Часть 9
28 апреля 2025 г., 20:32
«Сделайте так, чтобы мне больше не пришлось за вами прибирать».
И слова, и злость, с которой они были брошены, никак не шли у Артемия из головы.
Он старался не задумываться о последствиях своих действий. Что сделано, то сделано. Артемий сожалел о том, чем обернулась та перестрелка, но, будь у него выбор, между жизнью Данковского и жизнями других он все равно предпочел бы первую. Примерно так же он относился ко всем своим поступкам во время Песчанки. Вы можете жалеть о последствиях, но жалеете ли вы о самом выборе? Артемий не жалел. Его мучила совесть лишь за то, что бросил перепуганного Даниила истекать кровью. Возможно, именно это Данковский хотел услышать. Хотел знать, что есть еще кто-то, страдавший от последствий собственного выбора, но вместо того, чтобы пойти навстречу, Артемий ответил честно и беспристрастно.
Мне жаль, что эта ноша легла на твои плечи. Артемий сказал это с жалостью и сочувствием о том, через что тот прошел. Но Бакалавру Даниилу Данковскому не нужны были ни жалость, ни сочувствие. Он нуждался в прощении. Прощении за то, что из доступных вариантов у него были лишь жестокие — и подлежащие исполнению. Прощении за то, что его сердце окаменело от боли и не могло испытывать сожаления. То, что Артемий говорил от всей души, Данковский воспринимал, как обвинение. Иначе и быть не могло — Бакалавр и сам осуждал себя, пока от эха собственных слов не заболит голова.
Ты сказал ему, что ноша для него слишком тяжела после того как ты сказал ему, что ты нашел бы другой выход. «Он всегда должен быть», — сказал ты. Ты, который считается «победившим» в чуме. Он же страдал перед тобой, умолял оставить раны, а ты лишь больше их разбередил.
Артемий вновь оставил его одного. Почему я ужасно подвожу его на каждом шагу? Зовешь его другом, а потом только и делаешь, что лопочешь чепуху, разрывающую его изнутри. Соответствуешь прозвищу, Потрошитель? Похоже, именно так ты и выражаешь любовь. Говоришь правильные вещи добрыми словами, чтобы люди разрывались ради тебя.
«Сделайте так, чтобы мне больше не пришлось за вами прибирать».
Данковский тогда был тем единственным, кто очистил его имя. «354 убиты, полагаю», — сказал он. Сколько из них умерли от его руки? Неужели Данковский…
Данковский знал, сколько. По крайней мере, примерно подсчитал общее количество жизней, которые Артемий погубил, и разделил это бремя. Бакалавру как можно скорее требовались образцы живых тканей, а Гаруспик был единственным человеком, который был способен их найти. В тот день, когда озвучил свою просьбу, Даниил Данковский уже знал, что его руки, как и руки Артемия, окажутся по локоть в крови. Это он убирал оставленные на улице выпотрошенные тела, записывал информацию, а после отдавал приказ сбросить в общую яму. Возможно, поэтому и не было никаких прямых доказательств, что Потрошителем был Бурах.
Артемий не знал. Мог только предполагать.
Сейчас, когда Песчанка больше не представляла угрозы, Потрошитель, тем не менее, продолжал свою деятельность. Как и Бакалавр Даниил Данковский. Бурах слышал, как среди перешептываний всплывали имена людей, что погорели на складах. Не часто, но с определенной периодичностью. Артемий прочел о них небольшую статью. У них не было семей — уже не было. Кто-то погиб во время чумы, кто-то был найден с вырезанными органами. Двое были братьями. Им было нечего терять, и они решили напасть на того, кто стал причиной их скорби. Согласно статье, они застрелили друг друга, а затем пострадали в результате обрушения склада. Незначительная стычка обернулась смертью шестерых человек. Вполне в духе Горхонска.
Единственной причиной, по которой Артемий вообще задумался об этих людях, была молодая женщина, пришедшая в клинику днем ранее. Артемий видел ее раньше в Каменном Дворе и думал, что вместо клиники она направится к Данковскому.
— О, я ходила к нему… Но вы разве не слышали? Бакалавр Данковский недавно приказал расстрелять людей, — то ли пять, то ли шесть, — за то, что медикаменты стащили! Нет уж, не хочу, чтобы он отвлекся от своих бумажек и пришел за мной.
