Vademecum

II. VS

Социальная дистанция

      — Ну что, Виктор, ловит?       Виктор стряхнул кожаной перчаткой снег с рукава длинного напоминающего сутану пальто, достал из кармана телефон и провёл пальцем с массивным перстнем по экрану с изображением черноокой девушки в огромном кокошнике, украшенном драгоценными камнями. Смартфон услужливо подсказал дату (19 января) и время (19:19), отобразил процент заряда батареи (76) и полное отсутствие сигнала мобильной связи.       — Не ловит, Лев…       — И у меня не ловит, — покачал головой Лев. — А у вас, Искандер?       — Нэ ловит.       — Давайте поднимемся на следующий ярус.       — Ви впэрэды, я — за вами. Виктор Алэксандровитч, ви за мной, — скомандовал Искандер и, подойдя к проему в стене, в котором было видно уходившие вниз ступени каменной лестницы, громко проговорил «Валэра, мы па-днымемся на а-дын ярус выше». Низкий мужской голос крикнул снизу «Понял», а три пары ног прошагали вверх, куда вела деревянная лестница на тетивах. Пересчитав скрипучие ступеньки, попутчики оказались в освещённом желтым светом одинокой лампочки помещении с четырьмя сквозными арочными проемами — верхняя половина каждого из них была заколочена посеревшими досками.       — Можете снять маски — вы никого не заразите, даже если сами подхватите вирус.       — Почему вы так уверены, Лев? — спросил Виктор, приподнимая полы пальто и переступая через груду пыльных желтоватых досок на полу.       — Вы оба открытые сенсоры — губки, которые умеют только впитывать негатив. Я... такой же, как вы, — Лев снял одноразовую маску, а в воздухе у его лица повисло облачко пара. — Ну, с поправкой на низкое положение и отсутствие привилегий, — добавил он с усмешкой.       — Мне очень жаль, Лев, но правила установил не я. И... я не знаю, как уравнять людей в правах, не раскачивая при этом лодку, — Виктор тоже снял бирюзовую медицинскую маску. — Тем более сейчас, когда нас и так ожидает турбулентность из-за нового вируса.       — Вас я не осуждаю. Вы человек новый. И сразу видно, что делаете всë, что можете. Иначе не примчались бы ко мне в этот медвежий угол.       — В вашем медвежьем углу красивые виды... — Проговорил собеседник, подходя к наполовину заколоченной арке и заглядывая под дощатый щит, перед которым тут же выросла фигура освободившегося от медицинской маски телохранителя.       — Здесь вообще интересное место, — отозвался специалист по медвежьим углам. — Дремучие леса, дикие звери. Летом ягоды, осенью грибы. А на погосте возле южного придела этой церкви похоронен Воскресенский. Можем зайти на его могилу на обратном пути.       — А… кто он? — поинтересовался Виктор.       — Дедушка русской химии. Учитель Менделеева. Правда, о нём, в отличие от Дмитрия Ивановича, мало кто знает.       — Ещё один побежденный учитель... — Длиннопалая рука, сверкнув камнями на перстнях, коснулась серой рассохшейся древесины. — Странно, доска кажется теплой...       — Закройте глаза и сконцентрируйтесь на ощущениях, — сказал Лев, а Виктор закрыл глаза и сосредоточенно нахмурил светлые брови. — Представьте, что смотрите на эту доску, но не открывайте глаза и не убирайте руку... Что вы чувствуете?       — Тревогу. Она... разрастается… Нужно спешить... Тревога перерастает в отчаяние... Человек думает о том, чтобы спрыгнуть вниз... Его сердце бешено колотится. Он... Он не уверен, что тут достаточно высоко... И опасается, что упадет на крышу крыльца... Он решает подняться на следующий ярус колокольни... Он уходит. Всë... — Экстрасенс открыл глаза и взглянул на своего инструктора. — Что это было? Сон наяву?       — Энергетический след.       — Его чувствуют все сенсоры? — рука с перстнями нырнула в перчатку.       — Да. Но с разной степенью детализации. В зависимости от того, был у человека схожий опыт или нет. Если опыта не было, можно ощутить только отголоски эмоций, без подробностей. В данном случае вы почувствовали бы лишь тревогу и, возможно, учащенное сердцебиение.       Чёрные брови стоявшего рядом телохранителя поднялись вверх.       — Сколько держится энергетический след? — спросил Виктор.       — Зависит от интенсивности переживаний. Хотя индивидуальная восприимчивость сенсора тоже имеет значение. Я улавливаю вибрации событий, которые произошли не больше месяца назад. Вы — ощутили сейчас событие полугодовой давности.              Восприимчивый собеседник многозначительно посмотрел на своего инструктора, а тот достал из кармана телефон и отрицательно покачал головой. Его спутники последовали его примеру и извлекли из карманов свои телефоны — блондин тоже покачал головой, а брюнет произнёс «Нэ ловит».       — Попытаем счастья на третьем ярусе? — предложил проводник.       — Давайте.       — Сможете забраться? Я залезу первым и подержу её, чтобы не шаталась, — Лев чуть сдвинул хлипкую приставную лестницу, которая устремлялась в квадратный проём в потолке.       — Я протыв. Лэстница ходыт ха-дуном. Это нэ-бэзопасно.       — Я забирался по ней много раз... — Возразил Лев.       — Сколко ви вэситэ?       — Восемьдесят-восемьдесят два.       — А я — дэвяносто пят. Бэз а-дэжды. Мэня она нэ выдэржит, а одного я Виктора Алэксандровитча нэ а-тпущу.       — Так он будет со мной, — снова возразил Лев.       — Бэз мэня — значит, адын. У мэня ынструктсия-да.       — Не спорьте, Лев. Это обратная сторона моих привилегий, с которой приходится мириться, — Виктор вздохнул, снял перчатки, сунул их в карман, поднял обе руки над головой ладонями вверх и закрыл глаза. — Ребята, подержИте, пожалуйста, лестницу, а я заберусь на пару ступенек — вдруг там будет ловить. Я вешу семьдесят два...       — Ещё а-дэжда и защита, Виктор Алэксандровитч.       — Тогда примерно как Лев — всё равно должна выдержать...       Телохранитель кивнул, а рука с перстнями достала смартфон, разблокировала его, нарисовав на портрете черноокой красавицы латинскую «V», нажала на значок с конвертиком и, быстро касаясь экрана, набрала «Любимый, нас накрыло мощным снегопадом. Телефон почти не ловит. Дорогу почистят только завтра утром. Будем ночевать здесь в машине. Не волнуйся за меня». Держась одной рукой за лестницу, которую с обеих сторон фиксировали руки его спутников, Виктор взобрался на вторую ступеньку, выпрямился во весь рост и поднял телефон высоко над головой.       — Ты прямо как Статуя Свободы, — рассмеялся один из атлантов; Статуя Свободы улыбнулась, а факел в ее вытянутой руке загорелся ярче.       — Отправлено. Подождем ответа, — Виктор слез с лестницы и снова подошёл к щиту из досок, который тут же загородила широкоплечая фигура Искандера. — Лев, а что... подтолкнуло вас...? — рука с перстнями указала на арочный проём.       — Творящаяся вокруг несправедливость. Я не смог помочь жене в её борьбе с плагиатором и был вынужден уволиться вместе с ней. Ну, и... в какой-то момент... захотелось полетать, — борец с несправедливостью изобразил пальцами обеих рук кавычки, а из темноты арки, у которой стоял он, стали залетать внутрь крупные хлопья снега.       — И... часто... у вас возникает такое желание? — осторожно уточнил Виктор.       — Достаточно, чтобы выявить закономерности.       — Относительно высоты?       — Не только... Человек, которому ты действительно нужен, почувствует опасность и попытается уберечь тебя, — любитель полетов поймал несколько крупных снежных перьев. — Позвонит или пришлет сообщение.       — Тебе, наверное, звонит твоя Лиса.       — Жена не звонила мне в такие моменты ни разу, — муж Лисы сжал руку в кулак.       — Тогда — родители?       — Давно умерли, — Лев разжал руку и стряхнул с ладони капли талой воды.       — Ваши девочки?       — Младшая. И пишет что-нибудь вроде «Папа Волк, когда ты вернешься с охоты домой?»       — Трогательно.       — Ага. Учитывая, что обычно она меня папой не называет. В общем, держит меня здесь.       — А раньше кто держал? До того, как вы удочерили девочек.       — Ты будешь смеяться.       — Обещаю не смеяться.       — Теща.       — Лев, я всеми силами стараюсь сохранять серьезный настрой, но это очень смешно.       — Ладно, смейся, — улыбнулся Лев. — Как-то я собрался, — он указал пальцем на потолок, — а мне в последний момент приходит смс от тещи «Левушка, у меня закончились яйца». В НИИ все говорили, что у нее железные яйца и она любому мужику сто верст форы даст. Ну, я посмеялся тогда и поехал покупать ей продукты. Какие уж тут полеты, когда у железной тещи дефицит яиц...       — А фамилия тёщи — Лисичкина?       Лев кивнул:       — И жена оставила девичью. Сказала, что не хочет становиться посмешищем, превратившись из Лисичкиной в Волкову.       — А ваши девочки — Волковы или Лисичкины?       — Кайдановы. Обе до сих пор верят, что попали в детдом по ошибке. И мама Кайданова услышит и придет, — Лев изобразил пальцами обеих рук кавычки. — И, чтобы она смогла их найти, им нельзя менять фамилию. А мама ни телефона своего не оставила, ни адреса. Зато младшей оставила по наследству ВИЧ-положительный статус.       — Какой кошмар...       — Всё не так страшно. Если дочь будет принимать таблетки и наблюдаться у специалистов, у нее есть все шансы дожить до преклонного возраста и умереть от старости.       — А нужно ли соблюдать какие-то предосторожности в быту или в школе?       — Нет. Медикаментозная терапия подавляет активность вируса. Но у нас этот диагноз, к сожалению, равен социальной стигме. Люди не хотят разбираться и предпочитают сторониться таких, как моя дочь. Даже многие врачи не в курсе, что к чему.       — Выходит, семья нужна младшей вдвойне.       — Поэтому я и говорю, что она меня держит.       — А те, кому ты нужен, выходят на связь, только если ты всерьез решил?... Или размышления о... полётах — тоже сигнал для них?       — Зависит от человека, Вить. Кто-то тоньше настроен на тебя, кто-то...       Витя подошел к арочному проему и поддел носком сапога снежный холмик. Снизу тут же донеслось «У вас там всё в порядке?»       — Видишь, телохранитель настроен на тебя хорошо, — усмехнулся Лев.       Витя улыбнулся, крикнул «Всё в порядке, Валера», а затем снова подошел к приставной лестнице, которую тут же зафиксировали с обеих сторон две руки в перчатках. Фигура в длинном пальто поднялась на метр над землей и воздела руку к квадратному проему в потолке. Телефон издал вибрацию, рука с перстнями опустила его вниз, а после того, как голубые глаза пробежали по строчкам, набрала «Спасибо, любимый» и снова подняла телефон вверх.       — Лев, а где у вас тут вертолетная площадка?       — Рядом с тем местом, где стоит ваша машина.       — Через час туда прилетит вертолёт и заберёт нас.       — Значит, ночёвка отменяется...       — Муж не хочет, чтобы я ночевал не дома.       — Понимаю его, — улыбнулся Лев. — Что ж, тогда нам пора в обратный путь. Пока дойдем до места по сугробам... Спускаемся, Вить?       Витя кивнул, Лев спустился по скрипучей лестнице первым, а когда его одетый в длинное пальто спутник оказался на её середине, снял перчатку и подал ему руку — рука с перстнями коснулась раскрытой ладони.       — Какие у тебя холодные пальцы, Вить. Дать тебе мои перчатки?       — Нет, спасибо, у меня свои тёплые. А руки — всегда холодные... А у тебя прям горячие.       — Кровь горячая. Могу погреть, — усмехнулся проводник, накрыл длиннопалую руку Виктора второй рукой и удерживал, пока на середине лестницы не появился Искандер.       Все трое друг за другом спустились по темному проходу в стене, внизу Лев шире открыл скрипучую дверь, переступил через высокий порог и снова — теперь на пáру с Валерой — подал руку Виктору, но тот проигнорировал предложенную помощь, придерживая обеими руками длинные пóлы пальто.       — Надевать пальто было не лучшим решением… — Сказал Витя со вздохом.       — Ну, ты же не знал, что стихия разгуляется и придётся лезть на колокольню, чтобы подать сигнал «SOS», — отозвался Лев.       — Мне нужно быть более предусмотрительным.       — Не кори себя, Витя. Ты и так много делаешь, а всë предусмотреть невозможно, — Лев похлопал собеседника по плечу, закрыл деревянную дверь в стене, повесил на неё навесной замок и щелкнул дужкой. — А снегопад почти прекратился... Ну что, в обратный путь?       — Пайдём как шлы сюда, — отозвался Искандер. — Па сва-им слэдам.       — Я первый? — уточнл Лев.       — Да. Па-том Валэра. Далше Виктор Алэксандровитч. Я замыкающий.       Двадцать пять минут спустя четвёрка медленно продвигалась по темному безлюдному занесенному снегом прогону за селом, подсвечивая себе дорогу фонариками на смартфонах. Когда один из белых лучей дёрнулся в сторону, в кустах возле длинного низкого здания с маленькими окнами засветились два глаза. Искандер крикнул «Всэм стоят! В кустах звэр», молниеносно загородил собой Виктора, оттеснив его с протоптанной тропинки прямо в сугроб, одним движением выхватил с пояса пистолет и навел его на глазастые кусты, куда Лев направил фонарик телефона. Валера едва успел дернуть молнию на куртке и сунуть руку запазуху, а Лев проговорил: «Это собака. Из местных... Мухтар, ко мне!» Из-за прутьев показалась огромная кавказская овчарка, она в три прыжка преодолела отделявшие её от Льва сугробы и, виляя хвостом, подставила уши под поглаживания.       — Ещё чут-чут и я би а-тправил Мухтара на тот свэт... — Искандер убрал пистолет и щелкнул застежкой на кобуре. — Ви в па-рядке, Виктор Алэксандровитч?       — Д-да, — едва слышно произнёс Виктор, не выходя из-за спины телохранителя.       — Пай-дёмтэ скорэе в ма-шину, — Искандер помог Виктору выбраться на тропинку, и процессия двинулась дальше — чудом избежавший безвременной кончины Мухтар увязался следом и Искандеру приходилось то и дело ограждать своего клиента в том числе и от бесцеремонных собачьих попыток познакомиться поближе, которые не встречали ответного энтузиазма.       Завидев приближающихся путников, водитель стоявшего вдалеке на занесенной снегом дороге внедорожника включил дальний свет фар и вылез из салона.       — Костя-ала, чэрэз полчаса за нами прылэтыт вэртолёт, — обратился к водителю Искандер. — Тибэ прыдётся на-чэват тут, чтобы утром, как да-рогу па-чистят, вэ-рнуться на машине-да.       — Понял.       — Ми с Виктором Алэксандровитчем сядэм в машину — он замёрз, — добавил Искандер, открывая правую заднюю дверь. — Садытесь на торец сыдэнья, Виктор Алэксандровитч, я отряхну ваше палто, а то пра-мокнет-да.       Обладатель пальто шагнул на подножку и послушно уселся на край сиденья, позволяя очистить длинные полы от налипших комков снега, а затем несколько раз стукнул друг о друга сапогами и, подобрав подол, залез в салон. Искандер захлопнул дверцу, обошёл машину со стороны багажника, на вертикальной двери которого было закреплено массивное запасное колесо в чехле с надписью «Jeep», и дёрнул ручку левой задней двери.       — Лэв, ви грэться нэ будэтэ? А то можно на пэрэднее...       — Я лучше тут покурю.       — Валэра?       — Я постою возле машины с ребятами. Если... ты не возражаешь, — смущённо добавил Валера.       — Нэ ва-зражаю, — ответил Искандер, уселся на кожаное сиденье и захлопнул дверцу. — Как ви, Виктор Алэксандровитч?       — Стрессанул из-за этой собаки. С детства овчарок боюсь, — отозвался Виктор — его рука, которой он прикрыл глаза, мелко подрагивала.       — Ка-ньяк пьётэ?       — Пью.       Искандер включил в салоне свет, достал из-под кожаного подлокотника между двумя передними сиденьями плоскую металлическую фляжку и металлическую стопку, открутил крышечку, наполнил стопку почти до краев и протянул ее пострадавшему от собаки — тот выдохнул, осушил сосуд до дна и поднес к лицу правое запястье.       — Искандер, мне так плохо...       — Такая сылная фобия?       — Не в этом дело. Я... чувствую себя слабаком и трусом... И у меня ничего не получается. Я даже одежду для поездки выбрал неправильно...       — А-шибки — это на-рмално. Нэ а-шибается толко тот, кто ны-чего нэ дэлает. Я вон тоже — чут са-баку нэ прыстрэлил со страху.       — Ты защищал меня. И, несмотря на страх, повел себя как настоящий мужчина, а вот я...       — Ви вэли сэбя как настоящий мужчина с тэлохранытэлем. Впэред нэ лэзли, са-блюдали инструкцию. Нэ стали спорит са мной на ка-ла-колне па поводу лэстницы-да.       — Я... хочу извиниться за то, что сказал там, — длиннопалые руки стали медленно катать между ладоней пустую металлическую стопку. — Про обратную сторону привилегий, с которой приходится мириться. Я... понял, когда мы возвращались сюда, что твои услуги — тоже привилегия.       — Я нэ а-бижаюс. Но мнэ пры-ятно, что ви всё это сказалы.       — Правда?       — Я вам врал когда-то? — рассмеялся Искандер.       — Пить будешь?       — Нэ па-ложено, Виктор Алэксандровитч, я пры ысполнэныи.       — Fuck… Я совсем забыл... Я... хочу что-нибудь сделать для тебя. В благодарность за сегодняшнее.       — Защищат вас — моя ра-бота, мнэ Владыслав Ыгорэвич за это дэнги платыт.       — А это будет не плата. А маленький комплимент — от меня лично, а не от Владислава Игоревича. Чего бы ты хотел?       — Дайтэ мнэ завтра выходной. У моего мужа сэгодня дэн рождэния, а я домой толко блыже к па-луначи па-паду-да, — Искандер взглянул на свои наручные часы, которые показывали половину девятого.       — Конечно! Завтра можешь отдыхать. И Валера — тоже. Я скажу Владу.       — Бла-га-дарю, Виктор Алэксандровитч.       — Это тебе спасибо... А ты поесть не хочешь? Нам же пирожков каких-то в той деревне дали и творога...       — Нэ а-ткажус.       — Ещё бы. Ты, наверное, оголодал. У меня просто на нервной почве пропадает аппетит и я... — Длиннопалые руки достали с переднего сиденья корзинку. — Вот, держи. И ребят наших надо угостить. И Льва... И Мухтара этого.       — Давайтэ лучше я их у-гащу.       — Это было бы замечательно. Лев как-то странно смотрит. Наверное, злится на меня как на представителя власти.       — Он просто за-пал на вас, — усмехнулся Искандер.       — Fuck... Это я виноват. Я должен был предвидеть...       — У вас понятия о чэсти, как у горца, Виктор Алэксандровитч, — рассмеялся Искандер, открыл дверь и забрал с собой корзинку со снедью.       Оставшись в одиночестве, Виктор взял из плетеного кармашка на спинке сиденья пластиковую бутылку с надписью «Священный источник» на этикетке, открутил крышечку и сделал глоток, а затем достал из кармана пальто телефон — пустая шкала в форме прямоугольного треугольника показывала, что устройство по-прежнему находится вне зоны действия сети.       Дверь снова открылась, на сиденье появилась сначала корзинка, а потом — Искандер, который дожевывал пирожок.       — Ви би тоже пэрэ-кусыли. Дома будэтэ толко часа чэрэз па-лтара.              Собеседник махнул рукой:       — Искандер, а как распознать, что ты кому-то понравился? Ну, в романтическом плане. Я просто не так давно понял, что я гей, и ещё не научился отличать дружескую симпатию от... недружеской.       — Всë завысыт ат а-рыентации а-бажатэля.       — И какая ориентация у Льва?       — И вашим, и нашим, — усмехнулся Искандер.       — Бисексуал?       — Да.       — И как же ухаживают бисексуалы?       — Они нэ ухаживают. Они пы-таются дру-жит-да. Им кажется, что это самый ка-роткий и бэзопасный путь в па-стэл.       — Безопасный?       Собеседник кивнул:       — Они так ба-ятся прямого а-тказа, что да па-слэднего дэлают вид, будто им от вас нужно толко абщение-да.       — И как это обеспечивает безопасность?       — Всэгда можно са-скачит — сказат, что ты нычего такого и в мыслях нэ имел.       — А геи?       — Мы — сразу приглашаем в па-стэл, — снова усмехнулся Искандер. — Чэлавэк можэт отказаться, но прэдложение па-ступит — в да-волно прямолынэйной форме, чтобы ызбэжат...       — Диверсий и провокаций? — со смехом спросил Виктор. — Прости, что перебил...       — А га-варитэ, что нэ ра-збираэтэс, — улыбнулся Искандер. — Ка-кэтничат любитэ, Виктор Алэксандровитч-да?       — Ну, не без этого, — Виктор смущенно опустил взгляд. — А... Льва не смущает, что у меня муж?       — Да тэх пор, пока тибэ твёрдо нэ отказалы, ымэет смысл дэлат па-пытки.       — «Па-пытка — это ещё нэ пытка», — со смехом проговорил Виктор.       — Ха-рашо акцент ызобра-зыли-да.       — Спасибо... То есть я должен ему твёрдо отказать?       — В том-то и дэло, что с такими, как Лэв, это нэ работает. Он скажет, что вы сэбэ напрыдумывалы, а он нэ пры чем.       — Цугцванг какой-то. И что же делать?       — Мы-нымызыроват контакты. И смырятся — его чувства от вас нэ завысят.       — Минимизировать контакты, — задумчиво повторил собеседник, а где-то в отдалении послышался рокот винтов вертолета.       — Вот и наша птычка. Еду́ за-бираем?       — Оставим Косте. Ему, бедняге, до утра тут ещё сидеть одному...       — Нэ валнуйтэс, Виктор Алэксандровитч — ему са-ставят ка-мпанию, — усмехнулся Искандер.       — Ты хочешь сказать...       Искандер кивнул:       — Га-спадын Волков у-пустыл цэнную да-бычу и у-довлэтворытся ды-чью па-проще.       Звуки вертолета сделались громче, а над заснеженной дорогой, освещая её двумя яркими фарами, появился летающий объект. Стоявший слева от капота машины Лев рассмеялся, одной рукой придержал за ошейник Мухтара, а второй — поднёс к губам сигарету, затянулся и выдохнул дым к небу. Костя, которому предстояло коротать ночь в машине, тоже поднёс к губам сигарету, а затем стал гладить собаку, периодически распространяя ласки на державшую ошейник руку Льва, чему та не противилась.       — Но ведь у него жена... — Растерянно проговорил Виктор.       — Гэтэрасам жена нэ мэшает, — Искандер дернул рычажок на двери и вышел из салона.       Виктор выключил верхнюю лампочку, засунул телефон в карман пальто и надел перчатки. Когда дверь с его стороны открылась, он подобрал полы пальто, наступил на подножку и, опираясь на руку Искандера, тоже покинул салон.       