Relith

Странность №7

Они разговаривают. Диалог не то чтобы не удаётся, но самому Кевину становится неприятным большое количество людей, которые ожидают от него какой-то семейной реакции, а не едва-заметного узнавания, стыда и острой неловкости. Родители ждут извинений и рады его видеть, пусть он и не признаёт их своими родителями. Это родители Стивена Эмилиано Гонзалеса, а не его, и ждут они своего сына, а не их точную обманчивую копию, обладающую его памятью. Генри поддерживает, находясь близко, но недостаточно, чтобы создавать вопросы, а затем поддерживает версию Кевина, соглашаясь с каждым словом. Стивен приехал на работу, залез в старый комплекс, случайно упал, ударился и потерял память. Напрочь. Не расколол себе череп и был абсорбирован инопланетным биологическим оружием, создавшим из полученного материала себе основную часть, нет. Просто упал, ударился и потерял память, а потом был найден сотрудниками Relith, где не смог ничего вспомнить ни о себе, ни о своей семье, ни о своей жизни. Родители — милая пожилая пара с горящими от радости из-за живого сына — принимали это и надеялись, что однажды Кевин — Стиви — вспомнит всё, и всё будет хорошо. Они не могли сказать, что хорошо не будет. Амнезия проходит. За пару часов, максимум месяцев, но всегда проходит, и люди вспоминают то, что забыли. Семью, любимых, свою жизнь, в конце концов. Кевин же память не терял, это были не его воспоминания, а воспоминания того, из кого он по факту появился, как и десяток других воспоминаний, которые ему не принадлежали. Он поглощал головной мозг и получал человеческую память. Поэтому он мог всё, начиная от готовки и заканчивая взломом компьютеров. — Мы тебя всё равно любим, bebé, — мать Стивена — mi querida mamá, — миссис Гонзалес, улыбалась, стирая выступившие на глазах слёзы, но была рада. Знать, что её сын не умер, а просто... потерялся. И вот, теперь нашёлся. — Самое главное, что ты жив. Всё остальное починится, — она что-то вспоминает, тихо охая. — Ты ведь не помнишь Клариссу? — Нет, — масса внутри ворошится в памяти, выдёргивая смазанные образы, дрожащие словами на кончике языка. Точно нет. — Твоя девушка, — подсказывает крутящаяся рядом Лаура. — Она тебя ждала и... Мы пригласили её в гости, когда узнали, что ты приедешь, — Кевин ловит взгляд серых глаз, в которых загорается огонёк грусти, отдающий болью в груди. Им не нужна никакая девушка, только Генри. Их милый Генри, у которого дрожали пальцы на рукояти пистолета и который смотрел на них глазами полными ужаса, только теперь вместо них не высшая степень страха, а любовь, желание и привязанность. — Поговоришь с ней? — трель дверного звонка призывает внимание девушки — младшей сестры Стивена, — которая возвращается через пару минут в компании. — Клэри, Стивен, — Лаура чуть подталкивает пришедшую, которая застывает в шоке. Тёмные вьющиеся волосы, голубые глаза и смуглая кожа — память подкидывает воспоминания в парке, тёплые улыбки и аккуратные поцелуи, которые ощущением режут по коже. Им не нравится. Их мысли девушка не слышит, подрываясь с места и обнимая Кевина, чтобы затем поцеловать его, обняв ладонями за затылок. Кевин замирает, пытаясь успокоить вставшую на дыбы плоть внутри, готовую растерзать за подобное, а затем отталкивает от себя Клариссу, стирая бежевую помаду с губ и кидая взгляд на Генри. Тот смотрит в пол, и делает шаг назад, стремясь уйти. Их, наше, держать рядом, любить, не пускать — Кевин целиком согласен, и отходит от Клариссы, беря Генри за запястье, притягивая к себе и целуя с удовольствием. Мягко и