***
— Так и знала, что найду тебя тут, — хрипловатый голос Лары прервал поток мыслей Артемия, когда она села рядом с ним. Наконец-то пришла весна, и хотя земля все еще не прогрелась, воздух уже не был таким стылым. Артемий покопался в мешке с сушеными травами и молодыми ростками, чтобы освободить немного места. День был пасмурный, но от того не менее красивый — облака расступались над городом, окрашивая его в теплый желтый. — Ты меня искала? — Не то чтобы. Такой мрачный в последнее время ходишь. Не искала, просто было любопытно. Лара подоткнула юбку под бедра, сидя с ним в комфортной тишине. Она не спрашивала, почему Артемий сидел тут один — понимала его чувства и нужду побыть в одиночестве, чтобы угомонить внутренних демонов и голос сомнения. Лара не вела себя, как Артемий — не ворочала нож в ране, пока не получит хоть какой-то ответ. А Артемию не хотелось ничего рассказывать. Он до сих пор не знал, какие вопросы ему нужно задавать, что уж говорить об ответах. — Как там школа? — Хорошо. Стах дал мне контакты для пожертвований провиантом, да и список со Столичными адресами, который ты дал, тоже пригодился. Еще Гриф хотел помочь, но я отказалась. Он же воспользуется любой ситуацией, чтобы как-нибудь вписаться. А Бакалавр сказал, что это пустая трата времени, едва поразмышляв. А жаль. Хотела попросить его провести пару уроков. Детям он нравится, но я думаю, это только потому что он ведется на их проказы. Артемий усмехнулся, но сердце все равно болезненно кольнуло на слова Данковского. Он нахмурился. Бакалавр никогда не был в восторге от обучения других, но он не был тем, кто не станет делиться знаниями. Спичке он никогда не отказывал и делился любой информацией, даже не для детских ушей. Возможно, как и в случае с Рубиным, столичный змей захотел куснуть и Лару тоже. — Ты сам-то как, Медведь? Как с войны вернулся. — Просто думаю о вещах, которые сделал… и не сделал тоже. — Могу утешить тебя только тем, что ты сделал все, что мог. И надеюсь, это то утешение, которое тебе нужно. Порыв ветерка прошелестел между ними. Лара прикрыла глаза, наслаждаясь его мягким прикосновением. Когда-то она сказала Артемию, что после чумы по-другому начинаешь понимать жизнь и ее простые радости. А Артемий думал, для всех ли чума закончилась. Артемий опустил взгляд к своим ногам. Штаны уже промокли ниже колена, ботинки поистрепались от долгой ходьбы по земле, из которой, словно вены, то тут, то там торчали жесткие корни, стремившимися зацепить что-нибудь. У Данковского в последнее время ботинки тоже поизносились. Артемий глухо выругался под нос и пятерней загреб волосы. Вот, еще одно, с чем он не смог помочь. — Скажи, Форель, тебе нравится степь? — спросил он. Она неспешно повернула голову. Прядки темных волос обрамляли шею и лицо. Она будто задумалась, может ли найти хоть одну причину любить подобные места. — Я живу рядом с ней. Думаю, я чувствую к ней то же, что и она ко мне. — Ох. — Почему спрашиваешь? — Лара склонилась вперед, заглядывая в его лицо, кончики ее волос почти коснулись ее коленей. — Если бы я спросил Рубина, как думаешь, что бы он ответил? Взгляд женщины устремился в направлении клиники. Она поджала губы и пожала плечами, будто ей не было никакой разницы. — Может, то же самое. Думаю, он предпочитает не думать о степи, покуда не идет дождь и земля не превращается в болото. Его это бесит. Не знаю, почему —если однажды нас вдруг начнет затягивать в эту топь, он переживет всех. — Она прыснула, а Артемий вежливо хмыкнул. Лара моргнула и слегка покачала головой. — Нельзя сказать, что она нам совсем не нравится. Просто степь никогда не меняется, в отличие от людей. Мне кажется, в ней даже есть что-то родное и уютное. — Так уж и не меняется? — Она что-то промычала в ответ на ремарку Артемия и выпрямила спину. — А Гриф? — Он бы скорее всего назвал степь скучной, но полезной. Там можно припрятать множество… нехороших вещиц. Артемий согласно кивнул — похоже, в этом они с Ларой сошлись во мнениях. Никто из них не описал бы степь как нечто загадочное, чарующее или хотя бы интересное. Может, потому, что они выросли в этих местах. — Я спрашиваю, потому что вспомнил укладское поверье. Что степь может звать к себе определенных людей и они принесут себя ей в жертву. — Да, помню. Может, это просто оправдание для тех, кто хотел покинуть этот мир. Или для тех, кто был достаточно глуп, чтобы поддаться стихии, — пробормотала она, протянув руку и коснувшись кончиков молодой травы. — Думаешь, это правда? — Нет. Но что-то в этом есть. Романтичное. Артемий не сдержал ухмылки. — Романтичное? А ты размякла, Форель. Лара игриво пихнула его в плечо. — Не так размякла, как твоя голова. Свою, при желании, я смогла бы продержать под водой. — Они оба улыбнулись воспоминаниям, которые вместе с недовольным Грифом унесут с собой в могилу. Гриф и Артемий теперь знали, что в реке не одна лишь рыба. — Так о чем ты говорила? — Артемий махнул рукой, мол, продолжай. — А? Ах… Если подумать, это поверье нагоняет тоски. — Мне все еще интересно. Лара тяжело вздохнула и подняла задумчивый взгляд к небу. — Предлагать себя так самоотверженно. Думать, что тебе больше некуда пойти — не то что бы ты сдаешься, но ты опускаешь руки. Твоя жертва, что даст потом урожай, не будет никем замечена — никто не узнает, что за травы проросли из твоего тела, но все будут знать, что для этого кто-то умер. Поэтому мне всегда казалось, что люди, которые туда уходят, верили, что совершают последний акт самопожертвования… Разве не таких людей тебе хотелось бы вокруг себя? — А тебе никогда не хотелось поддаться? — …Нет. Я слышала шепот зова, думаю, как и все после чумы. Но я чувствую, что в будущем меня что-то ждет, и пока что я должна остаться и узнать, что именно. А тебе, Медведь? — Нет. Никогда. Но я и не терял абсолютно все.***
