет несколько бумажек, тогда и продолжит тебе помогать.       — Нет, каждый раз, когда ты приходишь, все его внимание тебе достается.       Артемий почувствовал, как начинают гореть уши и щеки. Может, когда он вглядывался в улыбающиеся глаза и бледные запястья Данковского, его интерес становился слишком очевидным. Он поднес бумаги поближе, чтобы вчитаться и прикрыть лицо.       — Он не будет мне помогать, пока ты тут.       — Конечно же будет...       Артемий не мог видеть Данковского из-за документов, но знал, что тот разглядывал его рослую фигуру, возвышавшуюся перед ним, смотрел с ухмылкой на лице и улыбкой в глазах. Бурах выглядел так, будто забыл, как читаются буквы.       — Хм-м. Может, я смогу тебе помочь? Говоришь, ищешь жучка?       Артемий был готов поклясться, что услышал в голосе намек на азарт, и немного опустил документы. Ровно настолько, чтобы увидеть, как Данковский присел на уровень Мишкиных глаз.       — Да.       — Любого жучка или определенного?       Артемий еще больше опустил руки, заинтригованный разворачивающейся перед ним сценой. Бумаги о поставках и деловые предложения, составленные аккуратным почерком Бакалавра, не вызывали у него ни малейшего интереса. Да и как могли, когда Данковский собирался замарать руки в грязи ради маленькой девочки?       — Черного. С красной полоской посередке. И с точкой на голове.       — О. Я понял, — Бакалавр ответил легко, как будто Мишка только что сама ему сказала, где искать.       Как будто Артемий весь последний час не копался вприсядку в траве. Колени до сих пор болели.       Данковский начал расхаживать взад-вперед, осматривая местность, и задержал взгляд на обшарпанном складе поблизости.       — Никогда не думал, что увижу, как великий Бакалавр ползает на коленях в поисках жука, — Артемий усмехнулся, скрестив руки на груди. На это Даниил послал ему ухмылку и покачал головой, предвкушая скорую победу.       — Вынужден отказать в таком удовольствии. К твоему сожалению, — сказал он, направляясь к складу.       Мишка поднялась и прильнула к ногам Артемия, вместе с ним провожая взглядом Бакалавра, который как будто вышел на прогулку.       Тот, в свою очередь, постучал по деревянной стенке и прислонился к ней ухом. Склад практически разваливался на части, прогнившие доски отсырели из-за еще не сошедшей утренней росы.       Тук. Тук. Тук. Каждый раз Бакалавр стучал три раза и после этого прикладывал ухо к стенке.       Спустя некоторое время своей прогулки он подошел к ящику, который поднял и снова простучал.       Лишь спустя пару минут такого ритуала Бакалавр поставил ящик обратно на землю и встал на него. Хотя он был полностью повернут спиной, было видно, что его руки шевелились. Артемия охватило любопытство, и он направился к Данковскому вместе с Мишкой, вцепившейся в его штанину. Обходя уважаемого доктора, возившегося с прогнившей древесиной, Артемий успел заметить, как Бакалавр отдернул руку от щели между расшатанными досками. Он посмотрел на ладонь и кивнул.       Мужчина в волнении буквально отскочил от ящика, радостно щурясь, и Артемий почувствовал... что-то. Ему захотелось видеть такого Даниила Данковского чаще. Более того, ему хотелось узнать такого Даниила, и чтобы Даниил позволил ему это сделать. Данковский заметил Артемия ровно в тот самый момент, когда тот осознал, что улыбается широко, от уха до уха.       Данковский прочистил горло, и все ребячество ушло из его образа. Теперь, когда к нему вернулся его прежний чопорный вид, тот редкий момент искренности казался еще более ценным.       — Ты его искала, крошка? — спросил он, склонившись и разжав ладонь. На черноте его перчаток виднелся жук, такой же черный, с красной полоской посередине и точкой на голове.       Мишка тихонько выдохнула и потянулась за жуком. Она медленно взяла его из раскрытой ладони Бакалавра, не переставая подозрительно поглядывать. Артемий похлопал ее по спине.       — Мишка, что нужно сказать?       — Спасибо.       — Если у тебя найдется банка, можешь посадить его внутрь. Сделай несколько отверстий в крышке и положи внутрь что-нибудь, чтобы он хорошо себя чувствовал. Он будет в спячке ближайшие три месяца, так что, думаю, ему понравится безопасное местечко, — объяснял Данковский, присев так низко, что почти касался коленями земли, и долго разглядывая жука. Его сдержанное лицо почти полностью повторяло выражение лица Мишки, тщательно скрывавшей свой восторг.       Мишка кивнула и убежала. Оба мужчины проводили взглядом ее тихо удалявшуюся фигурку.       Данковский сиял, как бы усердно он ни старался это скрыть. Он выпрямился и, опершись о бедра, взглянул на Артемия, который, несмотря на перемазанные землей колени, потерпел поражение в попытке найти жука. Плечи и грудь Бакалавра затряслись.       Он смеется надо мной. Артемий разразился хохотом. Нет, он смеется со мной.       — Это было неожиданно, — продолжал посмеиваться Артемий.       — В юности я любил собирать жуков. Был чуть ли не одержим. До сих пор ими интересуюсь время от времени. Конкретно этот вид я обожал искать — это похоже на игру. Самки заползают на самое высокое место, которое найдут, обычно это дерево или трава, и отвечают самцам, которые бьются головой о... Постой, ты должен знать, что, как ни странно, они общаются при помощи вибрации, а не звука, поэтому вещи, сделанные руками человека, для них просто идеальны. У самцов плохое зрение, и... Что ж. — Бакалавр прочистил горло, и сердце Артемия ухнуло вниз. — Было увлекательно вновь этим заняться.       — А мы раньше рыбу на реке ловили. Правда, брали с собой только удочку, не хотелось убивать рыб или... съедать. Так что, как только мы их вылавливали, снимали с крючка и закидывали обратно в воду. Чувство было, будто попадалась одна и та же рыбина. Рубин еще говорил, во всей реке есть только одна настолько прожорливая рыба, вот она и кружит рядом с нами. Иногда я думаю, неплохо бы снова порыбачить. Выловить рыбу, забросить в ведро, поймать еще одну и принести обеих Рубину. Интересно, вспомнит ли.       — Звучит неплохо, — Бакалавр говорил мягким чистым голосом. Артемий вгляделся в его лицо.       Действительно вгляделся. Его кожа красиво отражала степное солнце, а волосы мягко развевались на ветру. Они были похожи на травы, покачивающиеся под легким дуновением. Артемий не мог отвести взгляда от карих глаз, что горели янтарным огнем, стоило лучам света упасть на них.       — Так и было, — выдохнул он. Глаза Данковского, несмотря на неподвижность губ, улыбались, затем опустились и снова поднялись, быстро сморгнув и указывая куда-то в сторону Артемия.       — Бурах, так что насчет документов?       О. Точно. Он же сюда по делу пришел.       — Вынужден согласиться с Рубиным. Поставки нам сейчас ни к чему.       — Сейчас, может, и нет. Тут дело не в необходимости, а скорее в коммерческой стороне вопроса. Но вот когда придет время... — Он пошел рядом с Артемием; его руки взмахивали и жестикулировали при разговоре.  

