Сбрасывая кожу (Shedding Skin)

      Артемий поднял голову, услышав приближение знакомых шагов. Нетрудно было понять, кто идет — Рубина он бы услышал еще с другого конца клиники. Даниил приблизился, держа в руках коробку и стопку бумаг.       — Бурах, я потратил целых две минуты, чтобы найти подходящую иглу. Это полное безобразие, и если мы не… — Данковский замер, заметив за столом Спичку, который сидел напротив Артемия и читал медицинский атлас. — Бурах, это что, ребенок? — он опустил взгляд к полу и заметил Мишку. — Два ребенка. Восхитительно.       — Ага. Ей кошмары снились, а он учится профессиональным премудростям, — с усмешкой ответил Артемий.       Данковский положил коробку с иглами на стол и упер освободившуюся руку в пояс. Сейчас вместо змеиного плаща на нем был лишь сидящий по фигуре жилет, подчеркивающий его стройное, но крепкое тело.       Артемий, заметивший, как ладно был сложен его коллега, ощутил подступающий жар, но постарался отмахнуться от этого чувства. Он же был хирургом, не было ничего такого в том, чтобы восхищаться чьим-то телосложением.       — Я не ребенок, — добавил Спичка, не отрываясь от книги, которую ему одолжил Артемий.       — В середине дня. На рабочем месте, — подчеркнул Данковский, прямо глядя на Артемия и намеренно игнорируя Спичку, чтобы не встревал в разговор взрослых. Однако Спичка оторвался от книги и потряс ей в воздухе, чтобы привлечь внимание Бакалавра.       — И где ж еще я должен изучать сердечно-сосудистые болячки?       — В школе, — сухо ответил Данковский, не отводя взгляд от Артемия.       Спичка закатил глаза и вернулся к чтению.       — Форель такому еще не учит.       — Какой вопрос, такой ответ. А что насчет нее? — Данковский махнул стопкой бумаг в сторону Мишки. Она валялась на полу и глядела на них снизу вверх. В одной руке у нее был мелок, в другой — рисунок то ли бабочки, то ли коровы. Она показала Данковскому язык, и на лице мужчины нарисовалось изумление. Артемий пожал плечами.       — Она плохо спала. Данковский, знаешь, технически это мой кабинет, и если я хочу его наполнить детьми, то это мое право. К тому же у нас все равно пока нет пациентов.       — Да не ребенок я, — проворчал Спичка.       — Понятно. А если пациенты появятся?       Артемий вновь пожал плечами и поднял взгляд. Данковский больше не смотрел на него в открытую, но что-то было не так. У него было странное выражение лица. Артемий не мог понять, оно было странным само по себе или же потому, что оно было на лице Данковского. Он будто бы наблюдал за ним с прищуром. На Рубина он такие взгляды не бросал, но вот на Артемия — время от времени.       — Мишка просто останется тут и будет рисовать. Спичка с перевязками поможет, если что.       — О… Надежный план. — Данковский протянул Артемию стопку бумаг. Они были все вперемешку, на листах виднелись цифры и пометки мелким почерком поверх спешных, но каллиграфичных слов. — Как бы то ни было, я работал над составлением жалобы на человека, который продал нам эти иглы. Хочу, чтобы ты прочитал. Рубину уже терпения не хватает.       — О, нет, неужели он все волосы на себе подрал? — Артемий улыбнулся собственной шутке прежде чем пробежаться взглядом по документам, а Спичка фыркнул из угла. Данковский не сразу ответил — плечи тряслись, глаза зажмурились, а рука прикрыла рот. Похоже, Артемий испытывал и его терпение.       — Нет, у него для выдирания еще остались брови. Но я откладываю их на особый случай.       Артемий прыснул от неожиданной остроты, его рот растянулся в ухмылке. Он вновь поднял глаза на Данковского и опять заметил странное выражение на его лице. Взгляд с прищуром. Выглядело непривычно, но не неприятно, как будто Данковский был чем-то доволен. Артемий не сдержал улыбки.       — Понятно. Так когда ты планируешь…       К двери приблизились тяжелые шаги Рубина.       — Тема, собирайся, — Артемий и Данковский одновременно вздрогнули. — Вызов на дом с аппендицитом.       — Ох, — Артемий куснул губу и начал подниматься с места. Он-то думал, денек будет спокойный. Мужчина задумчиво потер шею, его взгляд обвел детей и переместился к Данковскому. — Присмотри за ними.       Рубин уже был готов выбегать, Артемий был главным хирургом, и кому-то нужно было остаться в клинике. Данковский застыл и развернулся к мужчине, пока тот сновал по комнате, подбирая инструменты и все, что могло оказаться полезным.       — Бурах? Бурах. Я не нянька, — возмутился Данковский, коротко обернувшись на детей, и последовал за Артемием в сторону выхода.       — Я хочу пойти! Сам же сказал, я перевязывать помогу, — присоединился Спичка.       — Данковский, это же аппендицит. Много времени не займет. Спичка, а тебе я сказал, что помогать будешь здесь. Про вызовы на дом речи не было. — Артемий махнул рукой взволнованному мужчине и надувшемуся мальчишке. — Дети, не обижайте Бакалавра! Будьте с ним помягче! — крикнул он на прощание, прекрасно зная, что Данковский услышит ухмылку в его голосе.       