В салоне вертолёта было светло и чисто. За окнами на фоне черноты вечернего январского неба падали редкие снежинки. Искандер жестом предложил Виктору занять обтянутое светлой кожей кресло под номером 5 по правую сторону от массивного кожаного подлокотника, который завершался отполированным до зеркального блеска деревянным столиком с двумя углублениями, где стояли стеклянные стаканы. Из динамика на потолке раздался шум, а вслед за ним — насмешливый мужской голос, который, откашлявшись, принялся зачитывать информационное сообщение: «Ваше Императорское Высочество и господа офицеры! Вас приветствуют военно-воздушные силы Его Императорского Величества. Наше путешествие продлится 50 минут и закончится в городе Третий Рим на площадке возле императорского Путевого дворца. Во время полёта вы можете насладиться прохладительными напитками, которые находятся в нижнем бардачке между креслами 4 и 5, и спутниковой мобильной связью, доступ к которой можно получить по паролю «Ансат01», который надо набрать латинскими буквами. Для связи с кабиной пилотов пользуйтесь кнопкой на потолке над креслами 4 и 5. Взлёт через две минуты. Очень просим вас не пренебрегать ремнями безопасности. Ваши пилоты майор Туров и старший лейтенант Птичкин желают вам приятного полёта». Сообщение завершилось, Искандер встал со своего кресла и с улыбкой проговорил в динамик «Волно, Рэнат» — из динамика рассмеялись и ответили «Есть, товарищ Аллахвердиев. Рад слышать. Пристегнуться не забудь».       Искандер проверил нижний бардачок, обнаружил в углублениях две стеклянные бутылки — с дюшесом и минеральной водой — предложил напитки спутникам, наполнил из двух разных бутылок два толстостенных стакана, поставил стакан с минералкой в одно из углублений на полированном столике, залпом выпил из другого стакана дюшес, убрал бутылки в бардачок, а пустой стакан — во второе углубление на столике, затем проверил, хорошо ли защелкнулись ремни безопасности на груди у пассажира на кресле 5, вернулся на своё кресло напротив, под которым была табличка с цифрой 3, и тоже пристегнулся.       — А наушники надевать не нужно? — поинтересовался Виктор.       — Здэс хорошая звукоызоляция — Владыслав Ыгорэвич прыслал за вами свой лычный вэртолет.       — За нами...       — Нэт, Виктор Алэксандровитч, за вами. Мы с Валэрой прылагаемся к вам.       Щеки Виктора порозовели, он бросил взгляд в окно, а вертолёт загудел и, накренившись назад и вправо, оторвался от земли.       — А почему у этого вертолёта шасси в виде полозьев, а у «Чёрного ястреба» — в виде колёс? — спросил vip-пассажир, словно желая сменить тему разговора.       — Чтобы «Ястреба» было удобнее с толкача заводить, — рассмеялся Валера.       Пассажир на кресле под номером 5 покраснел ещё сильнее, а Искандер метнул в сторону Валеры возмущённый взгляд, а затем доброжелательно посмотрел на зардевшегося блондина.       — Тып шассы завысыт ат ма-дели вэ-рталета, Виктор Алэксандровитч. Ба-лшие тя-жёлые машины а-бычно на ка-лесном шасси, а лёгкие, как эта — на салазках. Салазки дэ-шевле и проще в ы-зга-тавлэнии. Зато ка-лесное шассы па-зваляет са-вэршат взлёт па-сама-летному, на га-ризонталной скорости-да. Это умэншает нагрузку на вынт, даёт ва-зможност взлэтэт, даже если ты гружёный да прэ-дэла, а иногда и свэрх прэ-дэла-да. В у-словиях ба-евых дэйствий это очен актуално, когда нужно пэ-рэвозит груз трыста.       — «Груз триста» — это ведь раненые? — уточнил Виктор.       — Ра-неные, да.       — А откуда ты так хорошо про это знаешь? Ты служил в армии?       — Я — нэт. А-тэц в Афганыстанэ ва-евал. В 79-м и 80-м, в роте Ва-зраждэнцэва.       — Того самого полковника, который отличился во Вторую Казанскую?       — Да. Но в Афганэ он еще был ста-ршим лэй-тэнантом.       — А ты слышал, что он перед смертью написал мемуары?       — Слышал.       — Говорят, жена после его смерти отредактировала рукопись. Сократила часть глав. Из ревности.       — Странно. А-тэц га-варыл, что у Ва-зраждэнцева фы-ктывный брак. Па-лковнык был гэем.       Телефон в руках у Виктора завибрировал, тот взглянул на экран, где высветилось «Влад», и, извинившись перед Искандером, нажал на кнопку приёма вызова.       — Да, любимый... Да, только что. Спасибо большое, что прислал вертолет... Очень комфортно, да... Ребята сказали, что через час... Прости, что пришлось оставить там твой джип... Что-что?... Бросить там совсем?... Почему?... Ааа... А какую модель ты хотел изначально?... По-моему, само название «Рубикон» гораздо эффектнее, чем эта «Сахара». И ассоциации с Цезарем. А дальше: как корабль назовёте... Ага. Пустынная африканская гостья увязла в русских снегах...       Искандер достал телефон и несколько раз потыкал в экран, в верхней части которого висели уведомления о пяти сообщениях от Мужа и двух — от Рената. Палец с почти круглой ногтевой пластиной открыл чат Рената. Пассажир через одно сиденье от Искандера тоже достал телефон, подключился к интернету, набрав пароль «ansat01», нажал на иконку с изображением Земного шара и ввёл в поисковую строку запрос «поясная кобура для пистолета MP-71 купить Третий Рим».       — Да, Славочка, очень... — Пассажир на сиденье 5 стал говорить тише и взглянул на массивный перстень с желтоватым камнем на указательном пальце своей правой руки. — Я начинаю скучать, как только мы с тобой расстаемся...       «Зато завтра у меня выходной — будем весь день вместе», — набрал на виртуальной клавиатуре палец с почти круглой ногтевой пластиной и отправил сообщение в чат с надписью «Муж» в сопровождении целующего смайлика — в ответ пришел смайлик с сердечками вместо глаз и фраза «Это отличная новость, милый». Искандер продолжил касаться клавиатуры:

21:31

Ты открыл подарок, Антоша?

21:31 Ещё нет.

21:31

Почему?

21:32 Хотел вместе с тобой. 21:32 Твоя мама звонила. 21:32 Поздравляла меня. 21:32 Была очень недовольна, что ты работаешь в выходной:) 21:32 А как твой клиент в долгой поездке себя показал?

21:32

Хороший неизбалованный мальчик.

21:32

Напоминает тебя 10 лет назад.

21:32 Такой же прямолинейный?;)

21:32

Открытый.

21:32

Неудивительно, что Главный от него без ума.

21:32

Новый Ансат свой прислал за ним.

21:32

Ренат говорит, Главный сам хотел лететь — в последний момент передумал.

21:32 Подожди, это тот Ансат, который мы летом видели на МАКСе в Жуковском?

21:32

Ага, аурус.

21:33 И как полёт?

21:33

Как будто в автомобиле люкс-класса летишь Смайлик в чёрных очках

21:33 А звукоизоляция?

21:33

Три смайлика в виде руки с поднятым вверх большим пальцем

21:34 Искандерчик, а Ренат с тобой в пассажирской кабине, что ли?

21:34

Нет.

21:34

В телеграм мне написал из кабины пилотов еще до взлета.

21:34

Антоша, ты меня замучил своими подозрениями уже.

      Искандер оторвал взгляд от экрана и посмотрел на пассажира напротив, тот сосредоточенно скользил взглядом по экрану своего телефона, затем на мгновенье поднял глаза и снова погрузился в чтение статьи на сайте wikipedia.com под заголовком «Гетерас», где было написано, что это сленговое выражение используется для обозначения мужчины, находящегося в браке или постоянных отношениях с женщиной и втайне от партнёрши вступающего в эпизодические сексуальные связи с мужчинами. Приведённая далее статистика гласила, что 85% гетерасов во время секса с другими мужчинами предпочитают пассивную роль.       Искандер перевел взгляд на потолок, где располагался круглый динамик, а затем снова посмотрел на экран своего телефона — там появилось уведомление от контакта «Муж». 21:44 Валя заходил. 21:44 Привет тебе передавал.

21:44

Поздравить заходил?

21:44 Да. 21:44 Букетище принёс. 21:44 И вискарь — в благодарность за успешную операцию. 21:45 Всë зажило у него благополучно. 21:45 Швы сам снял. 21:45 Сватает ещё кого-то из ваших начальников на обрезание и удаление паруса мошонки. 21:45 Но тот инкогнито хочет. 21:45 И на сайт потом фотки скорее всего не разрешит выкладывать.

21:46

Может, и к лучшему, что инкогнито.

21:46

Меньше знаешь, крепче спишь.

21:46 Тоже верно. 21:46 Вы там ещё не долетели?

21:46

Почти.

21:46

Начинаем снижаться.

21:46

Всë, Антоша, до встречи дома.