нежно, высказывая немое признание в любви. У Стивена, может, и была девушка, но вот Кевину никто другой, кроме его человека, не нужен. — Прости, — шепчет Кевин в чужие губы, заканчивая поцелуй с тихим послевкусием короткого прикосновения. — Я... — он поворачивается к родителям и девушкам. — Некоторые вещи поменялись за это время. — Но ты никогда не показывал интереса к парням, — тихо произносит мистер Гонзалес. В его глазах Кевин замечает искру недовольства, заставляющую встать перед Генри в защитном жесте. — Мы всегда думали, что ты по девушкам. — Так, может, и было, пока я не встретил его, — он растягивает губы в улыбке. Кевин следовал за Генри как утёнок, только-только появившийся и уже столкнувшийся с агрессией и чужим страхом, а Генри нет, не злился, не стрелял, не боялся его так, чтобы кричать. Единственная звезда, ведущая его наружу, в окружении пугающего месива лабораторий Фонда. — И я люблю Генри. Кларисса уходит, цокая каблуками и хлопая дверью, оскорблённая. Никто её не удерживает, по большей части стараясь переварить факт подобного откровения. — Генри, значит? — первой в себя приходит мать, слабо улыбающаяся. До этого момента они едва ли смотрели на стоящую позади Кевина фигуру, приковав всё внимание на нём, но теперь заметили. — Прости и спасибо. Генри смущённо пожимает плечами, обхватив себя за локоть. Кевин протягивает ему руку, предлагая подойти ближе, и только это помогает, как и тихое урчание на запястье, будто говорящее, что всё хорошо и они в безопасности, никто их не обидит. Даже если кто-то и посмеет, то Кевин защитит, несмотря ни на что. И если придётся столкнуться с огнём, пулями или взрывчаткой, то он готов на всё, чтобы защитить своего человека. — Генри Мур, — знакомится он, пожимает протянутые руки, и стыдливо пытается зацепиться памятью за произнесённые имена. У главы семьи оно оказывает по-испански длинным, и едва ли Генри его запоминает, сокращая для себя до простого Диего. — Я... — Кевин осторожно упирается лбом в чужое плечо, поддерживая тёплым касанием поясницы через ткань. — Я парень вашего сына. — Нам с мужем нужно будет привыкнуть, но мы не против, — женщина, Саманта Гонзалес, гладит ладонь мужа, улыбаясь. То, что их сын нашёл себе парня не такая большая трагедия, не после семи лет пропажи. — Жаль только, что ваших внуков мы не увидим, — они смеются, и Кевин не удерживается от улыбки. Может, всё не так плохо. Он может к этому привыкнуть. К семье, к родителям и сестре, к их небольшому коттеджу в Шайенне. Только... — Мам, пап, — слова колят горло, как ангина. Непривычно. — Могу я... Мне нужно кое-что у вас попросить. Можете посчитать это просьбой больного на голову, но... Можете... Можете ли вы меня звать Кевин? — Если тебе это нужно, то конечно, — сразу же соглашается миссис Гонзалес. — Главное побудь с нами чуть подольше и не забывай нас, номера мы тебе напишем. Эти года были ужасны, и мы не хотим, чтобы ты вновь попал в беду, а мы даже не смогли бы об этом узнать. А теперь ты... Было бы неплохо узнать, как проходила твоя жизнь без памяти. Иглы, боль, яркий свет, врачи, страх, незнание, что с ними будет, нужда соединиться... Семь лет проходили плохо, но они что-нибудь придумают. Обязательно. Может быть однажды, когда-нибудь потом, он признается им в том, кто он такой. Пока он не может этого сделать, не разбив чужие сердца насмерть, но и потом... Плевать, не важно. Если придётся строить фундамент отношений на несерьёзной лжи, то он готов. Зато у него будет счастливая семья, приемлющая Генри и ориентацию своего "сына". Они справятся.