Операция заняла всего лишь час и двадцать минут, и еще час хирурги ждали, пока пациент очнется. Они вернулись до полудня, ну, по крайней мере, Артемий. Он спешил обратно, чтобы освободить Данковского от обязательств.       Когда он заходил в здание, он ожидал увидеть пепелище или хотя бы Данковского, связанного и подвешенного в шкафу вверх ногами и с кляпом во рту. Артемий уже заранее продумывал, что он должен сказать и как среагировать: посмеяться или приструнить детей. Но вместо ожидаемого хаоса клиника встретила его музыкой, доносящейся из его кабинета, и негромкими голосами. Артемий начал стягивать с себя пальто, так тихо, как только возможно, силясь уловить обрывки разговора.       — …как считаешь, какой самый главный орган? Только без вот этого «ах, все органы — одинаково важные детали в механизме». Я хочу настоящий ответ, — допытывался Спичка. Артемий услышал, как Данковский прочистил горло, зашуршали бумаги, затем их сложили в стопку и простучали. Наверное, Данковский опять заполнял какие-то документы или заканчивал отчеты, которые Артемий забросил.       — Мозг, очевидно. Это единственный орган, который невозможно трансплантировать. В нем содержится все — твои воспоминания, знания, над которыми ты усердно работал, предпочтения, инстинкты. Это настоящий дар от наших предков, и, в конце концов, лишь благодаря ему мы можем развиваться дальше. Мозг никогда не перестает работать, и, если ты сталкиваешься с проблемой, он работает над решением, даже если ты этого не замечаешь. Конечно, ты можешь сказать, что и другие органы никогда не прекращают работу и также решают свои проблемы, но они, как правило, примитивны. Мозг же помогает решить их все, поэтому профессия врача считается благородной, — Данковский говорил быстро. Не потому, что хотел отделаться от Спички, а стремился перечислить все причины. Его объяснения не были такими структурированными, как при обсуждениях с Артемием или Рубиным, но этого и не требовалось. С детьми Данковский мог свободно выражать эмоции.       — Аба сказал бы, что это сердце, потому что его можно отдать. Оно ничего не содержит, но все чувствует. Можно сказать, это причина для развития, а не источник.       Артемий улыбнулся, услышав такой ответ.       — Это всего лишь переоцененная мышца. Ты не можешь чувствовать… — последовала пауза, нарушаемая лишь постукиванием стопки бумаг о стол, пока Данковский обдумывал слова. — Что ж, полагаю, в поэтическом смысле сердце может чувствовать. Это выражается в сердечном ритме и изменении кровяного давления. Но тем не менее, это лишь мышца. Она никогда не будет столь же сложной и красивой, как мозг. В мире существует не так много действительно восхитительных вещей, и мозг — одна из них. Его возможности безграничны, в то время как все остальные органы выполняют лишь набор функций.       Спичка хмыкнул, когда Артемий тихо приблизился к комнате. Он не мог видеть мальчишку, но разглядел валявшуюся на полу Мишку, которая раскрашивала рисунок фиолетовым и синим карандашами. Артемий приподнял бровь, гадая, откуда у нее взялась такая картинка. Если рассмотреть поближе, на бумаге была изображена птица с распростертыми крыльями в ракурсе, который обычно изображали в медицинских атласах.       Артемий склонил голову еще больше, но так, чтобы ни Данковский, ни Спичка его не заметили.       Картинка была простой, линии — ровные и уверенные. Артемий подметил, что под той, что раскрашивала Мишка, была еще одна точно такая же. Сердце Артемия пропустило удар, стоило ему осознать, что эти рисунки были недавно нарисованы кем-то, бездумно и с единственной целью — занять чем-то юный ум. В художественном смысле картинки не несли ценности, они больше напоминали схемы, дабы передать самое главное. Похоже, Данковский предположил, что для раскрашивания как раз такие и подойдут.       — Знаешь, Аба мог бы убить тебя голыми руками. Даже без раздумий. Он больше и сильнее, — эти слова выдернули Артемия из его размышлений.       — Да, я прекрасно знаю. В чем связь этого суждения с темой нашего разговора?       — Раз он способен на такое, делает ли его это лучшим человеческим организмом? Раз уж мы судим органы по способностям.       Данковский вздохнул, но это был не вздох усталости. Артемий мог представить, что тот с усмешкой смотрит на Спичку, довольный, что мальчишка додумался до таких параллелей.       — Я понимаю, о чем ты. Довольно интересное сравнение, хотя и безосновательное. По моему мнению, Бурах…       Рубин вошел в двери, даже не попытавшись скрыть свое присутствие. Он бахнул на пол сумку с одеялами и полотенцами, что-то проворчал, едва ли не со всей дури хлопнув дверью. Артемий хотел дать Рубину подзатыльник за то, что тот прервал разговор, который Бурах старательно подслушивал.       — Что ж, Спичка, это был увлекательный разговор. Ты бросаешь вызов в своем стремлении к знаниям, и я должен похвалить тебя за это. К сожалению, Бурах и Рубин уже вернулись, и мне нужно будет кое-чем заняться. Однако я с удовольствием продолжу этот разговор в следующий раз.