В ту ночь Артемий толком не спал. Едва удавалось провалиться в дремоту, он видел Даниила, стоящего в степи. Гнилая твирь цвела в его горле и выползала изо рта. Он давился и смотрел умоляющими глазами, не в силах позвать на помощь. Руки в перчатках вцепились в горло, а затем одна опустилась к нижним ребрам. Твирь стала прорастать и между пальцами, пробивая путь наружу из живота. Даниил вдруг застыл, а затем вздрогнул всем телом. Кровь и твирь смешались в ту же темную массу, что исторгалась из его тела, сплетаясь в лучах рассветного солнца. Артемий наблюдал, как Данковский падает, и не мог ни сдвинуться, ни позвать его.***
— Эрдэм, ты там? — Артемий вновь постучал в дверь и перехватил корзину с провизией поближе к бедру. Внутри было не так уж и много — несколько овощей, мешок зерна, соленья, яйца да буханка хлеба. Артемий хотел еще захватить бальзам для перчаток Даниила, но тогда обман быстро бы раскрылся. Мужчина ждал под дверями уже какое-то время, но ему никто не ответил. Если Данковский не был дома, тогда стоило поискать в кабаке. Артемий надеялся, что Бакалавр все-таки был здесь. Он из любопытства положил руку на ручку двери и повернул. Она оказалась не заперта. Поговаривали, что Омут выглядел заброшенным. С тех пор, как Бакалавр вновь въехал сюда, дом понемногу становился более обжитым, но атмосфера в нем изменилась до неузнаваемости. Вокруг как будто бы стало больше пространства, каждая трещинка и изъян обнажались под стерильным белым светом. Все выглядело поблекшим: стены, деревянная поверхность мебели, даже потолок. Будто бы Бакалавр вооружился очистителем и тщательно пытался отскрести все, что могло бы напоминать о заброшенности жилища. Правда, теперь оно больше походило на больницу. — Данковский? — Артемий не осмелился переступить порог, опасаясь в очередной раз нарушить границы. Если Данковский его сейчас отошлет, он уйдет. В последний раз, когда Артемий решил самовольно войти, это подкосило доверие по отношению к нему. — Наверху, — прохрипел голос со стороны лестницы. Артемий направился туда, размышляя, с какой скоростью было бы нормально подойти, подавляя порыв побежать навстречу. — Надеюсь, что-то срочное, — Данковский покачнулся на стуле, пропуская пальцы сквозь волосы, и нахмурился, глядя на Артемия. Его рубашка была криво застегнута и мешком висела на его плечах. Только в свете Омута Артемий смог заметить, что Данковский похудел еще больше, щеки впали, придавая лицу еще более жуткий вид. Голова склонилась в сторону, к окну, будто шее было слишком тяжело ее держать. — И тебе здравствуй. Я лишь хотел… Я принес немного продуктов. Сходил тут в бакалею со старым списком, и слишком много… — Не нуждаюсь в благотворительности, — рыкнул Даниил, не столько злобно, сколько напряженно. — Я и Рубину с Ларкой предлагал, но они отказались. Можешь заплатить, если не хочешь чувствовать себя… Должным. И заодно я хотел извиниться за поведение Рубина. На самом деле Артемий просто не смог найти лучшего предлога, чтобы вновь увидеться с Данковским. Он не хотел, чтобы их последний разговор разрушил все, что было между ними. Артемий уже не знал, хочет ли он большего и почему он медлил: из-за поведения Данковского или по каким-то своим причинам. Но у него был повод побеспокоиться. Позаботиться. Темные глаза мужчины изучали его лицо. Пустота, наполнявшая их три дня назад, когда он приходил в клинику, никуда не делась. Однако Артемий заметил, что во взгляде примешалось сожаление. Данковский выглядел жалко, будто потерявшийся ребенок. — Хорошо. — Артемий изогнул бровь. Он думал, что Данковский сейчас упрется, плюнет ядом, но вопреки ожиданиям, его голос звучал… Поверженно. Данковский встал и покачнулся, будто его и без того небольшой вес нуждался в поддержке. Артемий поморщился, увидев, что лиловые следы синяков почти не оставили живого места на шее столичного врача. — Думаю, я должен ответить гостеприимством… Не желаете… — взгляд Данковского окинул комнату, он куснул губу и нерешительно взял со стола бутылку, — твирину? — Сейчас еще даже не полдень, — пробормотал Артемий. Данковский растерянно моргнул, нахмурился, бросил взгляд в окно, а затем — вновь на Артемия. — Постойте… Какой сегодня день? — Данковский, ты что, пьяный? — Артемий сделал шаг навстречу, а его собеседник отступил. Запах алкоголя был слабым, но различимым. — Не несите вздор. Нет. Это просто успокаивает тремор. Бутылка тряслась в пальцах Данковского, и он опустил руку на уровень талии. Вновь взглянув на Артемия, мужчина пятерней загреб волосы, погрузившись в раздумья и чувство