Странность №8

Они с Генри возвращаются домой, когда точно становится понятно, что Relith ничего не заметили. Новости о том, что парализованная женщина каким-то чудом излечилась разлетелась и забылась. Кто-то списывал это на проявление Бога, инопланетян или чудо-медицину, так что правду никто не искал, а значит не искал и того, кто мог оказаться этой правдой. Ударная группа Relith Science не постучалась к дверь к миссис Мур, не заявилась на пороге квартиры в Окленде и по всей видимости даже не планировала это делать, что радовало. Ещё больше Кевина радовала свобода плоти, с треском и хрустом выползающей на спине из разорванной вдоль всего позвоночника от выпирающей косточки на шее и до копчика щели. Ощущение дополнительного веса на спине и так нужных временами конечностях радовало почти также, как свобода от тесной одежды. Они могли создать любую одежду, любого покрова и состава, но Генри всё равно вынуждал носить нормальную одежду, которую порой приходилось выкидывать без возможности зашить. Одежда мешалась, даже несмотря на специальные разрезы на спине, которые Кевин сам кропотливо делал, обшивая ткань по краям, чтобы разрез не расползался дальше. — Я тоже по вам скучал, — смеётся Генри, когда щупы оплетают его всего, урча и вибрируя. Одно из них привычно обхватывает подставленную шею, выбивая тихое «ох», отдающее пульсацией где-то внутри. Со всеми этими страхами и перелётами Кевин почти забыл о том, что может делать такое с Генри: касаться плотью к мягкой коже, трогать везде, где хочет и как хочет, лишь бы самому Генри было хорошо до искр перед глазами. И они знают, как ему нравится: жесткой хваткой вокруг шеи и ритмичными толчками в горячее горло, до влажных хлюпов и тихих стонов, полных мольбы. Масса внутри волнительно подрагивает, выдавая вполне разумную реакцию человеческого тела, пульсирующую лёгкой болью между ног. — Кевин? — Генри зовёт его, но наталкивается на дёргающего в стыде и сводящего ноги. Взгляд опускается ниже, натыкаясь на выпуклость на тёмных джинсах. — Ох, — он ухмыляется, облизывая губы и тяжело сглатывая — Кевин внимательно следит, как под тонкой кожицей двигается кадык. — Я... Я могу тебе с этим помочь, — не вопрос — предложение. Предложение, от которого узел в животе завязывается сильнее, оплетаемый щупами. — Я не хочу давить, — говорит Кевин, вызывая тихий смешок. — Я этого хочу. Мы хотим, — плоть отзывчиво урчит, подтягивая Генри и опуская его на колени, позволяя ему делать всё, что он посчитает нужным. — Тем более ты мой парень в очень... трудной ситуации, — Генри аккуратно расстёгивает молнию и пуговицу, приспуская джинсы вместе с нижним бельём, обнажая полностью вставший член, блестящий каплей естественной смазки. Кевин сжимает чужие волосы в ладони, едва ощущает горячий язык на чувствительной кожице, слизывающий предэякулят и ласкающий устье. Генри вновь облизывает губы, обхватывая ими головку, пропуская её за щеку, посасывая. — Mierda, — шипит Кевин, слабо двигая бёдрами навстречу влажному рту. Генри понимает это как намёк, раскрывая рот сильнее и пропуская член дальше, лаская языком ствол, уделяя внимание венке, пульсирующей и сдвигающейся к каждому нежному касанию. — Скажи это ещё раз, — просит Генри, на секунду выпустив член изо рта, пытаясь отдышаться. Кружащие вокруг него щупальца, ласкающие под футболкой живот и грудь, сбивали и так сбитый ритм вдохов и выдохов, толкаясь ему в ладони, но не в щёки. Части внутри понимали, что это тёплое и мягкое место заняла главная часть, и спорить бесполезно. — Что? — Испанский, — поясняет он, укладывая член на язык, придерживая его и позволяя чувствительной головке остро-приятно пройтись по нёбу. Пара пробных движений головой, под тихие стоны, и Генри заглатывает член по основание, упираясь носом в лобок, сглатывая смесь слюны и смазки. Кевин отвечает ему откровенным скулежом и щелканьем пастей щупалец, рычащих на нехватку чужого внимания. Генри стонет тоже, когда один из щупов обхватывает