***

      Он страстно любил науку и восхищался мозгом. Артемий позже еще раз спросил об этом Данковского и в ответ получил целую лекцию. Она длилась около часа, прежде чем Даниил осознал, что отнял много времени, и извинился. А Артемий все хотел слушать дальше.       Несмотря на нерешительность и внутреннее сопротивление в отношении детей, Данковский никогда их не отталкивал. Да и сейчас так не делал. Положа руку на сердце, Артемий до сих пор не знал, любил ли Данковский детей или просто неплохо умел с ними ладить. Он никогда не недооценивал их ум и постоянно испытывал их способности мыслить критически. Возможно, потому он детям и нравился. Артемий посмотрел на книги в руках. По крайней мере, он точно знал, что к Спичке и Мишке Данковский был привязан по-особенному.       Не хочу, чтобы ваши дети меня таким видели, сказал он однажды Артемию.       Артемий пнул камешек, отшвырнув его с тротуара в траву, и оглянулся в сторону Омута. Он не знал, что было хуже; что Данковский, даже тогда, носил в себе этого демона, жаждущего уничтожить и его и себя самого коктейлем из субстанций и твирина, или же этого демона не было вовсе.       Бурах раздумывал, если вновь спросит Данковского, какой же орган главный, ответит ли тот с прежней страстью, как и несколько месяцев назад?