вины. Когда Артемий хотел бросить на Данковского сочувствующий взгляд, его внимание невольно привлекла поверхность стола, и дыхание вмиг сбилось. Стол был завален документами, разными частями растений, стояло несколько пустых бутылок, наполненных то жидкостями, то таблетками. Это сильно отличалось от того педантичного порядка, к которому был склонен Даниил. Кое-где виднелся мелкий порошок. Артемий провел по нему пальцами и растер, ощутив текстуру, напоминавшую песок. Похоже, это была смесь из толченых таблеток и волокон растений. — Данковский, ты что с собой делаешь? — спросил Артемий. Он поднял бутылку, стараясь припомнить, какое из обезболивающих было желтоватым и с двумя полосками посередине. Он взял другую бутылку — здесь таблетки были круглыми и белыми, точно кость. Почему ничего не подписано? — Cura te ipsum. Исследовал их эффекты с… Много не принял. Но достаточно, чтобы… Маркировка на дне, кстати, — Данковский осторожно коснулся своего горла. — Послушайте, Бурах, я знаю, что делаю. Нет никакого смысла разговаривать обо мне. — А я думаю, смысл есть. — Нет. Все под контролем. Не нужно волноваться обо мне или… о чем-либо еще… Голос Данковского был слишком тих и безропотен. В нем не было обычного упрямства, лишь усталость и надежда, что на этом их разговор и закончится. Даже не ожидание — надежда. Бакалавр поставил бутылку твирина на пол рядом со столом и покачнулся, когда выпрямлялся. — Но потому я здесь. Говоришь, что прибираешь за мной, в то время как сам превращаешься в черт-те что. Ты что творишь? Бакалавр напрягся, когда Артемий ступил ближе, все еще держа бутылку с таблетками. Полагаясь на воспитание, которое, словно марионетку, вело его по жизни, Данковский одернул рубашку, игнорируя неверно застегнутые пуговицы, и прочистил горло. — То, что делал всегда — самое необходимое. Это не вашего ума дело, — холодно проговорил он, надеясь, что фразы, множество раз повторенные и потерявшие смысл, возымеют действие. Артемий закатил глаза, сильнее сжав бутыль в пальцах. — Никогда не думал, что я сам в праве решать? — огрызнулся он. Артемий не подозревал, насколько близко они стояли, пока Данковский вновь не сделал шаг назад, тяжело дыша и хмуря брови. Боится тебя, защищается. Отойди. Снова границы переступаешь… А разве переступаешь? Если это твое дело, которое ему приходится прибирать, разве ж ты не в праве знать? Все еще тебя боится. Ты же больше, сильнее, отчаяннее, а он своими глазами видел, на что ты способен. Конечно, боится. Чудовище. Артемий отступил, сделав следующий шаг в их странном танце. Он поставил бутылек с таблетками на стол и засунул руки в карманы. Данковский, казалось, все еще опасался его, но, когда Артемий неожиданно уступил, удивленно вздернул бровь. — Скажу по-другому: я целиком тебе доверяю, Данковский. Но пойми… Те люди, которых мы убили… Это и мое дело тоже. Что ты сказал Сабуровым? Начни с того, что относится к тебе самому, и понемногу переводи тему на него. Но не переступай черты. Не унижай, не оставляй его одного. Данковский проводил взглядом Артемия, когда тот направился к кровати. Пол поскрипывал под его весом. Постель была аккуратно заправлена, но вряд ли Данковский мог бы привести ее в такой порядок в своем-то состоянии. Артемий сел на кровать, стараясь сделаться как можно меньше. Данковский сжал челюсть. — Вы имеете в виду людей, которых я убил. Помните, на месте были найдены пули от моего револьвера. Так что не волнуйтесь. Мы с ними договорились и, что ж… — он отвел глаза в сторону, избегая взгляда Артемия, усмешка растянулась на его губах. — У них нет причин трогать вас, Рубина или детей. А что до меня — в городе я уже многим ненавистен. Слухом больше, слухом меньше — без разницы. Скажем так, я обнаружил: чтобы склонить кого-то к взаимовыгодным отношениям, не следует доказывать, кто ты есть. Следует лишь укрепить слухи. Но это не важно… Уже не важно. Взгляд Данковского опустился, будто притянутый силой гравитации, тень нависла над его головой. Он упал на скрипнувший стул, поверженный. Ему казалось, тяжесть мира, которую он нес слишком долго, свалилась с его плеч. Данковский прикрыл глаза и опустил голову на ладонь. Вот, еще одно признание. — Данковский… — Всего лишь пара одолжений. Я не в первый раз покупаю чью-то помощь. Пожалуй, это один из бонусов профессии врача. Я знаю, в чем нуждается каждый человек и в чем его слабость. Мольбы и секреты… Больницы вынуждают людей быть честными. Знали бы вы, что говорили люди во время чумы. Как они умоляли. Чем были готовы меняться. Мне приходилось договариваться, когда у меня не было ничего, кроме обещаний. Конечно, я уже не помню, какие из них я выполнил. И выполнил ли вообще. Данковский отнял руку от лица, на котором появилась ухмылка. Как и тогда, в кабинете, он словно абстрагировался от окружающей его реальности. Выдохнул словно машинально, покачал головой. Я вновь заставил твое сердце очерстветь. Ты же этого не хотел, это я твою руку направил. Черт возьми. — Катерину было проще убедить. Ей бы хотелось иметь врача на своей стороне. А с Александром пришлось полагаться на прежние симпатии и… Тактики ведения переговоров. Знаете, я все никак не определюсь, нравятся мне