Сбрасывая кожу (Shedding Skin)

      Данковский сам вызвался сходить с ним в лавку. Он оправдывал это тем, что расходы Бураха они должны делить пополам, раз приходится жить под одной крышей. К тому же, он мог прикупить что-нибудь подходящее и для себя, взять хотя бы свитер нужного размера и прочие подобные вещи. Артемий более чем поддерживал эту идею, не было ни одной причины отказать Бакалавру.       Но сейчас Артемий остановился снаружи лавки, где бакалейщик и Данковский не могли бы заметить, что их разговор наблюдают и подслушивают. Бурах уже управился со своими делами. Затем врачи должны были встретиться и вернуться домой, сложить то, что накупили, и отправиться в промерзшую степь за травами, однако Данковский задерживался. И Артемий теперь понимал, почему.       — Таких, как вы, тут не обслуживаем, — сказал бакалейщик скрипучим низким голосом.       Всякий раз, когда Артемию отказывались что-то продавать, он видел на чужих лицах самодовольство. Пришлось учиться говорить на одном языке и торговаться. Когда наконец поставки товаров поездом стали стабильнее, полки магазинов постепенно начали заполняться провиантом, а продавцы все реже и реже ему отказывали. Торги стали чем-то вроде традиции и развлечения. Артемию даже на ум не приходило, что Данковский сталкивался и продолжает сталкиваться с такой же бедой.       — Что за чушь вы мелете? Не обслуживаете врачей? — съязвил Данковский.       — Почему же, обслуживаем, но не Бакалавра медицины.       Артемий видел, как доктор упер руки в худощавые бока и перенес вес на ногу. Затем он вытянул руку в сторону денег, лежавших на прилавке неподалеку от продуктов.       — Абсурд. Чужие деньги ничем не лучше моих. С точки зрения продаж ваша позиция не несет никакой выгоды.       — Моя жена умерла во время чумы.       Артемий вздрогнул, но Данковский сохранил самообладание. Кивнув, он вернул руку обратно на талию.       — Соболезную. Уверяю, мы делали что могли, но, к сожалению, ваша жена была не единственной жертвой, — он отвечал машинально, повторяя из раза в раз одни и те же слова.       Артемий опустил глаза, раздумывая, стоит ли вмешаться. С этим бакалейщиком у него были неплохие отношения.       Возможно, именно из-за того, что он не являлся Бакалавром Даниилом Данковским.       — Она умерла, когда навещала больную сестру. Но ее сгубила не болезнь. Ее расстреляли солдаты, потому что вы приказали это делать с каждым, кто нарушает карантин!       — Мой приказ был соблюдать карантин, а не убивать невинных жителей. — Еще один машинальный ответ, который повторялся множество раз.       — Она всего лишь шла домой! Здоровая, не больная! Солдаты не просто убивали жителей — они их истребляли!       Артемий поднял глаза и увидел, что руки Бакалавра стиснуты в кулаки, а из поджатых губ вырвались злые слова.       — Чего вы от меня хотите? Все, что я могу — выразить соболезнования и попытаться очистить свое имя. Произошедший случай — лишь приказ, вышедший из-под контроля. То, что вы отказываетесь продавать мне соленья и яйца, вашу жену не вернет, — огрызнулся он, снова указав на деньги.       Ладонь бакалейщика вдруг рванулась вперед и тыльной стороной приложилась о щеку Данковского. Доктор едва не потерял равновесие. От удара его голова дернулась в сторону окна, и он увидел Артемия. Восстановив равновесие, он поднял руку в немой просьбе, чтобы разъяренный мужчина не вмешивался. Бакалейщик ничего не заметил.       Данковский сгреб свои деньги.       — Прекрасно. В таком случае, буду закупаться в других местах. Отныне и впредь.       Артемия передернуло, когда бакалейщик плюнул Данковскому в лицо. Тот выхватил из кармана носовой платок и стер этот след последнего оскорбления. Не говоря больше ни слова, он вышел наружу и прошел мимо Артемия.       — Я могу поговорить с... — начал Артемий, едва поспевая за ним.       — Не стоит. Он скорбит. Нет смысла делать злодеев из нас обоих, — проговорил Даниил, не останавливаясь.       — Может, в другой раз... — Артемий нагнал его. Щека Данковского пылала и горела после удара.       — Нет, не нужно с ним говорить. Совсем. Я уже привык, Бурах. Уже привык.