***

      Пару дней Артемий делал вид, что не замечает, как по утрам Данковский спит, сидя на стуле в кабинете клиники. Он просто проходил мимо, чтобы сварить кофе. Запах будил столичного врача, и тот волшебным образом оказывался неподалеку от Артемия. Тот не возражал, хотя Рубин несколько раз указывал, что Бакалавр ведет себя неуважительно. Хирург оправдывал Данковского тем, что тот все равно приходит раньше всех и может делать на этом стуле все, что душа пожелает, так же, как и Рубин. Главное, чтобы дело делалось.       Однажды, когда Артемий пришел еще до начала дня, ему показалось, что он в клинике первый: плаща Данковского на вешалке не висело. Он уже придумал множество вариантов, как сможет подколоть Бакалавра по этому поводу, но стоило ему войти в кабинет, эти мысли мигом выветрились из его головы. Данковский спал в кабинете на том же стуле, плащ служил импровизированным одеялом, а саквояж — подставкой под ноги. Даже во сне он продолжал хмуриться и что-то бормотал себе под нос. Его разум никак не мог угомониться, несмотря на пустоту клиники и царившую вокруг тишину.       Только спустя время Артемий вновь смог пошевелиться. Все это время он рассматривал второго мужчину. Тот не выглядел изможденным, но и отдохнувшим не был. На лице начинала отрастать щетина. При взгляде на то, как голова Данковского свисала со спинки стула, у Артемия заныла шея. Волосы у Данковского, который, похоже, ерзал на протяжении всей ночи, растрепались и выглядели длиннее, чем обычно. Он двинулся, немного сместился на стуле. Артемий подумал, был ли у тела хоть какой-то отдых в таком положении.       К тому времени, как Артемий наконец сдвинулся и сделал кофе, Данковский возник рядом, его лицо было гладко выбрито, а волосы аккуратно причесаны. Вещи выглажены. Просто образчик столичного пижона. Приветствие, которым они обменивались каждое утро, далось Артемию тяжелее теперь, когда он узнал об одном из секретов Данковского.       Он знал, что и на следующий день Бакалавр спал в клинике. Он постучался к Данковскому в дверь перед тем как войти.       — Данковский… Мы тут заметили, что ты всегда первый приходишь и последний уходишь. Ну, мы так предполагаем.       — И что с того? — Артемий видел, что Данковский отвел взгляд от работы и метнул его в Бураха, дав себе возможность то ли собраться с мыслями, то ли задушить поток саркастичных ремарок, которые подошли бы к разговору.       — Ты вообще отсюда уходишь?       — Конечно. — Данковский повернулся обратно к столу.       — Домой идешь?       — Не вижу релевантности данного вопроса. Место проживания у меня есть, но домом я бы его не назвал...       Артемий сглотнул, позволив горечи слов Данковского повиснуть в воздухе. По крайней мере, он был честен. Артемий вздохнул и качнулся на пятках.       — Значит, через весь город идешь в Омут? Посреди ночи? А потом возвращаешься прежде, чем мы в дверях покажемся? На восходе? И так каждый день?       Данковский подкрутил линзу на микроскопе. Теперь, когда он высказал все подозрения вслух, Артемий клял себя, что все это время, как идиот, не замечал очевидного.       — Я… Возвращаюсь в Омут, да. Хожу туда.       Артемий вздохнул.       — Ты же понимаешь, это не то, что меня интересует, — пробурчал Артемий с плохо скрытым раздражением. У Данковского была манера избегать неудобных разговоров. В такие моменты он больше напоминал подростка, который пытался выглядеть умным, чем взрослого мужчину, который лжет или говорит правду.       — Тогда что именно тебя интересует?       — Меня интересует, высыпаешься ли ты в Омуте по ночам.       — Когда как. Кошмары снятся, — ухмыльнулся Данковский.       — Я спрашиваю, живешь ли ты тут! — голос Артемия почти надломился.       Данковский негромко фыркнул и обернулся к Артемию. Усмешка не сходила с его губ, а глаза прищурились. Он… Он что, дразнит меня?       — Боже, Бурах, что за тон. Я тут работаю, чтобы жить.       — Ладно. Знаешь, что? Я тогда просто прямо спрошу, — Артемий засунул руки в карманы.       — Я все еще жду целесообразного вопроса.       — У меня в доме есть свободная комната. Она просторная, там раньше была клиника, но теперь мы работаем здесь. Хочу предложить ее тебе. Что скажешь?       Глаза Данковского расширились, а рот приоткрылся в изумлении. Он пару раз моргнул, покачал головой, но вернулся к прежнему удивленному выражению.       — Что?       — Я спрашиваю, хочешь ли ты жить в моем доме. Он намного ближе к клинике, а еще там нормальная кровать. Твоя преданность делу достойна восхищения, но, — Артемий демонстративно скривился, — хруст твоей спины я слышу с другого конца комнаты.       Данковский вновь моргнул и чуть ссутулился на стуле.       — Мне… Нужно будет время, чтобы подумать, — он наконец пробормотал в ответ.       Артемий даже не подозревал, насколько сильно он хотел, чтобы второй мужчина согласился, пока не осознал, что ему могли и отказать. Данковский, по словам Рубина, во многих отношениях был невыносим. Но он был последователен. Чистоплотен. Никогда не повышал голос и не терял самоконтроль. А еще... рядом с ним будто становилось теплее. Будто, находясь с ним в одном помещении, Артемий мог расслабиться. Хотя и не понимал, отчего так.       — Мы оба от этого выиграем. В профессиональном смысле, — пробормотал Артемий.       — Но у тебя же дети, разве нет?       — Они тебе не нравятся? Я пойму, если такие изменения для тебя слишком радикальны, — Артемий даже не думал, что причиной отказа могли быть дети. Данковский неплохо с ними ладил.       — Нет, нет. Я думаю об их интересах, а мое присутствие определенно…       — Ты им нравишься, Данковский, если тебя это беспокоит. Я уже спросил у них разрешение. Но, если согласишься, учти, что Спичка прилипнет к тебе и не отстанет, пока не высосет остатки твоих знаний и терпения.       Данковский кивнул, и Артемий с ожившей надеждой облегченно выдохнул. Данковский приложил согнутую руку к губам, продолжив кивать.       — Скажу пока так, я обдумаю это предложение. Дам окончательный ответ в конце дня.       — О, хорошо. Тогда буду ждать. — Артемий почувствовал, что лицо начинает гореть, и поспешно отвернулся, чтобы уйти.       — Бурах, — окликнул Данковский. Артемий, словно околдованный, застыл в дверях и обернулся. — Независимо от моего решения к концу дня… Спасибо за доброе предложение, — он вновь странно прищурился.       — Спасибо, что пообещал подумать. Надеюсь, ты согласишься. Было бы здорово с кем-то поговорить, когда возвращаешься домой.       С кем-то, кто близок ему по возрасту, кто достаточно остроумен и энергичен, чтобы бросаться взаимными подколками, с кем-то, кто знал, что такое чума. Артемий хотел, чтобы Данковский был рядом.

***

      Возможно, ему всегда было больно, а Артемий не заботился достаточно, не любил достаточно, чтобы заметить. Артемий не заметил даже очевидных знаков, еще когда Данковский жил в клинике. Он также говорил о кошмарах и об отсутствии настоящего дома. Кошмары не прекращали преследовать ни одного из них, так с чего бы пропасть чувству бездомности и неопределенности?       Но Данковский согласился.       А потом ушел.       В щель приоткрытой двери Артемий видел, как Данковский бился в агонии. Спал беспокойно — сгорбившись на кровати, тяжело дыша, он метался по постели и что-то неразборчиво шептал. Артемий никогда не вмешивался: Данковский был в своей комнате, это было его личное пространство и маленький мирок. Они оба пришли к этой договоренности. Артемию никогда не приходило в голову, что открытая дверь могла быть для Данковского способом пригласить его внутрь, быть немой просьбой обратить внимание и утешить. Данковский бесконечно думал-передумывал, что произошло во время Песчанки: свои ошибки, выборы, грехи, репутацию. Это все время крутилось в голове задолго до того, как он рассказал Артемию.       Артемий строил предположения, но никогда действительно не замечал. Он наблюдал, как Столичный Змей отравлял Данковского, и ничего с этим не делал.

