El triunfo de la Muerte

      Андрей сначала пропадает: минут за двадцать до концерта исчезает и возвращается через пятнадцать, а потом, кое-как отыграв (или — отпев), снова съёбывает так быстро, что Федя не успевает остановить его. Внутри как обычно терзает беспокойство, разъедает буквально, хотя Андрей делает так далеко не первый, не второй и даже не в пятый раз — всё равно странная тревога не даёт покоя: вдруг в этот раз Андрей не вернётся?       Постконцертная суматоха отвлекает. Федя ищет по гримёрке свои вещи — натыкается на вещи Андрея, но тоже их берет с собой (на всякий случай).       Они с Владом делят оплату за такси, потому что пешком до отеля — как пройтись по Голгофе.       Фёдор старается не думать о том, что обычно в это время Андрей уже находится, чутка поднабравший где-то, но живой, хотя наполовину, и тогда Федя берет на себя ответственность: помогает Андрею усесться в такси, извиняется за него, гладит по волосам, чтобы не так плохо было. Без этого даже как-то непривычно.       — Ты с ним только поосторожней, — туманно просит Влад, когда им уже пора расходиться по номерам.       Федя пожимает губы, но ничего не говорит: едва ли Влад однажды поймёт.       Нужная дверь, ключи, дада, щёлк и…       Андрей лежит на тесной кровати (приходилось снимать самые дешёвые отели; единственное требование — отдельный душ в номере, а уж какая попадётся койка не роляет), бессмысленно уперевшись взглядом в потолок. Федя сбрасывает у двери верхнюю одежду, даже не запаривается с тем, чтобы повесить хоть куда-то, и подходит к Андрею.       Вокруг так тихо — аж до звона: странный оксюморон. В этой тишине Федя слышит только то, как что-то надламывается внутри: у него и у Андрея — тоже.       В каком-то совершенно неожиданном порыве опускается на колени перед кроватью и берет в свои ладони руку Андрея; картина эпохи Возрождения — что-то из библейских мотивов, будто грешник молит об индульгенции, но не той покупной дряни, а духовной — настоящей. Федя — последний, кто подходит на роль грешника, но почему-то ему хочется раскаяться, чтобы выдохнуть и отпустить.       — Я люблю тебя, — признается он шёпотом, потому что такое вслух не озвучивают. Нежно гладит острые костяшки, опуская глаза, пока Андрей продолжает молчаливо смотреть в потолок: может, его кроет. — Не уходи никуда.       — Я и не ухожу. Это ты постоянно от меня куда-то деваешься, — отвечает Андрей, и голос его вдруг такой трезвый, осознанный и чёткий, что Федя сомневается: а пил ли он сегодня вообще? — Я делаю шаг к тебе, ты — два от меня. Вот так.       Федя молчит — потому что правда. Андрей всегда первый, всегда главный: первый обнимает, первый целует, первый признаётся в чувствах — вообще любых, и только сегодня Федя, ощутив где-то пониже рёбер ноющий страх и непривычную тоску, понял, что ему не хочется терять то немногое, что было между ними.       — Ну ладно, — тихо отмахивается Андрей и вдруг убирает свою руку, чтобы отодвинуться ближе к стене, освобождая место, — неважно. Ляжешь со мной?       Во рту сухо, но и пить не хочется.       Федя с трудом поднимается с колен и ложится на незастеленную (бельё должно быть где-то в шкафах, но так похуй) кровать; лежать так совсем неудобно, так что Андрей начинает ворочаться — и в итоге он налегает на Фёдора примерно половиной своего веса: укладывается головой на грудную клетку, закидывает ногу, рукой перебирает ткань пропотевшей тишки.       — И всё равно пообещай мне, что никуда больше уходить не будешь, — говорит Федя уже не так тихо. Он как-то незаметно для себя начинает гладить прожженные краской волосы. Жёстко и немного солёно, но почему-то привычно.       — Обещаю, — бормочет Андрей в полусне.       В следующем городе он снова пропадает.