честные люди или нет, — Данковский посмотрел в глаза Артемию, и тот почувствовал, как волосы на затылке зашевелились, — но ради любимых они готовы склонить головы. У всех есть слабое место. Я всегда умел его находить, но никогда не умел этим воспользоваться. В этот раз — смог, слава богу. Быть бессердечной сволочью иногда помогает. Ни для кого не было секретом, что Катерина была зависима от морфия. Александр готов был сделать что угодно, лишь бы она была здоровой и держалась в стороне от этой гадости. Тиканье часов эхом проносилось по Омуту. Данковский продолжал смотреть на Артемия, ожидая какой-нибудь эмоции, на которую можно среагировать, чтобы и дальше притворяться человеком. Но Артемий закрыл лицо ладонями и склонился вперед, силясь осознать сказанное. Даниил Данковский был прославленным танатологом, стремившимся победить смерть. Найти способ продлить жизненный цикл человека. Он сошел с поезда, полный надежд на светлое будущее, не для себя — для человечества. Работа была его любовью и жизнью. А потом он приехал в Горхонск. Даниил Данковский был прославленным танатологом, стремившимся победить смерть. Его работа была смыслом его жизни, потому что больше в ней ничего не осталось. Теперь он сознательно очернил свое имя, запятнал репутацию, положил свою жалкую жизнь, чтобы скрыть чужие ошибки, о которых даже не будут жалеть. Теперь он использовал то, что когда-то служило меной, чтобы притупить боль, и пил, чтобы забыть обо всем остальном. Артемий думал, устал ли Данковский бороться со страшной правдой, позволив себе потонуть в ней с головой. Бурах издал дрожащий выдох, пытаясь избавиться от удушающего чувства вины. — …Мы тебя сломали, разве нет? Сломали тебя, — прохрипел Артемий. И ведь не скажешь по-другому. Всю надежду. Всю гордость. Все хорошее и счастливое, что было у Даниила, город забрал себе. Артемий забрал. Выпотрошил. Данковский покачал головой. — О, нет. Нет, мой дорогой коллега. — Артемий поднял взгляд и столкнулся со смягчившимися карими глазами, глядящами на него с жалостью. — Не льстите себе, я всегда был таким. Слишком слабым, чтобы вовремя остановиться… Артемий нахмурился, невольно вернув внимание к обезболивающим, твирину и документам на столе. — Ты зависимый? Данковский откинул голову, чтобы посмотреть, о чем говорил Артемий. — О, нет. Пока что нет… — он взглянул на свои трясущиеся руки и вздохнул. — По крайней мере, я так не думаю. Нет. Я всегда был жалок, знаешь. Dum spiro, spero. Ты бы поверил, если бы я сказал, что занимался тем же самым еще во времена расцвета Танатики? Ничего нового. Я всегда стремился делать то, что необходимо, не важно, какой ценой. Бакалавр вновь усмехнулся, отстукивая ногой ритм, напоминавший какую-то старую песенку. Артемий молча присел. — Завел много хороших друзей так. Взаимным обменом. У меня всегда был талант к переговорам. Был разум, который подталкивал двигаться вперед, но не было сердца, чтобы меня остановить. Здесь нет никакого баланса, Бурах… И никогда не было. Я всегда был, как вы выразились, «поломанным». Каково это — знать, что у меня никогда не было и не будет сердца? Бакалавр Даниил Данковский всегда ходил с гордо поднятой головой. Врач от бога, прославленный танатолог, он с ухмылочкой на лице ходил от человека к человеку, предлагая неизвестные таблетки без маркировки. Он беседовал с людьми, корчащимися в горячке, и в его темных глазах не было никаких эмоций. Они смотрели словно в пустоту, наблюдали, как больные ломались, как мучились, прежде чем воззвать к их разуму и предложить то, что способно облегчить их боль, взамен на услугу. Нет. Даниил постоянно жаловался Рубину и Артемию, если этикетки на лекарствах были криво приклеены. Пересчитывал таблетки в бутыльках, чтобы отслеживать, сколько осталось в запасе. Заранее за три дня напоминал Артемию о пациентах, чтобы успеть подготовить документы и медикаменты. Изучал новые методы лечения, которые были бы наиболее щадящими для тела больного. Улыбался глазами всякий раз, когда Артемий его благодарил. И от такой его преданности делу и добросовестности у Артемия расцветало тепло в груди. Данковский, по его словам, не ощущал ничего кроме холода. Артемий отвел взгляд и покачал головой. — Нет, у тебя есть сердце. Хорошее. Очень хорошее. Я его видел. Повисла тишина. Ответа не последовало. Артемий уставился на мужчину, сидящего на стуле. Глаза Артемия распахнулись на внезапный взгляд Данковского, полный враждебности. И вот он, Столичный Змей. Плечи Данковского мигом напряглись, и он вскочил со своего места. Голова закружилась от резкой смены положения, он немного отклонился назад, но продолжил смотреть на Артемия сверху вниз. — Вы так думаете лишь из-за собственной мягкосердечности. Вам слишком хочется верить, что доброта и любовь присущи каждому. Это не так. Я состою из практичности. Нужды многих перевешивают нужды нескольких, и к несчастью, мне приходится балансировать между обеими группами. Но я знаю свое место. Предлагаю и вам знать свое, — рыкнул Данковский. — Позволь мне помочь- — Мне не нужны ни ваша помощь, ни ваши подачки. Я уже говорил: хватит меня жалеть. Мне это не надо, и я этого не хочу, — огрызнулся он. Артемий медленно поднялся, в