***

      Данковский промокнул выступившую кровь, чтобы Артемий лучше мог разглядеть печень. Даниилу не нужно было изучать привычки Артемия, он естественно адаптировался к его стилю работы. «Словно правая и левая руки ухватились за голову — и впервые осознали, что они принадлежат общему целому», как однажды он сказал Артемию. Едва Данковский вытер кровь, его руки плавно протянули Артемию скальпель, а после опустились, чтобы держать полость открытой, чтобы хирург мог свободно резать. Артемий уже не в первый раз подумал, что Данковский все делает с изяществом. Прав был Бакалавр — они друг друга дополняли. К Рубину ему пришлось дольше притираться, несмотря на то, что их учил один человек.       — Спасибо, эрдэм, — Артемий улыбнулся, хотя другие два врача не могли видеть его лица под маской.       — Без проблем. Эмшем.       — Эмшен.       — Эхмшем.       — Эмшен.       — Богом клянусь, мне стоило брать уроки монгольского…       — Вы двое могли бы этим заниматься не когда у нас пациент на столе? — резко заметил Рубин.       Артемию даже не пришлось смотреть на Данковского, чтобы понять, что тот закатил глаза.       — Честно говоря, Рубин, ведешь себя так, будто это твоя первая операция.       — А у вас там в Столице мило беседуют во время вскрытия? — огрызнулся Рубин, нависнув над более низкорослой фигурой Данковского. Тот выпрямился и надулся в жалкой попытке выглядеть столь же устрашающе. Артемий видел, что и у того и другого получалось из рук вон плохо.       — Да, когда оно не сложное.       — И сколько у тебя пациентов уже померло?       Артемий застыл. Не мог же Рубин быть настолько толстокожим…       — Начнем с того, что мы учились на трупах, а я был единственным практикантом. Так что тишина во время бесед стояла мертвая.       Артемий прыснул и отвернулся, чтобы просмеяться. Он старался сохранить профессиональное лицо, но стоило представить, как чопорный педантичный Данковский из чистой скуки беседует с трупом, как из горла вырывалось хихиканье с разными вариациями похрюкивания. Он чувствовал, как Данковский осторожно вынимает инструменты из его рук, чтобы Артемий мог отойти от пациента и в голос просмеяться, смаргивая слезы с глаз.       — Тема! А ну сосредоточься! — прикрикнул Рубин.       Артемий сделал пару глубоких вдохов прежде чем обернулся к Рубину, буравящего его злобным взглядом. Бурах отмахнулся и забрал инструменты у Данковского.       Тот вновь щурился. Но лишь сейчас, когда половину его лица скрывала маска, Артемий понял, что это выражение повторяло его собственное.       Даниил улыбался.

***

      Как же так получилось, что Даниил рассмешил Артемия? Страдал ли он в то время? Может, это был способ проникнуть за броню Артемия? Неужели он каждую секунду помнил об ужасах чумы и собственных поступков?       Его руки теперь дрожали. Он не смог бы помочь Артемию и Рубину даже с простой операцией… Да и вообще с любой. Артемий думал, был ли тремор последствием приема твирина и смеси медикаментов. Или же причиной был холод?       Артемий распахнул дверь в клинику, сбросил пальто и начал снимать ботинки. Он размышлял, глушил ли Данковский чем-либо фантомные боли. Артемию хотелось бы вновь услышать одну из его шуток.