 ***

      — Ты чего, и на пианино бренчать умеешь? Да не гони, — фыркнул Гриф. Рот у него был набит хлебом, который Лара выставила на стол.       — Не хочу знать, с чего ты решил, что не умею, — ответил Данковский, вскинув бровь. Конечно, образованный столичный франт вполне соответствовал этому стереотипу. Хотя в чем-то Артемий мог согласиться с Грифом: Данковский больше походил на человека, который слушал игру пианиста, а не был им сам.       — Сыграй-ка «Пьяного мясника», — сказал Гриф прежде, чем Даниил успел закончить, почти перебив мужчину.       Это была вульгарная кабацкая песня, и слова в ней были довольно грубые. Артемий не хотел, чтобы дети... Что ж, по крайней мере чтобы Мишка ее слышала. Спичка, скорее всего, говорил и слыхал от друзей и от горожан слова и похуже.       — Думаю, Бакалавр привык играть что-то более возвышенное, — проговорила Лара, избегая взгляда Бакалавра.       Тот случай с убийством курьера еще был свеж в памяти обоих. Это случилось в доме Лары. Но, к облегчению Артемия, эти двое не стали хуже друг к другу относиться, как и не стали избегать. Никто из них не знал, что можно сказать, так что им было проще отстраниться друг от друга и поддерживать дистанцию. По крайней мере, сейчас.       — Верно, Форель. Бакалавр, сыграй тогда «Царскую гулянку».       — Уже столько времени прошло. Боюсь, что ни я, ни это пианино не играли минимум пару лет. — Бакалавр отклонился назад, чтобы получше разглядеть инструмент, притаившийся в углу. Он поджал губы и вернулся в прежнее положение, покручивая напиток.       — О, так ты что же, отступаешься? Готов поспорить, ты языком молоть горазд, а сам неумека. Знаешь, что я тебе скажу, коли где накосячишь, говори, мол, брага крепкая, в голову ударила. Ну давай, Бакалавр. Ты сейчас или пьяный, или треплешься попусту, — подстрекал Гриф.       Данковский не врал. Не из каких-то своих моральных соображений, а потому, что не особо у него получалось. Насколько Артемий слышал и помнил сам — большее, что мог выдать Бакалавр, это полуправда.       Но конечно, это не мешало людям звать его лжецом.       Однако, насколько знал Артемий, этот человек никогда впустую не разбрасывался словами, если они могли стоить ему гордости. Он прекрасно помнил об этом и видел, как Бакалавр поджал губы от сыпавшихся на него обвинений.       — Гриф, если он не принимает заявки, значит, не принимает.       — Благодарю, Бурах. Поверь, Филин, этого, — жидкость уже не двигалась, когда он поднял бокал, — недостаточно, чтобы сделать меня и вполовину хорошим лжецом. Но мало кто в это верит.       — Брось, Бакалавр, тут все свои. Никто не будет смеяться, что нашей пьяной Столице медведь на ухо наступил. Или что, так страшно напортачить? Подмочить свою идеальную репутацию?       Данковский оцепенел. Артемий с любопытством наблюдал, как тот аккуратно ставит напиток на стол. Провокация была безобидной, Гриф пощадил их нового друга, однако Данковский все же поддался.       Возможно, Гриф стремился его изучить. Сколько подначек вытерпит Бакалавр Данковский и что его спровоцирует? Артемий удивленно моргнул и промолчал, когда мужчина направился к пианино. Слова Грифа задели его за живое... чего бы в профессиональной среде ни за что бы не произошло.       — «Пьяный мясник», говоришь?       — И вот он вылез из своей раковины, — Гриф отвесил шутовской поклон.       Пальцы Данковского откинули крышку, обнажая клавиши. Он прикрыл глаза и глубоко вздохнул.       — Он примерно так начинается, верно? — он наклонился и сыграл пальцами руки пару нот, сложившихся в знакомый мотив.       — Верно, — ответил Рубин из своего угла.       — Прошу меня извинить, но я кое-что добавлю в мелодию, раз уж пьяной Столице медведь на ухо наступил. — Данковский сел на табуретку и на мгновение замер.       