свою очередь нависая над более приземистым мужчиной. В этот раз Данковский не отступил, не сбежал, а продолжил стоять на своем. Артемий тяжело вздохнул. — Это не подачки, Данковский. И не жалость. Почему ты всех отталкиваешь? Меня, Рубина, Лару? Едва я начал думать, что мы начали… — Что мы начали что? — лицо Бакалавра резко приблизилось, и Артемий, словно увернувшись от укуса гадюки, шарахнулся назад, едва вновь не приземлившись на кровать. — Мы. Начали. Что? Обмениваться воспоминаниями? Знаниями? Любезностями? Ничто из этого не было искренним. Ничто. Нам всем приходится адаптироваться, чтобы жить… нет, чтобы выживать. И я пытался. Но не смог. Так что хватит этих издевок. Артемий вдруг припомнил разговор с Рубиным, пока Даниил пребывал в горячечном сне. Слова, которые Бакалавр выбрал, не могли быть простым совпадением. — Ты говорил с Рубиным? — Артемий тяжело сглотнул. Данковский посмотрел в ответ. — Не меняйте тему. Это не ваше дело. — Я сам решу, — взъярился Артемий. — Что он наговорил? Что-то в его вопросе заставило Данковского почувствовать, как жар разгорается где-то в животе. — Какое вам дело? Возможно, я не самый лучший лжец, но даже мне ясно, что вы сюда пришли с идиотской целью, какой бы она ни была. Что вы вообще здесь делаете? — Ладно. Я беспокоился, что у Рубина слишком тяжелая рука, а у тебя — слишком слабая черепушка. Беспокоился за тебя. — Артемий махнул в сторону стола. — И что, ты можешь меня в этом винить?! Данковский фыркнул и отвернулся, направляясь обратно к столу, каждый его шаг был громким и тяжелым. Плавным отточенным движением он склонился и подхватил бутылку твирина, которую ранее предлагал Артемию. Он взял со стола стакан и наполнил его кроваво-красной жидкостью, которая расплескалась через край из-за трясущихся рук. Артемий терпеливо ждал, скрестив руки на груди. — Вы идиот. Если вы еще не поняли, у всех в этом городе череп тверже моего. В этом есть смысл. Как и в том, что у меня самая толстая кожа. Чудный баланс, разве нет? — он покрутил бутылку в руке. — Я врач, Бурах, мне не нужна нянька. — Я все еще жду ответ, Данковский. Даниил обернулся к Артемию, с досадой поджал губы и помедлил, думая, как бы ему ответить на столь простой вопрос. Он опустил глаза к стакану и сделал глоток. Помолчал, все еще размышляя над подходящими словами. А затем вдруг опрокинул стакан в себя, залпом допивая остатки жидкости; синяки на его шее выглядели почти столь же кроваво-красными, как и цвет настойки. Лишь когда он откашлялся и прочистил горло, Данковский вновь открыл рот, чтобы заговорить. — Хорошо. Верите или нет, но он сказал худшее, что только мог придумать. Он сказал, что я здесь… с комфортом адаптируюсь, и он этому рад. Артемий моргнул. Эти слова радикально противоречили тому, что он слышал от Рубина на днях. Быть не может, чтобы он такое сказал. Артемий задумчиво потер подбородок, стараясь припомнить, разговаривал ли когда-то Стах в подобной манере с Данковским. На ум пришел случай, когда Даниил играл на пианино, а Рубин тогда о чем-то с ним разговаривал. Глаза Данковского тогда улыбались. Кажется, будто уже несколько лет прошло… — И это тебя оскорбило? Данковский выпрямился и гордо вскинул голову. — Да. — Почему? — А не должно было? Цирк начал принимать меня как своего. Идиоты радостно встречают нового собрата. Как это может не оскорблять? — Данковский прохрипел насмешливо и начал наливать второй стакан. — Данковский, ты же не можешь так в самом деле думать? — сердце Артемия защемило, а жар стремительно заполонил его тело. — Почему нет? — Потому что ты становился одним из нас! Я же видел. Ты был счастлив. Тот залпом выпил следующий стакан и закашлялся, когда сухой твирин обжег горло, а глаза невольно заслезились. Артемий воспользовался возможностью, чтобы подойти ближе. Данковский прижимал руку к груди, с присвистом вдыхая. Его раны уже должны были полностью зажить, но, похоже, воспаление все-таки было. От него не осталось бы и следа, если бы Даниил вернулся домой, начал нормально есть и хорошо спать. В кровати, а не в кресле. — С чего вы взяли? Вы видели то, что хотели видеть. Я пытался адаптироваться. Перекраивал себя, пока не понял, что это слишком тяжело. Артемий вспоминал, как приходил домой после визита в Уклад, дом наполняла негромкая музыка из граммофона, Мишка спала, с носом зарывшись в одеяло, а Данковский показывал Спичке схемы строения тела. Данковский неловко обсуждал с Ларой планы ее будущих уроков и протягивал аккуратно исписанные бумаги, о которых его никто не просил. С Рубиным они работали тихо, но слаженно, в повисшей между ними обоюдной тишине, вызывавшей у Артемия тепло на сердце. Иногда Даниил помогал Артемию собирать травы и с заинтересованным блеском в глазах слушал о степняцкой медицине. Каждый раз, когда Артемий показывал что-то новое, он склонялся все ближе и ближе… Воспоминания тяжким грузом лежали на сердце Артемия. Силы будто резко его покинули, тело стало тяжелым и неповоротливым. Данковский разочарованно отвернулся, чтобы не видеть его выражения лица. Артемий не знал, в ком из них двоих Данковский был разочарован больше. — Я же видел. Ты не пытался. Ты просто… был. — Плечи Данковского