***

      — Данковский, ты не идешь? — Артемий посмотрел на Даниила, который все еще был в своей обычной одежде, в то время как он и Рубин уже собрались, чтобы отправиться к Ларе. Стах посмотрел на Даниила, потом — на Артемия и пожал плечами.       — Новый год приносит новые возможности, а с новыми возможностями — новые случаи идиотии. Так что я останусь здесь на случай, если появятся новые пациенты, — пробормотал Даниил, рассматривая через микроскоп образцы и не глядя оставляя записи на бумаге.       — Ты можешь заглянуть ненадолго, хотя бы на ужин.       Даниил не ответил, оставив предложение висеть в воздухе. Артемий махнул Рубину, мол, иди без меня. Стах кивнул, коротко распрощался с бакалавром, получил такой же короткий ответ и вышел. Артемий приблизился к Даниилу, грохоча по полу тяжелыми ботинками.       Данковский бросил на него взгляд и вновь уставился в микроскоп. Он был раздосадован, что молчаливый ответ Артемий отказывался принимать. Он тяжело вздохнул.       — Спасибо за предложение, но я должен думать о горожанах и твоих друзьях. Передавай мои наилучшие пожелания.       Даниил отмахнулся от него так же, как Артемий отмахивался от Рубина. Бурах сморгнул.       Грустишь… Разве нет? Конечно, грустишь — в уходящем году остались все твои надежды и мечты. И люди, с которыми ты обычно праздновал. Ты и представить не мог, куда тебя занесет.       — Я тебя заставлять не буду… Но я был бы рад тебя там увидеть, — мягко ответил Артемий.       — Жаль тебя разочаровывать, — Даниил обернулся к Артемию, поднял свои темные глаза, тень упала на его лицо. — Обычно люди готовы терпеть мою компанию лишь пока им это выгодно, иначе отношения выходят скудные. Так что я предпочту не навязываться.       Сердце Артемия наполнилось болью и разочарованием. Не в Данииле, а в себе самом. Потому что он в половине случаев не знал, чем помочь в вопросах, касавшихся отношений между людьми. Друг с другом они с Данковским свободно общались, а Рубин держался особняком, из-за чего на работе Даниил чувствовал себя комфортнее всего.       — Не глупи. Мой друг — их друг. Может, я тогда зайду потом? Принесу тебе тарелку чего-нибудь?       — Не хочу отрывать тебя от общения с друзьями. Ты давно не проводил с ними время, не отвлекаясь на сирых и убогих.       Артемий нахмурился сильнее. Даниил скорбел. Скорбел, уничтожая себя. И физически, и морально. Отравляя себя, пока все существо не начинало болеть так же сильно, как и сердце. Отрицать его слова значило бы отрицать его боль. Нужно было вылечить то, что болит, чтобы исцелилось и все остальное.       Артемий думал, что хотел бы провести время только вдвоем. Хотя бы ненадолго. Наедине, когда на столе приличная еда, а снаружи хлопьями падает снег. Только они двое, в тепле, окруженные мягким оранжевым светом ламп. Артемий хотел, чтобы Даниил сказал «да». Артемий чувствовал, что ему стало жарче, чем должно быть, но он списал это на слишком теплое пальто.       — Данковский, ты мой друг. Я хочу отпраздновать и с тобой.       Даниил явно не ожидал такого ответа и постарался сосредоточиться на работе, смущенно избегая взгляда Артемия. Он переживает нелегкие времена. Не дави так. Дай ему выбор. Ты ведь хочешь, чтобы он пошел навстречу по собственной воле, верно?       — Если ты тоже этого хочешь. Но если тебе нужно немного уединения, даже в стенах клиники, я пойму.       Даниил постучал ручкой по бумагам.       — Не хочу разлучать влюбленных.       — Чего? — выпалил Артемий, замерев. Даниил тоже застыл, на его лице отобразилось такое же удивление. Потом он вздернул бровь.       — Ты и Лара. Разве вы не…?       Артемий прыснул и покачал головой.       — Нет. Нет, она просто подруга. Я вообще ее как сестру воспринимаю, если честно.       — О. Прошу прощения за предположение, — Даниил быстро отвернулся, но недостаточно быстро, чтобы Артемий не успел заметить, что его уши и щеки порозовели.       Однако в таком предположении не было ничего удивительного. Лара была привлекательной женщиной, с которой Артемий вырос бок о бок. Они частенько ходили друг к другу в гости, не воспринимая это, как что-то особенное, а также знали привычки друг друга. В Столице их наверняка приняли бы за пару. Может, в Столице они бы уже были женаты.       — Да ничего. Понимаю, отчего ты так подумал. Но что скажешь?       — По поводу?       — Могу я прийти? Посидим вместе, отметим, пускай недолго. Или лучше оставить тебя в одиночестве? Просто ответь. Давить не буду.       Артемий подумал, пригласил бы он Лару на ужин вдвоем при свете ламп? Пригласил бы жить вместе? Он не мог представить это в другом контексте, кроме как в дружеском. Или в качестве временной услуги. А сейчас это разве не временно? Разве Даниил не такой же друг, как Лара? Воображение Артемия с трудом представляло Лару в подобных ситуациях, однако Данковского — с удовольствием. С ним все казалось правильным. Было правильно обмениваться с ним подколками, делиться воспоминаниями и информацией.       — Я могу принести вино и бокалы, если не забудешь прийти, — негромко ответил Даниил. Когда он поднял взгляд на Артемия, его глаза улыбались. Артемий готов был поклясться, что и уголки рта дрогнули.       — Буду ждать с нетерпением.

***

      Тогда Даниил хотел провести время с Артемием. Не хотел оставаться в одиночестве.       Три часа пролетели в мгновение ока, прежде чем Бурах отправился к Ларе, чтобы забрать детей и провести последние празднества. Даниил мало говорил о себе. Всплыла тема Танатики: оказалось, всего было 28 танатологов, включая Даниила. Посреди здания была красивая широкая лестница, и Даниил обедал там пару раз, чтобы насладиться видом. Это все, что Артемий успел узнать, прежде чем Данковский с напряжением и запинками сменил тему.       Но Артемий ни на секунду не забывал о том, что Даниил доверил ему свою рану. Еще свежую, но уже готовую к тому, чтобы ее вылечили, медленно, но верно. Даниил позволил Артемию положить руку себе на плечо и держать ее там, пока боль не пройдет. Даниил был тихим человеком. Его действия говорили за него громче слов, поэтому он всегда тщательно обдумывал, что сказать, и еще тщательнее — кому.       Конечно, это то, что Артемий хотел помнить.       «Обычно люди готовы терпеть мою компанию лишь пока им это выгодно, иначе отношения выходят скудные. Так что я знаю свое место», — отвечал всеми покинутый Даниил.       «Я везде несчастен в этом чертовом городе. Но, может, я остался тебе что-то должен? Хоть что-то, а?» — злобно огрызался Даниил.       «Я все еще тебе обязан?» — спрашивал Даниил в ужасе.       Артемий выронил нож, пока резал овощи. Он поднял его и прополоскал под водой, но руки подрагивали, пока воспоминания складывались в единый паззл. Сколько раз Даниил ему намекал, сколько раз просил о помощи? Возможно, только так он мог привлечь внимание Артемия и не ранить при этом свою гордость.       Нет, это были лишь догадки. Может, Даниил просто сгоряча это бросил. Но сейчас, глядя на Данковского, жалкого, похудевшего, сидящего на стуле и глядящего в степь из окна Омута, Артемий не мог вспомнить ничего, что Даниил успел ему наговорить со злости. Воспоминания переносились от искривленного злобой лица Бакалавра к лицу, искаженному болью.       «Он может навредить тебе множеством способов, и речь не только о твоем сердце. Репутация. Рассудок. Воспоминания», — говорил ему Рубин. Сейчас, возвращаясь к тому разговору, Артемий размышлял, правду ли говорил Стах. Он думал, слушал ли он хоть когда-либо Даниила или ему стоило начать прислушиваться к Рубину.