21:46 До встречи, милый. 21:46 Жду тебя.       Динамик на потолке снова зашумел, а уже знакомый мужской голос объявил, что борт заходит на посадку, и напомнил про ремни безопасности, которые у всех троих пассажиров и так оставались пристегнутыми на всём протяжении полёта. Вертолёт приземлился, снова дав крен назад и вправо, Искандер отстегнул ремни и шагнул к креслу #5, но сидевший там пассажир уже успел освободиться от ремней сам, поэтому телохранитель лишь нажал на ручку правой двери кабины и сдвинул её вправо. В проёме показалась широкоплечая фигура Влада в куртке из дубленой кожи — он подошёл вплотную к кабине, улыбнулся, обнажив белоснежные зубы, произнёс «Здравия желаю» и поманил к себе пассажира в длинном пальто словами «Иди ко мне, kochanie». Когда чёрные сапоги и длинные темно-синие полы оказались на краю кабины, встречающий обхватил их обладателя в районе бёдер и ловко взял на руки. Длиннопалые руки обняли поклонника за шею, а пухлые губы проговорили «Привет, любимый» и коснулись смуглой щеки.       — Что, Искандер Дамир-оглы, упустил своего джигита? — с задором в голосе спросил похититель, покачивая захваченную добычу на руках.       — Супруг импэратора — пэрсона нэпрыкосновэнная, мнэ нэ прынадлэжит.       — Молодец. Правильный ответ. Завтра у вас с Валерой выходной. Защиту Виктора Александровича беру на себя. Kochanie, ты килограммов на десять стал тяжелее... — Добавил император, возвращая супруга на грешную землю. — Это облегчённый броник такой увесистый у нас, Искандер?       — Так точно, Владыслав Ыгорэвич, — Искандер легко выпрыгнул из кабины, за ним последовал Валера, а из кабины пилотов появился молодой человек невысокого роста, подошел к Владиславу Игоревичу и взял под козырек:       — Старший лейтенант Птичкин, командир. Разрешите обратиться!       — Обращайся, Ренат, — с улыбкой ответил Владислав Игоревич, приобнимая за плечи стоявшего рядом Виктора.       — Вы позволите Искандера Дамировича и Валеру до дома подвезти?       — А приземляться где будете?       — У Искандера Дамировича прямо на крыше дома площадка, командир. А Валера в соседнем с ним доме живёт.       — Тогда разрешаю, — отозвался командир и, по-прежнему обнимая своего спутника за плечи, быстрым шагом повел его к освещенному огнями подсветки крыльцу с тремя арочными проемами. — Ну что, нагулялся, чудо моё бронированное?       — Та ещё прогулка... А как прошёл твой день, милый?       — Дергался из-за тебя, kochanie. Хотел лететь за тобой вместе с ребятами, но в последний момент вспомнил, что ты мне говорил про делегирование ответственности, и... — Влад обернулся и замолчал на полуслове. — Ты смотри, что творит…       Виктор тоже обернулся, но увидел лишь резко закрывшуюся сдвижную дверь вертолёта с надписью «Aurus Design».       — Слишком сильно дверью хлопает?       — Нет, — усмехнулся Влад, — Ренат пересел из кабины пилотов в пассажирскую. Значит, слухи про его симпатию к Искандеру — правда. И теперь ясно, чего он вызвался лететь, хотя по графику у него сегодня выходной. Я сразу понял, что они мне врут про недостаточные часы налета.       — Но у Искандера ведь муж...       — У него двое мужей.       — И Ренат рассчитывает стать третьим?       — Похоже на то. А Искандер — никак не нагуляется... Как дети малые, — Влад махнул рукой, а затем обхватил своего спутника за талию. — А у вас там приключилось что-то еще, кроме снегопада?       — Мы... проезжали через деревни, которые расположены вдоль Петроградки. Они в жутком состоянии. И это в тридцати километрах от Твери, которая считается областным центром.       — Да, kochanie, в провинции у нас не всë благополучно.       — По-моему, там всë неблагополучно.       — Витенька, не драматизируй. Электричество у них есть. Дороги, магазины, школы и больницы — тоже.       — Но комфорт тоже важен, милый. Без него люди не живут, а выживают.       — А ты... заходил в их дома?       — В один дом зашел. И то, что я там увидел, повергло меня в шок. Я ведь раньше не бывал нигде, кроме Третьего Рима и Петрограда. Я, конечно, слышал, что люди в провинции живут хуже, чем в больших городах, но никогда не думал, что они живут настолько плохо. У них нет ни водопровода, ни канализации. Сколько трубили об успехах программы «Газ в каждый дом», но у этих людей до сих пор печное отопление. А там женщина беременная...       — Пришли мне название той деревни. Я разберусь, почему до них не дошла газификация, и распоряжусь, чтобы им провели всë, что нужно.       Виктор достал из кармана пальто телефон, снял блокировку, нажал на иконку с белым бумажным самолетиком и отправил в чат с надписью «Влад» сообщение «Тверская область, Калининский район, деревня Зверьково. Нужен газ, водопровод и канализация».       — Отправил. Но я подозреваю, что таких деревень там много. С этим надо что-то делать, Влад.       — Больше я тебя в эту провинцию одного не отпущу.       — А если мне потребуются дополнительные консультации эпидемиолога?       — На следующей неделе твоему консультанту проведут в его тмутаракань интернет и обеспечат мобильную связь. Будете общаться дистанционно.       — Он, кстати, сказал, что мне необходимо посетить временный госпиталь для заразившихся вирусом, который расположен на территории ВДНХ.       — Зачем?       — Чтобы лично оценить масштабы катастрофы.       — Ни в какой госпиталь ты не поедешь. Не хватало ещё, чтобы они тебя заразили — ты открыт токам мира, как пористая губка...       — Но, милый...       — Нет, я сказал! — в бархатном голосе Влада послышался металл, а вертолёт на площадке у него за спиной сильнее загудел и, приподнявшись на дыбы, оторвался от земли.       — Любимый, ты злишься из-за того, что я заставил тебя сегодня тревожиться? — волнистые волосы Виктора и тёмные полы его пальто зашевелились на ветру, а длиннопалая рука, освободившись от перчатки, коснулась руки, украшенной императорским перстнем.       — Я... не хочу потерять тебя, — голос Влада снова стал мягким. — А ты — недооцениваешь опасность. Ты ещё мало знаешь жизнь, мой дорогой мальчик.       Губы, обрамлённые усами и эспаньолкой, припали к губам мало знающего жизнь мальчика, а тот положил руку с двумя массивными перстнями на шею своего спутника сзади — драгоценные камни блеснули в свете двух зависших в темном небе фар, а пухлые губы приблизились к уху человека, губы которого целовали мгновенье назад:       — Пойдём домой, Влад. Я хочу поскорее оказаться в нашей постели под балдахином — вместе с тобой…       — Я чувствую твоё желание даже через ткань пальто, — с улыбкой отозвался Влад, плотнее прижимая спутника к себе, а затем приобнял его за плечи и повёл к дверям освещённого подсветкой дворца.       Вертолёт, мигая красным сигнальным огнём на днище, развернулся и полетел прочь, унося с собой майора Турова, Валеру, Искандера Дамировича и желавшего стать его третьим мужем старшего лейтенанта Рената Птичкина. На тёмном небе сквозь быстро разошедшиеся облака стало видно большую яркую звезду и рядом с ней — тусклую звёздочку, которая, не выдержав конкуренции, сорвалась со своего места и самоубийственно ухнула вниз.