дрогнули. — Ты же не хочешь сказать, что вот такая судьба лучше? — прошептал Артемий, слегка поведя рукой в сторону исхудавшей фигуры, которая покачивалась на месте. — Тогда велите мне вернуться к поезду. Скажите, чтобы я бросился под колеса. Это единственный исход, который устроит всех. Ну же. Скажите. Очевидно, именно этого всем хочется. — В тоне его голоса было слышно отчаяние. Артемий прикрыл глаза. Прямо сейчас Данковскому нужен был друг. В конце концов, даже Столичного Змея убивал собственный яд. — Ты ведь знаешь, я бы никогда такое не сказал, — он ответил низким тихим голосом. — Трус, — прошипел Данковский. — У вас настолько мягкое сердце, что это отвратительно. Удивительно, как вы вообще смогли довести хоть что-то до конца. Руки у вас в крови, но никто не знает вашего настоящего лица… кроме меня. Я знаю… О, я-то знаю. Артемий оторопел, не понимая, была ли это угроза. У дотошного Данковского наверняка где-то был документик, в котором расписаны все преступления Потрошителя. Артемий прожигал взглядом другого мужчину, пока тот ухмылялся. У него было такое же выражение, когда Рубин поддался на провокации. Артемий втянул носом воздух, стараясь успокоить бешено колотящееся сердце. — Так значит, я «мягкосердечный трус» только потому, что не хочу велеть своему другу броситься под поезд? — О да. Это было бы даже милосердно. Для всех. — Ты сейчас просто жалок… — Данковский вздрогнул, как только слова сорвались с языка. Артемий побледнел. — Данковский, я не имел в виду- — Нет. Вы правы… Я вас понял, Бурах. Вы правы. Всегда правы. Вот, что он говорил себе все это время. Даже когда в него дважды стреляли, даже когда он лежал в бреду, Данковский не прекращал извиняться за свой жалкий вид. Даже умолял Артемия не оставлять его одного. И вот, снова. Из всех людей именно Артемий наступил на больную мозоль. — Я не хотел сказать- — Достаточно, Бурах. Прошу. Достаточно. Вы правы. Прошу прощения. Артемий сделал глубокий вдох и прошелся по комнате, чтобы немного разрядить напряжение, наполнившее атмосферу в комнате. Данковский вновь сел в кресло, вернувшись в ту же позу, в которой встретил Артемия. Его взгляд вновь опустел и обратился к окну. Энергия, огонь, жажда отстоять себя, переполнявшие его, снова потухли. Может, это побочное действие коктейля из медикаментов? Артемий бросил взгляд на стол. Сложно было представить, как могли повлиять таблетки, перемешанные с твирином. Мания. Безрассудство. Галлюцинации. Перепады настроения. Провалы в памяти. Бессонница. — На что смотришь? — спросил Артемий, хотя уже знал ответ и боялся его услышать. — На степь. Забавно. Раньше она казалась удивительной. — Степь-то? — Интересно, что же там… Возможно, очередное чудо? Вот Бакалавр Даниил Данковский стоит один, в степи, и вместе с сумерками в пригород приходит стужа. Артемий представил, как он дрожит. Или стоит среди трав, пустым взглядом смотря в небо, пока степь пожирает его тело. — Данковский. — Я сказал, что мне лишь интересно. Я не собираюсь туда уходить. — Но ведь ты уже был там? — Данковский вздрогнул. Его исцарапанная обувь. Промокшая одежда. Травы на столе. Аккуратно заправленная постель, на которую Артемий обратил внимание. Сколько раз ты уходил туда вместо сна? Вместо того, чтобы позаботиться о себе? Сколько часов ты бродил, погруженный в мысли и воспоминания о том, что сделал? — Она зовет меня. Все время, с тех пор, как был разрушен Многогранник. Вы бы отпустили меня? Кротость, с которой прозвучал голос Данковского, совсем ему не подходила. Что-то ломало его изнутри гораздо быстрее, чем Артемий успевал осознать. Он даже не мог предположить, что же так давит на Данковского, какая чума отравляет его мысли. Воспоминания, которыми Бакалавр поделился, были слишком тяжелы, чтобы нести их бремя в одиночку, но он так и не объяснил, что же спровоцировало возвращение к ним. Артемий подошел ближе, склонился, глядя на Данковского сверху вниз. С этого ракурса тот казался еще более уязвимым и измотанным. Артемий положил ладонь на колено Даниила, но тот отбросил его руку со стоном не отвращения, но стыда. — Данковский, что бы тебя ни тревожило, ты должен сказать мне. Ты сам на себя не похож. Что бы я ни натворил, что бы тебя к этому не привело — прости. Я хочу все исправить. Прошу, перестань ты глотать эти таблетки с твирином, хотя бы сейчас. Может, это в них все и дело. Позволь тебе помочь и исправить все, что я наделал. — Это не ваша вина. Вы не виноваты ни в чем из того, что случилось. — Хотя слова были тихими, едва ли громче, чем шепот, Артемий смог их различить. — Что? — Почему вы просто не оставите меня в покое? — Данковский ответил все так же тихо, жалобно, но уже более настойчиво. Артемий нахмурился. — Почему ты так упорно хочешь остаться один? Данковский отвел взгляд. — Такова моя природа. Все просто. Настолько все просто. Даниила больше не пожирало пламя. Артемий не знал, успел ли он толкнуть Данковского к пропасти, или же тот и без того балансировал на краю, готовый сорваться прежде, чем Артемий успеет поднять руку. Горький ком встал в горле. Правда раскрывалась прямо перед глазами. Даниил Данковский ломался. И ломался стремительно. Если уже не был сломан. Оставь то, что