его за шею, сжимая до лёгкого ощущения нехватки кислорода. — Te amo, — хрипит Кевин, ритмично толкаясь в расслабленное горло, мягко перебирая тёмные пряди за чужом затылке, лаская кожу. Это ощущается иначе, чем тогда, когда Генри ласкал так — минет, это называется минет — щупальце. Гораздо лучше, мягче и уже, настолько, что не хочется останавливаться ни на секунду, только двигаться в обхватывающие ствол губы и ласкающий головку язык, не отрывая глаза от мутного взгляда Генри, полного наслаждения, несмотря на позу и его собственные действия. Ему хорошо, как и им. Хорошо до дрожи в коленях, которые наверняка бы подвели, если бы не плоть, усиливающая каркас мышц. — Mi vida. Генри подрагивает, стонет, посылая вибрации по члену, и прижимает ладонь к собственному животу, натыкаясь на преграду в виде щупалец, обхватывающих его за запястье и не позволяющих трогать дальше. Дальше щупы сами разбираются с одеждой, обхватывая его собственный влажный член кольцом, медленно проводя от основания до головки, вталкивая тонким кончиком смазку обратно в уретру, вызывая мурашки по всему телу. Память тела услужливо подкидывает ощущение тонкой иглы в члене, вжимающейся в простату и вызывающей ненормально-шикарные ощущения. — C-Cariño, — Кевин задыхается, чувствуя, как подрагивают его бёдра и как сильно давит узел внутри, несуществующий нигде, как знает плоть. — Я с-сейч—! М-м..! — он толкается в последний раз, чувствуя как давление в животе ослабляется, и стонет, прикрыв глаза, чтобы увидеть белую вспышку под веками и ощутить покалывающее тепло. Когда он открывает глаза, его взгляду предстаёт довольный запыхавшийся Генри, показывающий испачканный в сперме розовый язык. Его собственный мягкий член покоится в объятиях доведшего его до разрядки щупальца, поймавшего всю сперму, чтобы не запачкать одежду. Щупальца поднимают Генри с пола, вжимая в тело главной части, позволяя страстно поцеловать их человека. Тот в ответ мычит в чужие губы, царапая короткими ногтями чужие плечи. — Я же только что— Чужое смущение с лёгким налётом омерзения Кевин слизывает, ощущая нейтральный привкус собственной спермы. Их это не беспокоит, это тоже их часть, генетический материал, который совершенно бесполезен для создания потомства. Это могло бы его волновать, но не волнует. Им не нужно потомство, оно требует самку — возможно их вида, но этого они не знают, — а самки им не интересны. — Меня это не беспокоит, cariño, — отвечает Кевин. — Оу, — Генри ухмыляется. — Дорогой, да? — Знаешь испанский? — На базовом уровне. Ну, знаешь, hola, adiós, te amo, — пожимает плечами Генри, привставая на цыпочки и обнимая Кевина за шею. — Yo también te amo, ковбой.

Странность №9

Генри подскакивает на кровати, хватаясь за грудь и сжимая футболку поверх трясущегося в груди сердца, пытаясь отдышаться несмотря на перебивающие дыхание всхлипы, рвущиеся из горла. Кошмары о прошлом посещали его достаточно редко, но каждый раз ощущался как первый: вымазанные красным некогда светлые коридоры, разбитые лампы и порушенная мебель в окружении огромных луж с кусочками того, что когда-то было людьми и гортанное рычание где-то из глубины новоявленной темноты. Каждый раз он пытался сбежать, и каждый раз монстр — огромная тварь — нагонял его, хватая щупальцами и ломая ему рёбра с садистским промедлением, наслаждаясь его криками и мольбами прекратить. Прекращалось всё тогда, когда сердечная мышца не выдерживала давления сломанных костей и лопала, давая ему пару секунд на то, чтобы увидеть удовольствие в горящих зелёных глазах. — Генри? — раздаётся как сквозь воду, и Генри чувствует, что не может дышать. Каждый вдох оказывается бесполезным и он глотает воздух как выброшенная на сушу рыба, хватаясь за горло, царапая кожу ногтями в попытке пустить кислород в лёгкие. Перед глазами двигается какая-то фигура, но забитый паникой мозг не способен её идентифицировать, и Генри попросту дёргается назад, вжимаясь спиной в спинку кровати и подтянув к себе дрожащие колени. Он не умирает. Теариму ен но. Врач говорил отвлечься, повторить пугающую его мысль десять раз наоборот, до тех пор, пока мозг не перестроится на другую задачу. Таблетки помогли бы лучше, но он не в состоянии их проглотить без рефлекторного выплёвывания. Боль на шее слабо отвлекает, вынуждая вцепиться в отражённую мысль. Он не умирает, теариму ен но. Ещё восемь. Первый нормальный вдох заставляет его закашляться, смахнув непрошенные слёзы. — ...