***

      Артемий, вымытый и чисто выбритый, потер шею, а потом отправился проверить, как там Даниил. Мужчина под двумя одеялами выглядел маленьким и хрупким. Вчера, почти сразу после операции, у Даниила началась горячка. Никак не можешь передохнуть, верно? Все борешься с чем-то, пока не останешься доволен результатом.       Столичные одеяла были бы тонкими и кремового цвета. В Горхонске им приходилось использовать то, чем поделились жители ближайших домов. Те, под которым лежал Даниил, Артемий принес из своего дома. Идея принадлежала Спичке — он сказал, что Мишка под этими одеялами чувствовала себя в безопасности, значит, и с Бакалавром должно было сработать. Можно сказать, это был подарок от них троих.       Артемий какое-то время наблюдал, как вздымается и опадает грудная клетка мужчины. Дыхание было слишком быстрым и затрудненным, чтобы считаться спокойным, но лицо Даниила было мирным и расслабленным. Артемий склонился над ним и отодвинул в сторону пряди, упавшие Даниилу на глаза. Ему эгоистично хотелось неотрывно смотреть на это лицо. Оно выглядело нездоровым и бледным, нуждавшимся в поцелуях степного солнца.       Даниил, накрытый одеялом, повернул спящее лицо к Артемию, и тот вспомнил о чувстве, посещавшем его во время чумы. Ему было все равно, что происходило вокруг, пока он двигался к цели. Все равно, кого приходилось убивать, куда приходилось идти, заразился он песчанкой или нет — не важно, лишь бы весь этот кошмар закончился. Желание достигнуть конца было настолько сильным, что Артемий ощущал его почти физически. Вот и сейчас он ощущал нестерпимое желание увидеть, как Даниил проснется. Но он знал, что на самом деле источник этого желания был гораздо глубже. Он хотел увидеть, как Даниил просыпается в его постели, под его одеялом, и… в его руках. Чтобы он проснулся рядом и улыбнулся от света солнца, заливавшего комнату.       Он хотел большего.       Рубин сомневался, что у чувств Бураха был шанс на взаимность, а Артемию было больно даже думать об этом. Артемий был источником несчастий Данковского. Его отец был виновен в начале чумы. Он разрушил Многогранник. Это он упросил остаться работать в клинике и жить у него дома.

***

      Артемий был причиной всех бед.