 ***

      Они поспешили домой, где Артемий выложил свои покупки. Данковскому выкладывать было нечего. В груди Артемия что-то сжалось, и он мысленно отметил в следующий раз купить яйца и соленья. А еще порыться в мусорном баке, куда Данковский выбросил уже бесполезный список покупок.

***

      — Мы все за что-то платим. Чем более ценен ресурс, тем более он дорог. Единственная вещь, которую ты не можешь купить — время. Лишь оно имеет наименьшую и наивысшую цену. Следовательно, это все, что я могу тебе дать, — объяснял Данковский, подтягивая ремни сумки, полной трав и растений, которую он нес на спине. Артемий говорил ему, что тот волен идти домой, когда пожелает; им понадобилась всего пара часов, чтобы набить сумку до отказа. Не надо было ему, чтобы Данковский столько времени ему помогал.       Хотя Артемий этого хотел. Что удивительно, он не замечал, чтобы сам Данковский имел что-то против. Или чтобы тот чувствовал себя слишком обязанным. Артемий наклонился, чтобы срезать растение ножом и сложить его к остальным в корзину. Спрос на травы и тинктуры рос даже зимой.       — Нельзя все считать платой. Мне ты ничего не должен. Или Спичке. Или Мишке. Или кому-либо еще в этом городе. Зря ты чувствуешь себя обязанным.       — Потому что ты ни в чем не нуждаешься, коллега. В этом мире только богатый человек может жить в довольстве, — категорично, как и всегда, ответил Данковский. Его пальто из змеиной кожи выглядело объемнее, чем обычно. Все дело было в шерстяном артемьевом свитере, надетом под ним. Артемия радовала мысль, что его вещь согревала Данковского.       — Я явно не богатый человек, эрдэм. Я не богат ни деньгами, ни знаниями, ни чем-то еще. Просто видел слишком много горя и зла, чтобы тратить время на оценку ценности.       Данковский потер затылок и, шаркая ногами, присел на землю, поставив сумку рядом и тяжело вздохнув.       — Значит, в мыслях простого человека здесь любви нет. Каждому нужно найти время и энергию, чтобы любить. В этом городе отношение к нам переменчиво и непостоянно. — Он осторожно прикоснулся к синяку, темневшему на его щеке.       — Значит, — продолжал он, — то же касается и любви в целом. Избыток или недостаток — каждого из нас это коснется, верно?       Чувство вины сковало Артемия. Любовь. Он сглотнул горький комок в горле, который камнем ухнул вниз. Концепт любви манил его и пугал одновременно, но Данковский говорил об этом с такой простотой, как будто подталкивал Артемия открыться ему в чем-то.       Потому что что-то все-таки было.       — Вряд ли я понимаю, о чем ты говоришь. Я даже не знаю, способен ли на такое. А если и способен, то не знаю, как любить, — пробормотал он. Данковский как будто и не услышал его признания.       Или, к ужасу Артемия, все-таки услышал, потому что, когда Бурах хотел украдкой взглянуть на мужчину, то наткнулся на прямой взгляд Данковского. Он чувствовал, будто произнесенные им слова теперь обнажили его душу, являя перед ними обоими неприглядную правду.       — Не думаю, что многие знают. Любовь — объект довольно поэтичный, — Данковский ответил задумчиво, в тон Артемию.       — Поэтичный?       Данковский достал сигарету и прикурил, позволяя мыслям обрести форму и тело. Артемий вдруг понял, что его не напрягает ждать, пока Бакалавр сформулирует мысли.       Данковский ссутулился и глубоко вздохнул. Артемий множество раз видел, как он это делал дома, как делал это при нем. Как он опускал руки, как мялся его жилет, как голова отклонялась назад, обнажая шею и пульсирующую венку под кожей. Как он делал тишину частью ответа.       — Знаешь, мне никогда не давалась поэзия. — Он сделал еще одну долгую затяжку. — Никогда ее не любил, но меня восхищало, как люди способны сплетать слова, словно гобелен из нитей судеб. Как будто слова, которые выбрали и не выбирали, определят, станет ли будущее прекрасным или принесет лишь страдания... — Данковский прервался. Он прикрыл глаза и снова вздохнул, затем нахмурился и расслабился, будто отрицал слова и старался сохранить лицо по какой-то причине, которую Артемий не понимал. Что же ты хотел сказать, эрдэм?       — ...это насмешка над признаниями и попытка затронуть нежные души, но использовать столь обыденный инструмент только для того, чтобы вывести на эмоции? Думаю, в этом есть что-то похвальное. Это и манипуляция, и образ действия, и все же слова совершенно бесполезны, когда на кону стоят жизни. Никакая лирика не заставит генерала отозвать приказ, не заставит дрогнуть руку солдата. Но она может заставить их проливать слезы над твоим трупом.       Между ними повисла тишина, полная и уютная. Частицы пепла сорвались с сигареты Данковского, и он постучал по ней, стряхивая остальные.       — Да ты и сам поэт, — улыбнулся Артемий. Данковский вскинул брови.       — О? Я произвожу впечатление лирика?       — Нет. Твои хитросплетения слов выводят других на эмоции. Но в основном просто выводят.       — Значит, у меня есть родственная душа. Ты тоже меня выводишь, — ответил Бакалавр, улыбаясь глазами.       — Когда ж я успел? — Артемий обнажил зубы в усмешке, слабо надеясь, что вызовет ответную у Данковского.       — Проще сказать, когда ты этого не делал. Например, когда ты так опрометчиво выбрал для меня этот свитер, хотел, чтобы я исчесался? И именно после того, как я тебе пожаловался на того старика, который постоянно приходил с жалобами на сыпь? Может, я и не вижу Линий, Бурах, но связать одно с другим могу.       Артемий до последнего сдерживал смех, но теперь расхохотался.       Даниил отвернулся в сторону, но его плечи тряслись. Если он улыбался, то Артемию до трясучки хотелось, чтобы мужчина обернулся и позволил ему это увидеть. Желание было непреодолимым.       Когда Бакалавр повернулся, он действительно улыбался, но как-то неловко, будто старался скрыть улыбку от чужих глаз. Артемий разгадал это быстрее, чем секрет его улыбающегося взгляда.       «В Бакалавре нет ничего человеческого», - говорили горожане. — «В нем нет чувств. Он ни за что не вступит в беседу, а если и вступит, то лишь затем, чтобы торжественно сообщить о грядущей беде».       «Он заставляет меня смеяться», — думал Артемий. Он помнил, как Данковский однажды саркастично сообщил пациенту, что лучшее средство от похмелья и болей в голове — топор. Артемий услышал это из соседней комнаты и вышел на улицу, чтобы в голос расхохотаться.       Он перенес вес на другую ногу, слыша, как хрустит под стопой припорошенная снегом земля.       — Ты ранишь в самое сердце, эрдэм. А я-то думал, ты со мной пошел, чтобы насладиться компанией.       — Глупости. У меня был избыток валюты времени, и я тебе, в любом случае, задолжал. Я так и объяснил.       Глаза Данковского улыбались, но, когда он посмотрел вдаль, в них отразилась скрытая печаль. Он продолжал курить. Артемий задумался, сколько сигарет, привезенных из Столицы, у Бакалавра осталось. Наверняка он высчитал это количество так же тщательно, как и свое свободное время.       Если подумать, Данковский чаще платил именно ему. Вызывался в зимний мороз собрать уже увядающие травы. Оставался в конце рабочего дня, чтобы прибраться в клинике. Ходил с Артемием за покупками, даже зная, с какой реакцией столкнется.       — Я ценю твою помощь. Возможно, это последний год, когда цветет твирь. Нужно собрать столько, сколько можем, даже если она подвяла.       Но не так уж и много твири Артемий мог варить и перегонять каждый день. В доме было не так уж и много места, чтобы ее сушить. Собранной твири было более чем достаточно. Они оба это знали. И тем не менее Артемий хотел — нет, — жаждал моментов, когда они вдвоем могли побыть наедине.       — Я помню, ты упоминал... Чем тебе пришлось пожертвовать... Мне жаль, что эта ноша легла на твои плечи, — сказал Данковский мягко.       — Многогр...       — Не будем об этом. Хорошо ведь сидим, Бурах. Не порть момент.       Артемий закрыл рот.       — Думал, я тебя тут из себя вывожу, — вяло пошутил Артемий, стараясь вернуть Бакалавра в прежнее расположение духа.       — Отнюдь. К твоему сведению, мне доставляет удовольствие наблюдать за таким болваном, как ты.       Артемий присел рядом с ним, почувствовав, как от долгого стояния у него разболелось колено. Даниил сдвинулся в сторону, освобождая место и, как ни странно, будто приглашая Артемия сесть ближе. Тот так и сделал.       — Не хочу знать, почему ты меня так окрестил, но чувствую, ты все равно скажешь.       Похоже, что Данковский тоже хотел вернуть беседу в прежнее русло.       — Прижми запястья к ушам.       — Чего? — спросил Артемий, когда Данковский подвинулся ближе, сокращая и без того маленькое расстояние между ними. Он протянул руку, прося нож, и Артемий его дал. От Бакалавра пахло степью с нотками столичного одеколона.       — Просто прижми, — тихо проговорил Данковский.       Артемий подчинился. Он не услышал ничего особенного. Он смотрел на Данковского, который пару секунд спустя жестом попросил его опустить руки.       — Ты слышал? Низкий гул вибраций, эхом отдающийся в слуховом проходе, смешанный с потоком крови? Один мой старый... друг... — голос Данковского стал звучать отрывисто, но он прочистил горло и продолжил.       Танатика сгорела. Вместе с его казненными коллегами и друзьями. Артемий ни разу не видел, чтобы Бакалавр скорбел, тот предпочитал напиваться. Ни разу не видел, чтобы он плакал или впадал в ярость. Он представил, как у Данковского краснеют глаза и катятся по щекам слезы, представил, как он дрожит и всхлипывает.       Артемию не понравился этот образ, но ему захотелось утешить такого человека. «Какой эгоизм», — подумал Артемий, — «жаждать шанса увидеть Даниила уязвимым, чтобы обнять».       — Он как-то вышел и увидел, как раскрывается земля. Плавленый камень вытекал густой кровью. Он говорил, стоявший тогда шум был оглушающим. И звучал он именно так.       — Понятно, — ответил Артемий. Данковский подождал еще немного, ожидая какой-то реакции. Он поднял палец, однако затем опустил его, проглотив слова еще до того, как они вылетели наружу.       Очевидно, мысль, которую он хотел донести, затерялась при интерпретации, а может, Данковский придумал ассоциацию получше, чем объяснять его мыслеобраз вулкана. Он поднял данный Артемием нож и сделал тонкий надрез на обнажившемся запястье.       — Ты чего творишь?! — воскликнул Артемий и стремительно приблизился, чуть ли не падая, чтобы рассмотреть порез. Он был едва глубоким, но достаточным, чтобы проступила кровь. Красный завораживающе контрастировал с бледнотой кожи и чернотой перчаток.       — Может, твирь здесь еще вырастет, — пошутил Даниил. Артемий начал перерывать карманы в поисках бинтов.       — Зачем ты вообще... — Даниил молча поднял руку, призвав Артемия помолчать.       — Ты все еще можешь их видеть? Линии? — спокойно спросил он.       — Да, — Артемий посмотрел вниз.       Он не мог видеть их физически, но он все еще чувствовал Линии, так же, как мог чувствовать чужой взгляд и как мог их себе представить. Линии вытекали из раны, мягко проступая на поверхности, как будто их только что ничего не потревожило.       Они обращались к Артемию. Звали его с тем же горячим желанием, как он сам желал залатать рану Даниила. Бурах мог представить, как они скручиваются и сворачиваются рядом с его Линиями. Но Артемий не знал, действительно ли они призывали его или он сам это додумывает. Он баюкал руку Даниила в своих ладонях, и его сердце трепетало.       — Прости мне мое незнание, но Линии показывают связи, верно? Связи между плотью и землей? Течение жизни? — Данковский приблизился на пару сантиметров.       — Да.       — Тогда, мой дорогой коллега, если Линии не исчезли, то не исчезла и жизнь. — Артемий перевел взгляд от Линий на лицо Даниила. От пристального взгляда ему хотелось спрятаться. Но он остался на месте. — Твоя магия. Или чем бы она там ни была. Возможно, она слаба, но все еще здесь. Если твоя Мать Бодхо была центром жизни, тогда и Линии должны бы уже исчезнуть, верно? Если она была лишь его частью, тогда и последствия были бы более разрушительными, разве нет? Мое понимание не так глубоко, как твое. Но, возможно, мы многое перестаем замечать, когда скорбим. Уверен, если я схожу к тому же вулкану, что и мой товарищ в свое время, шум будет таким же оглушительным, как и раньше.       — Я...       — Твоя Мать Бодхо. Должна же быть какая-то причина, почему ее так зовут. Раз земля это дитя, тогда магии лишь требуется время, чтобы созреть. Может, через тысячу лет земля переродится, и круговорот возобновится.       — Даже если...       — В тот вечер. Когда мы были у Лары.       — Почему ты вдруг об этом заговорил? — Артемий придвинулся ближе, а Данковский склонился к нему.       — Я говорил, что могу провести вскрытие и вырезать опухоль перед множеством людей не дрогнувшей рукой, но меня все еще беспокоит что-то мирское.       — Да. Помню. И я помню о твоих умениях. Их сложно недооценить.       Они были близко. Очень близко. По крайней мере, ближе, чем дозволялось быть коллегам, но достаточно близко для друзей. Данковский практически опирался на его плечо. Хочу ли я его дружбы? Артемий все еще смотрел в чужие пристальные глаза и в момент слабости взглянул на губы Даниила. На секунду, но он это сделал. Он бы мог оправдаться, что просто смотрел на другую часть лица... если бы не чувствовал, как горят его уши. Даниил заметил.       — Я лишь хотел сказать... Хотя я и могу это сделать... Я пытаюсь сказать, что нехватку медицинских знаний ты более чем компенсируешь мастерством своих разрезов, — Данковский отстранился, вытащив руку из ладоней Артемия.       — Эрдэм? — Даниил моргнул несколько раз и снова затянулся сигаретой. Он смотрел в сторону города и не поворачивался к Артемию. Я все испортил.       — То, о чем я хотел тебе сказать — ты очень аккуратно режешь. Одна из первых вещей, которые я заметил. Мне кажется, ты и теперь как будто вырезал опухоль. Зараза должна быть вырезана, даже если она любима и с ней комфортно жить... Хотя исцеление стоит страданий, тело сможет продолжать жить и развиваться. Сейчас и тело, и земля исцелятся — с помощью твоих рук. Если имеют место слабость или упадок сил, то это процесс выздоровления. Возможно, сейчас земля просто выздоравливает.        Между ними повисла тишина. Артемий пытался подобрать слова, а его сердце едва не выскакивало из груди.       — Спасибо, Даниил.       — Не бери в голову... Просто не могу видеть, когда ты такой угрюмый.       «У Бакалавра Даниила Данковского сердца нет. Ему все безразлично. На добро он отвечает жестокостью». Так говорили горожане. Дети. Рубин. Лара. Гриф. Даже сам Даниил.       Но они все ошибались. Всегда. Его доброта была тихой и незаметной.       Нет, он не хотел от Даниила дружбы.       Он хотел большего.       Артемий был влюблен.         Но он не знал, как любить. Он знал, как резать, как калечить, как убивать. Именно это он и сделал буквально час спустя, ближе к полуночи, когда Даниил рухнул ему под ноги, зажимая рукой в перчатке пулевые раны, сдерживая сочившуюся из них кровь.