Всё хорошо, слышишь меня? Генри слабо давит на кадык, сглатывая и хлюпая носом: — П-По мед-л...еннее пож...алуйста, — мягкое прикосновение к щекам вынуждает поднять голову. Кевин смотрит на него обеспокоенно, его глаза в полумраке спальне светятся слабым зелёным, и Кевин закрывает глаза, едва замечает нарастающую панику Генри. — Мне жаль, — шепчет он. Кевин единственная причина ночных кошмаров и панических атак, которые никуда не делись даже спустя всё это время. Генри не боится самого Кевина, но того, чем он был. Монстром, который пусть и обладал человеческим интеллектом, но не человечностью и хоть какими-то нормами морали. Он не убил Генри, но других разорвал и абсорбировал. — Принести воды? Генри слабо кивает, ощущая, как матрац приподнимается, потеряв вес. Ниточка на запястье молчит, мягко пульсируя под ритм нормально бьющегося сердца, вынуждая сердце Генри биться в такт. Всё хорошо, он не умрёт, не умирает, он выбрался. Всё хорошо. Всё... Он всхлипывает, кусая губы и утыкаясь лицом с сложенные ладони. Не хорошо. Он успокаивает себя враньём. В те несколько суток погибло почти тысяча человек, а остальные были либо покалечены физически, либо морально. И Генри один из них. Один из тех, кому повезло выжить, чтобы оказаться в вечном Аду воспоминаний о том, как биологическое оружие вырвалось из зоны содержания и уничтожило всё. Кевин осторожно ставит стакан с водой на тумбу, привлекая внимание. — Если... Если тебе нужно, мы можем уйти, — масса внутри стонет, соглашаясь, пусть это и приносит боль. — Мы не хотим быть причиной твоего страха, — Кевин не говорит, что причиной страха умереть от сломанных рёбер, Генри это и так знает. Несмотря на прощение, это всё ещё ранит Кевина — паника, которая едва не довела его до самой страшной ошибки в его жизни. — Нет. — Нет? Генри, тебе снятся кошмары. Из-за меня. У тебя происходят панические атаки. Из-за меня. Твоя жизнь— — Моя жизнь стала лучше, — перебивает его Генри. — Что у меня было? Работа на Фонд, который непонятно что делал? Мама, прикованная к коляске, которой я ничем не мог помочь, пусть и хотел? Моя жизнь была обычной. Скучной и ничтожной. Работа, дом, работа — и ничего, кроме редких звонков матери. Да, мне страшно, мне снятся кошмары и у меня случаются панические атаки, но ты едва ли в этом виноват. На твоём месте мог быть кто угодно. Ты... т-ты сделал мою жизнь лучше. Она перестала быть такой обычной. Ты вылечил мою маму, в конце концов. Я... — Генри делает судорожный вздох, чувствуя, как вновь подступают слёзы. — Я-Я... — Cariño... — Ты мне нужен, — выдыхает он. — И я не хочу, чтобы ты уходил. Чтобы вы уходили. Останьтесь. Со мной. Кевин опускает голову. Щупальца с треском вылезают из спины, зависая перед Генри, раскрыв пасти и пялясь разноразмерными глазами. Масса мягко урчит, трогая чужие щёки, облапывая скулы и стирая засохшую соль в уголках глаз, нежно поглаживая кожу и малозаметные морщинки. Они оружие, биомасса, которую непонятно кто и зачем создал и которая способна на многое, начиная с убийства и заканчивая полной разрухой, но они организм. Живой, чувствующий, нуждающийся в базовых потребностях, разбавляемых человеческой нуждой. Им нужны еда, сон, вода, убежище и любовь. Убийства их не интересуют. Никогда не интересовали. — Я... Мы... Нам... Мы боимся навредить тебе. Как тогда. Боимся, что однажды в приступе паники свернём тебе шею или раздавим, или разорвём, или— Генри притягивает его к себе резким движением, коротко оцарапав шею ногтями, и