разбито, оставь прошлое и оставь меня в покое, однажды он сказал Артемию. Артемий вздохнул и бережно взял одну из рук Данковского, висевшую рядом со стулом. Даниил снова издал тот жалобный стон и попытался оттолкнуть Артемия, но тот не дал. В последний раз, когда он держал эту руку, потрескавшуюся и дрожащую от холода, он просил Данковского приходить к нему с любыми проблемами. Но тот никогда не приходил. Он провел большим пальцам по фалангам Данковского, сердце сладко и болезненно защемило, когда Даниил сдался и расслабил руку, осторожно сжимая пальцы вокруг ладони Артемия. Артемий ощущал его пульс: заполошный и сильный. — Пожалуйста… Хочешь переночевать у меня дома? Лишь одну ночь. Пока твирин и медикаменты не выведутся. Мне не нравится твое состояние, — мягко попросил Артемий. — Нет. Поверьте, мне оно тоже не нравится, но я откажусь. Не хочу, чтобы ваши дети меня таким видели. Артемий не стал спорить, лишь крепче сжал руку. — Даниил, я… Не знаю, может, я тебя здесь запер. Если тебе казалось, что тебе нужно остаться в городе, потому что я об этом попросил, то знай… это не так. Если это место тебя убивает, если я тебя убиваю, если тебе настолько больно и унизительно здесь находиться, то ты можешь уехать. Ты же это понимаешь? — Артемий вновь поднял взгляд на Данковского, который прикрывал рукой глаза то ли от смущения, то ли от стыда. — Ты всегда можешь уехать. Пусть не в Столицу, но в какое-то спокойное место. Понятия не имею, какое, но я помогу, чем смогу, лишь бы ты чувствовал себя в безопасности. Это все, что мне надо. Прости. Было слишком жестоко просить тебя остаться. Жестоко. Я лишь хочу, чтобы ты был в тепле и безопасности, особенно после всего, что ты для нас сделал… Если в этом городе так не получится, я найду для тебя другой. Данковский прерывисто выдохнул. — Благодарю, Бурах… Я подумаю об этом, — Данковский отнял руку от глаз. Они влажно поблескивали, словно стеклянные, но если виной тому были два стакана твирина и нескончаемый кашель, Артемий бы не удивился. Но он знал, что дело не в этом, и не мог определиться, к худу это или к добру. Слезы очищали душу, но в то же время значили, что внутри человека что-то надломилось. — Не спеши, эрдэм, — он тепло улыбнулся, однако на лице Данковского было прежнее мрачное выражение. Артемий похлопал его по руке и поднялся, чтобы медленно направиться к лестнице. Он знал, что его слова тоже в какой-то степени поломали Данковского, однако хотел верить, что это было необходимо, чтобы дать Даниилу понять: перед ним — друг, который хочет помочь. Сердце болезненно укололо. Он не хотел уходить. Не хотел оставлять Данковского наедине с собственными мыслями. — Постойте, пока вы не ушли. Я тут нашел кое-что у себя, — тихо проговорил Данковский. Артемий обернулся и увидел, что тонкая длинная рука, утопавшая в складках рукава рубашки, указывала на стол. Артемий подошел ближе. В хаотичном беспорядке на столе лежала парочка книг и разбросанные документы. Артемий не сразу понял, что Данковский имел в виду — в документах на вид не было ничего ценного. Но когда книги попались ему на глаза, его осенило. Он взял в руки справочник по этимологии. — Книга для Мишки? — Мое жалкое состояние не обозначает, что я могу лишить юную леди права на образование. Возможно, этого не так уж и много, но эта книга для нее. Там есть еще одна для Спички. Думаю, сможете ему объяснить, что к чему, если возникнут вопросы. Я оставил пометки в обеих книгах. Сердце Артемия сжалось, когда он перелистнул страницы. Данковский вместо обычного курсивного почерка оставлял все пометки печатными буквами, чтобы дети могли их прочесть. Это были небольшие кусочки информации или интересные факты. Кое-где было даже несколько заметок о том, как правильно произносить латинские слова. — Спасибо, эрдэм. Здесь много картинок, дети наверняка будут в восторге, — Артемий обернулся, и его сердце заболело. Заболела будто вся грудина. Глаза Даниила впервые за долгое время вновь улыбались. Артемий успел позабыть, как это выглядит. — Надеюсь, что так. Даже его голос звучал, как раньше: негромко, но твердо. Честно. Артемию мучительно сильно хотелось вернуть прежнего Даниила. Он задумчиво постучал книгами о ладонь. — Данковский, я не понимаю, почему ты говоришь такие вещи: то ли Рубин тебя приложил слишком сильно, то ли еще почему. Но… В клинике тебя не хватает. Мы всегда будем тебе рады. Рубин, конечно, будет тебя стороной обходить какое-то время, но мы оба считаем, что городу твое появление пошло на пользу. Я знаю, что люди тут… не очень к тебе дружелюбны. Но они привыкнут, я уверен. Городу гораздо лучше с тобой, чем без тебя. Улыбавшиеся глаза Даниила казались еще влажнее. Он кивнул и опустил взгляд, делая еще несколько кивков. Выглядело так, будто тяжкий груз, который болезненно сдавливал его сердце, наконец осел глубоко внутри. — Спасибо, Бурах. Я устал. Мне нужно… о многом подумать. — Да, понимаю. Тогда я пойду. — Боль, вызванная то ли беспокойством, то ли облегчением, прошла по костям и собралась в животе. — Конечно. И позвольте одну просьбу, — слабый голос Даниила эхом разнесся по Омуту. — Что такое? — Пожалуйста… Больше не приходите. Ради меня и себя самого.