***

      — Думаю, Данковский скоро отбудет, — сказал Артемий, садясь напротив Рубина и опуская на стол их обед. Рубин взял ложку одной рукой и схватился за суп другой, не отвлекаясь от своей книги, но приподнимая тарелку в знак молчаливой благодарности.       — В Столицу? — пробормотал он, откладывая книгу, и помешал свой суп.       — Не знаю. Предложил ему варианты, как обезопасить себя. Имя сменить?       — Зная этого змееныша, от такого он скорее отбудет в мир иной.       — Думаешь?       Артемий всерьез раздумывал, что он реально мог сделать для Данковского. Смена имени и переезд в другой большой город, подальше от столицы, казались лучшим выходом.       «У них всех были имена, Бурах», — отчаянно говорил ему Данковский, моля о понимании. А Артемий думал о своем имени. Было бы странно зваться другим, но он бы привык к этому. Его личность не была к нему привязана. Но только теперь, под угрозой смены имени Данковского, Артемий мог понять вес той кучи безымянных трупов, порожденных им.       Бакалавр Даниил Данковский всего себя посвятил победе над смертью, поэтому медицину он сделал своей вотчиной. Жизнь для него была тем, что он высоко ценил и стремился защитить кровью, потом и слезами. Данковский знал, что в войне против смерти ему не победить, но преодолеть как можно больше битв против нее он горячо хотел. Он одинаково ценил индивидуальность и общность. Артемий вспоминал слова Лары, что предлагать себя степи это самоотверженно, что это ради тех, кому стоит остаться. Тот, что знал, что выбрал себе непобедимого противника, мог быть из тех же людей, каких тебе хотелось бы вокруг себя, разве нет?       Но Артемий уже думал как Данковский, о начале всего — рождении. Оно сулило как потенциальную смерть, так и... жизнь. И первым подарком жизни было собственное имя. Выбранное с любовью, гордостью, надеждой. Те трупы были матерями, отцами, сестрами, братьями, любимыми. Были достойными своих имен. И Данковский знал это, мучился этим... Позволял себе мучиться. Поэтому он записывал имена, даже если не мог держать в руке ручку. Поэтому вопрос о смене имени стал бы для него вопросом смерти. Даниил Данковский не выбирал свое имя, но защищал его. Оно было его. Свидетельство его жизни.       «У них были имена, Бурах».       И Артемий должен был найти выход, сохранив его имя.       — Тема, он только работой и кичится. Что у него есть кроме плаща и сумки? Хочет безопасности? Тогда ему либо свидетельство о смерти оформлять, либо страдать в этом городе. А мы с ним тоже страдать будем, — прокомментировал Рубин прямо. Артемий покачал головой.       — Я знаю, он тебя бесит...       — Не бесит.       — Ты мозги ему проел, — выплюнул Артемий. Рубин лишь глянул на него, зачерпывая ложку супа, и непринужденно сглотнул.       — Возможно.       — Возможно его слова все еще тебя задевают.       — Плевать мне на его слова, — ответил Рубин, набивая рот супом.       — Но тебе не плевать на него. Иначе ты бы уже сменил тему разговора.       — Мне не плевать на то, достаточно ли он стабилен, чтобы зваться доктором. Если он начнет сходить с ума, все попадут под удар.       — Не спорю, но... — Артемий прервался и вздохнул. — Не хочу, чтобы он уезжал.       — Я еще сильнее сомневаюсь в твоем выборе людей.       Артемий думал о Данииле Данковском. Как тот улыбался, как заботился, как осторожны были его прикосновения и как остры слова, какой тихой была его доброта и какими громкими — действия. Рубин и жители города всегда видели в нем Столичного Змея. Никто не видел усталого врача, засыпавшего на стуле под плащом вместо покрывала, потому что идти до дома было слишком далеко или опасно. Артемий даже не осознавал, что видел Данковского с теми немногими вещами, что по-прежнему позволяли тому оставаться собой.       Он по-прежнему мог рассмешить Артемия.       — Разве?... Знал бы ты, сколько он для нас сделал. Как мало мы ему дали в ответ.       Эксперименты. Ультиматумы. Бремя. Яма с трупами. Склад с телами. Фальшивая власть тех, кто жил, и тех, кто умер. Вина. Унижение. Ненависть. Очерненное имя.       — Тебе стоит рассмотреть вероятность, что он всегда себя так чувствовал. Ярмо можно тянуть бесконечно долго, пока бык не рухнет от усталости, — Рубин пожал плечами.       Я говорил ему, что он выглядел счастливым. Может, он лишь старался подстроиться, а я купился. Видел только то, что хотел. Если бы я самоотверженно любил его, смог бы я распознать фальшь?       — Не могу я не волноваться. Он все еще мне друг, Стах.       — Ты все еще считаешь его другом после того, что он нам наговорил?       — Да. — Артемий отправил полную ложку супа в рот, пережевывая еду с усилием больше необходимого.       — Ты его знаешь меньше года, и за это время он не раз тебя оскорблял. И не раз заставлял усомниться в собственном рассудке.       — А меня ты знаешь всю жизнь. Однако именно он приложил руку к тому, чтобы очистить мое имя. И он продолжает его защищать. — Артемий грохнул ложку с тарелкой на стол. Все равно кусок в горло не лез.       — Не думал, что ты затаил на меня обиду, — спокойно продолжил Рубин без ноты раскаяния в голосе. Не удивительно, что он с Данковским постоянно бодался.       — Это не обида. Просто факт, что такое было. Он, как и мы, по-своему заслужил уважение. Данковский был человеком, превыше всего ценившим последовательность. — Артемий потер затылок.       — Люди меняются.       — Да, но не могу же я просто его оставить. Особенно после всего, что случилось.       — Может, тебе просто нравится ухаживать за травмированными людьми, пока они не исцелятся или окончательно не сломаются.       Артемий загреб свои волосы назад. Он бы оскорбился или разозлился, если бы слова Рубина не были так близки к правде. Артемий не мог не признать тот факт, что с радостью бросился бы в огонь, лишь бы помочь, но он никогда не задумывался, что возможно этот огонь был единственным, что согревало человека и поддерживало в нем жизнь.       — Спорить не стану. Но как по мне... за ним не сложно ухаживать. У него есть свои ошибки и пороки, но заботиться о нем не сложно. Можешь звать меня эгоистом, но я хочу, чтобы он остался... Хочу, чтобы ему стало лучше. Чтобы избавился от твари, которая пытается его сгубить, — нашел что ответить Артемий. Он все еще любил его. Артемию не хватало не страстности, а храбрости.       — Вопрос не в этом. Вопрос в том, что он сам обо всем этом думает? По-твоему он хочет того же?       — Он изничтожает себя. Не знаю. Но думаю, я — причина его несчастий.       — С чего бы?       — Потому что не хочу ему это позволять.       Артемий действительно не знал, как любить.