целует. Отчаянно и голодно, с привкусом слёз на губах. Кевин отвечает ему с замиранием сердца, мягко обнимая за талию щупальцами. Их Генри, их партнёр, su alma y corazón, тот, без кого они не могут жить. Всё то время их тянуло желание найти маленького человека, который на самом деле сильный духом, пусть и кажется таким хрупким. В хаосе и разрухе был только он. Они не имеют права его потерять. Ниточка на левом запястье согласно оплетает ладонь целиком, впиваясь в тонкую кожу до боли, заставив Генри зашипеть от дискомфорта и осмотреть раненую по ощущениям конечность. Рука ниже локтя пульсирует двигающимися венами, отращивая на кончиках пальцев крупные когти. Шок и паника заставляют хватать кислород ртом, встряхивая ладонью в попытке избавиться от этого. — Тихо, тихо, — просит Кевин, ловя Генри под локоть, осматривая расползшуюся плоть. — Как она давно у тебя? — С... первых недель нашего знакомства? Кевин хватает заметную ниточку ногтями, получая в ответ гневный рык и усиленную хватку на человеческом запястье. Пара секунд, короткий вскрик боли, и ниточка целиком растворяется на коже, не оставляя на себя даже намёк. Намёк обозначается крепкой когтистой хваткой, когда к ладони протягивается щупальце, которое левая ладонь сжимает в предупреждении. — Ч-Что? Какого? — Генри дёргает ладонью, разжимая пальцы. Никаких посторонних ощущений, но... Он по очереди двигает пальцами, соприкасается ими друг с другом, но ничего. Кевин на пробу отращивает на щупе маленькое острое копьё, тыча им в ладонь. Остриё утыкается в кожу, нарастившую пару слоёв прочной брони, что вызывает у него нервный смешок. — Всё хорошо, — успокаивает Кевин. — Она... Абсорбировалась. — Что? — Она адаптировалась под твою ДНК и была поглощена. Но она всё ещё часть меня, просто... — он пожимает плечами. — Теперь ты можешь немного того, что могу я. — Отращивать щупальца? Ломать деревянные преграды? — Не настолько много, слишком мало моей массы, — Кевин поднимает ладонь, покрывая её кератином на подобии латной перчатки. — Попробуй сам это повторить, — Генри неуверенно протягивает ладонь в ответ, соприкасаясь с чужой. Кожа на левой ладони идёт волнами, копируя естественную броню. — Вот так, — кивает Кевин, сплетая пальцы. — Чувствуешь? Генри кивает. — Думаю, теперь я могу меньше переживать о том, что случайно тебе наврежу. — Почему? — Генри пытается понять и по возможности принять то, что ниточка плоти на его запястье больше не ниточка и больше не на запястье. Это не то чтобы пугает, просто оказывается слишком неожиданным. Он привык к тёплой пульсации на запястье, которую он мог потрогать и получить мягкий поддерживающий укус за подушечку пальца. — Потому что теперь ты можешь оторвать мне щупальце и не одно, — Кевин осторожно проводит по запястью, ощущая знакомое урчание. Под его ладонью возникает знакомая красная нить, отхватывающая косточки и показывающая зубастую пасть. Кусочек биомассы встроился в мышечную и костную ткань, не задев нервы. Если нужно, то ладонь Генри спокойно может сминать металл и рвать плоть по желанию хозяина или в случае нужды для его защиты. Но Генри это лучше не говорить, чтобы не пугать ещё больше. Даже сам Кевин несколько напуган такому открытию. Возможно, следовало обратить внимание на то, что кусочек плоти обладает слабым интеллектом и спокойно живёт отдельно от биомассы, но уже поздно. — Это... Я... — Всё хорошо. Если тебе будет очень больно или неприятно, то я могу вырвать её. — И уничтожить? — Да. — Тогда не надо, — Генри обхватывает руку чуть выше запястья. Ниточка мягко урчит, ощущая его беспокойство. — Я привык к ней. Привыкну и к... этому. — Уверен? — Генри кивает. Уверен. Немного, конечно, нет, это его пугает, но он привыкнет. Привык же к тому, что в его квартире живёт биооружие с множеством щупалец, которые едят собачий корм, значит и к тому, что его рука стала чуть больше, чем просто рука, он тоже сможет приноровиться. — Хорошо. — А теперь поцелуй меня ещё раз, — просит он.