Он посмотрел на свои руки и медленно, будто оттягивая момент позора, стянул перчатки. Артемий взглянул на бледные, не тронутые солнцем длинные пальцы с проступавшими синими и зеленоватыми венками. Ногти были мягкими и подстриженными. Все смотрели на фигуру, сидевшую за пианино, но Артемий уловил, как Данковский легко качнулся, проглотив дискомфорт.       И затем начал играть.       Это была незамысловатая мелодия, но Данковский добавил в нее торжественные ноты и гармонию. Он как-то смог превратить кабацкую песню в более классическую, и Артемий заметил, что начинает в ритм притопывать ногой. Гриф набрал воздуха в легкие, явно собираясь запеть, и Артемий открыл рот, чтобы его остановить.       Но затем мелодия на секунду смолкла.       Оказалось, это был только разогрев.       Из-под клавиш хрупкого пианино изверглась яростная музыка. Резкость песни смешивалась с агрессией, которую вплетал в нее Данковский. Мелодия не стихала ни на миг, и когда она, казалось, останавливалась, то вновь набирала силу, возвращая к истинной сути произведения. Постепенно Бакалавр вплетал все больше гармоний и даже добавил еще одну мелодию.       Данковский привносил все больше элементов и ритм «Царской гулянки». Просто чтобы посыпать Грифу соль на рану.       Если бы Артемий закрыл глаза, он мог поклясться, что играют два человека. Он окинул комнату взглядом. Грифа, похоже, бесило, что Бакалавр не только умело играл, но и превосходил его ожидания. Конечно, Даниил Данковский всегда к этому стремился. Тем не менее, Гриф продолжал притопывать. Рубин и Лара переглянулись и пожали плечами, наслаждаясь мелодией. Спичка пытался получше разглядеть руки Бакалавра и подражал его движениям, а Мишка повторяла за Спичкой.       Но затем Артемий взглянул на лицо Данковского. Оно было каменным. Напряжение сквозило в его позе, и, несмотря на то, что музыка была завораживающей, Артемий понял, что чего-то недоставало.       Он не наслаждался тем, что играл. Он не получал такого же удовольствия, как его аудитория, и в какой-то момент Артемий заметил, что Бакалавр стиснул зубы. Еще несколько мгновений, и музыка оборвалась на двух стихающих мелодиях.       Данковский поднялся и опустил крышку на клавиши. Больше никаких заявок. Он поспешил надеть перчатки.       — Это было что-то, — сказал Гриф, пока Лара, Артемий и дети аплодировали. Скорее потому, что так принято на концертах, чем из желания поощрить музыканта. Но в любом случае, это был знак одобрения. Рубин отсалютовал бокалом. — Неплохо. Больше перья пушил, конечно, но неплохо. Спеть бы под нее не получилось, — протянул Гриф.       Данковский пожал плечами. Он не обратил взгляд ни к кому конкретному, поспешив вернуться к своему напитку. Артемий был уверен, что, взгляни он на Лару, то получил бы комплимент, на Рубина — одобрительный кивок. Артемий бы поднял хлопающие руки повыше. Но Даниил как будто избегал чужого внимания.       Он сделал то, что от него требовали, и не собирался это обсуждать. Он глотнул напиток, стараясь ни с кем не встречаться глазами, даже когда Спичка снова пристал к нему с вопросами. Он ответил и глотнул. Ответил и глотнул.       Пару минут спустя Лара пригласила всех гостей отобедать в соседней комнате. Артемий воспользовался коротким мгновением уединения.       — Данковский, все нормально? — шепнул он.       — Да. Да, — Данковский отхлебнул еще немного. Артемий натолкнулся на мысль, что будь Бакалавр сейчас дома в одиночестве, он бы топил себя в выпивке.       — Гриф любит провокации. Не бойся отвечать ему тем же.       — Прошло столько времени с тех пор, как я играл для аудитории. Перенервничал, полагаю. Забавно. Я могу вскрыть человека, найти опухоль, извлечь ее и наложить швы хоть перед целым театром, и моя рука не дрогнет. Но когда я должен вместо предоставления знаний служить развлечением для масс...       — Здесь же было только четыре человека. Ну, и дети, но их мнение не в счет. — Плечи Данковского после шутки немного расслабились. — Мы все здесь друзья.       Ты же это понимаешь, да? Если они тебе не друзья... То хотя бы я.       — Я полагаю, это следовало принять во внимание. Годы... стремления к совершенству и утонченности имеют тенденцию туннелировать взгляд к главной цели.       — Должно быть, ты был очень предан делу, — Артемий старался поддерживать беседу. Что бы там ни волновало Данковского, но разговоры его, видно, успокаивали.       — Возможно. Если бы меня это интересовало.       — А разве нет?       — Не очень. Тем не менее, игра — все еще один из способов развлечься в Столице.       При этих словах Артемий нахмурился.       — Мы же не с другой планеты, Данковский. Здесь это тоже развлечение.       — Нет, не совсем... Насколько долго продержится музыкант. Вот, в чем был интерес.       — О чем ты?       — Никто не запомнит акробата, пока он не упадет, Бурах. Здесь то же самое.       В Столице были свои методы воздействия.       — Звучит жестоко.       Дело не в нервах, Даниил. Дело в плохих воспоминаниях. Тех самых, что мы воскресили в твоей памяти, верно?       Возможно, Данковский хотел от них избавиться. Встретиться с ними лицом к лицу и перешагнуть, творить новое, а не позволять старому контролировать свою жизнь. Данковский ненавидел чувство беспомощности в любом проявлении, Артемий это знал. Иронично, что принятие провокации Грифа так его раскрепостило. Позволило властно взять ситуацию в свои руки.       — Это отлично подготовило меня к университету. Передо мной поставили цель, и я ее выполнил. Я смог сыграть семь произведений, и на восьмом сделал ошибку. — Артемий сглотнул. Он не знал, заставляли ли играть Данковского или он делал это добровольно. — Мои результаты не были чем-то выдающимся, но я до сих пор помню, в чем тогда ошибся. Моему учителю было стыдно, он был в бешенстве. Да и родители тоже. Не могу их винить. Произведение было простым.       — И что же ты играл? — Артемий спросил небрежно, позволяя себе дружески поддразнить. Перевязать рану.       — Ты никогда об этом не узнаешь, — глаза Даниила улыбнулись. Он уловил намерение Артемия.       — Надеюсь, тебя не сослали в камеру за такое гнусное преступление, — Артемий подошел ближе и похлопал Данковского по спине, подталкивая его в сторону стола, за которым уже все собрались. Спина Данковского одеревенела, и он, не двинувшись с места, опустил глаза в бокал. На дне оставалась пара глотков.       — Нет, они этого не сделали. Но труд их любви не должен пропадать зря. В конце концов, у всего есть цена. — Бакалавр ухмыльнулся, и его лицо помрачнело.       Желудок Артемия сжался, стоило ему представить, какое же наказание могло быть хуже, чем унижение. Оскорбленная честь и чувство собственного достоинства, казалось, были для Данковского и без того тяжелым ударом. Когда ему пришлось все это пережить: будучи ребенком или юношей из Столицы? Что из этого хуже?       Детство Артемия не было радужным, однако у него было достаточно теплых воспоминаний, связанных с друзьями и семьей. При надобности он всегда мог окунуться в них.       — Что ты имеешь в виду? — спросил Артемий. Бакалавр моргнул пару раз.       — Я... Я и так много наговорил. Прошу прощения, — Данковский свернул разговор и направился к остальным гостям.

***

      Кажется, никто так и не заметил, что Данковский был тише обычного и отвечал только тогда, когда к нему обращались. Он больше не пил и почти ничего не ел.       В какой-то момент Артемий заметил, что Рубин наклонился к Данковскому и что-то прошептал. Напряжение спало с лица Бакалавра, глаза снова улыбались. Он кивнул и даже немного поел, но затем снова остановился, глубоко уйдя в свои мысли.