* * *

      — Надо же, звезда упала, — пробормотал себе под нос крепкий мужчина средних лет, выходя из микроавтобуса и глядя в тёмное небо.       Махнув на прощанье водителю, который салютовал в ответ и с пробуксовкой выехал с обочины на дорогу, экс-пассажир застегнул телогрейку, зажал подмышкой целлофановый пакет с буханкой хлеба и пошёл вдоль шоссе по неравномерно очищенному от снега и так же неравномерно освещенному фонарями тротуару мимо указателя с надписью «Зверьково».       Дойдя до добротной деревянной калитки, освещенной белым светом покосившегося фонаря, пешеход бросил взгляд на глухой дощатый забор, у которого стояла по самое сиденье в сугробе табуретка с двумя кирпичами и трехлитровой банкой — над широким горлышком возвышалась горка снега, а из-за стеклянной стенки выглядывала бумажка с надписью крупным неровным почерком «Творог». Ноги в сапогах быстро протоптали в сугробе дорожку, а рука в рукавице прихватила банку с символическим творогом. Вернувшись к калитке, которая открылась, не издав ни звука, сапоги вошли во двор и прошагали по узкой тропинке в снегу к крыльцу. В окне справа мелькнуло и исчезло за занавеской обеспокоенное женское лицо, через несколько мгновений оно же появилось в дверном проёме — уже с довольной улыбкой — под включившейся на крыльце лампочкой.       — А я думаю, кто это тут под окнами топает. А это Сидорыч мой вернулся…       — Отпустили пораньше, Ксюш, так я и того... домой. В магазин за хлебом зашел, как ты просила, — Сидорыч тоже улыбнулся и протянул Ксюше буханку.       — Вот и молодец. Ужин тёплый ещё... Я сейчас тебе такое расскажу...       — Чего там у вас приключилось?       — К нам заезжал главный эскулап.       — Из районной больницы, что ли?       — Из Столицы.       Собеседник удивлённо присвистнул.       — Только мы с Верочкой из школы вернулись, как возле дома машина остановилась. Красный внедорожник. Я потом посмотрела в интернете — Джип Вранглер. Я сначала подумала, что творог хотят купить — банку-то с запиской, что продаем, так и забыли убрать.       — Сейчас, — Сидорыч поставил банку на ступеньку крыльца, снова пошёл к калитке, а через полминуты вернулся обратно с кирпичами и табуреткой, которые тоже оставил на крыльце. — Как в школе прошло? Разобрались? — спросил он, снимая сапоги и переобуваясь в валенки с прорезиненной подошвой.       — У них там, оказывается, целое побоище было.       — Что ещё за побоище? — рука в рукавице потянулась к древку торчащей из сугроба лопаты.       — Из-за математики. Левашов сказал, что у девочек после четвёртого класса нету математики, потому что они тупые. А ему самому по математике в прошлой четверти едва «тройку» натянули. Вот наша ему и напомнила про это.       — А он чего?       Лопата быстро раскидала в разные стороны верхние слои снега и заскрежетала по асфальтированной дорожке.       — Стал говорить, что она свои «пятерки» может засунуть себе в одно место, потому что со следующего учебного года у неё математики не будет, а у него, троечника — будет. И опять про тупость начал. Ну, она со злости ему и врезала. Фингал под глазом поставила.       Сидорыч улыбнулся и взмахнул лопатой, откидывая снег подальше от дорожки:       — А классная чего?       — А она, по-моему, рада. Левашова этого по-хорошему отчислить надо — он ни по одному предмету не успевает. И поведение плохое.       — И чего не отчислят?       — Нельзя. Из Районо приедут с проверкой и обвинят в нарушении прав. Левашов — единственный мальчик в Верином классе, да еще и из неблагополучной семьи. Классная от него стонет. Ну, а тут наша учинила над ним расправу.       — У неё-то синяк не разросся?       — Исчез совсем.       — Так вчера еще все костяшки были фиолетовые...       — Сейчас я тебе обо всём по порядку расскажу. Разувайся. Вот твои домашние туфли.       — Ксюша, не наклоняйся ты лишний раз. Я сам возьму.       Сидорыч поставил лопату возле крыльца, потопал валенками по очищенной дорожке, переобулся в разношенные кожаные ботинки со стоптанными задниками и пошел вслед за Ксюшей в тамбур.       — Верочка! Папа с работы пришел, — крикнула Ксюша, заходя из тамбура в кухню, в ответ из комнаты донеслось бодрое «Привет, пап!»       — Привет, Верусик! — отозвался Сидорыч, переступая через порог.       — Мой руки. Сейчас тёплой воды плесну... — сказала хозяйка, отходя к хайлу печки. — В общем, пригласила я наших гостей чаю выпить. А эскулап попросил руки помыть. Я ему тоже в умывальник тёплой добавила, чтоб поприятнее было — у меня как раз в печке кастрюля с водой с утра осталась, когда я пирожки пекла, — Ксюша наклонила алюминиевый чайник над висевшим на стене у двери умывальником, а Сидорыч надавил снизу на металлический стержень. — Так вот. Вымыл он руки, а тут Вера выходит со своими синяками. Он с ней поздоровался, за руку её взял. И что ты думаешь? Синяк у неё пропал без следа.       — Чудеса в решете! — Сидорыч от удивления перестал намыливать руки. — Как Кашпировский, что ли?       — Нет, молча к её руке прикоснулся и всë. Никаких установок не давал. Денег только хотел нам дать.       — А ты чего? — металлический стержень умывальника снова поднялся вверх, скрываясь в недрах алюминиевого сосуда.       — Я говорю: не надо, не бедствуем мы — муж работает, я работаю. Про декрет уж не стала...       — Всë правильно сказала. А он чего?       — Согласился вроде. А когда я отвернулась, на холодильник деньги положил.       — Сколько?       — Пятьдесят тысяч. Купюрами по десять. Я такие и не видала раньше...       Собеседник бросил взгляд на салатовые прямоугольники на крыше холодильника рядом с керамической вазой, в которой стоял букет из засушенных соцветий тысячелистника на высоких стеблях, и снова присвистнул.       — И так ещё аккуратненько под дно вазы сунул, что я их сразу не заметила. Потом уже разглядела, когда они уехали.       — Он не один был?       — С охраной. Двое здоровых мужиков. Один кавказских кровей — косая сажень в плечах. И акцент как у Джафара нашего. Наверное, тоже бакинец. А второй примерно твоего телосложения, только ростом повыше. По виду русский вроде, но молчал всю дорогу, так что говора его я не слышала.       — А эскулап-то как выглядел? В возрасте уже?       — Какое там! Молодой, тридцати ещё нет. Блондин. С лица можно воду пить. Виктор Александрович. Вы-сокий, статный — еле в дверь прошёл, пригибался. В темно-синем двубортном пальто до пола — подол подбирать приходится. Пуговицы золоченые, — рассказчица изобразила на себе пальцем два вертикальных ряда золоченых пуговиц. — И перстни на правой руке с огро-мными камнями. Верка глаз с них не сводила — мне аж неловко стало, — добавила Ксюша более тихим голосом, а из комнаты донеслось «Любопытство — не порок».       — Как же он поднялся до такой должности? Из этих, что ли, которые собой приторговывают? — голос Сидорыча тоже стал тише. — Как их там... путанчики, что ли...       — Красавчики, — почти шёпотом ответила Ксюша, а из комнаты укоризненно проговорили «Я всë слышу». — Да нет — видно, что порядочный.       — Ты прям как Штирлиц у меня, Ксюш. Видишь людей насквозь.       — Да он даже маску медицинскую надел, как в дом зашел. И телохранителям велел надеть и соблюдать социальную дистанцию полтора метра. Сказал, что они из Столицы и меры предосторожности не помешают, а то вирус этот... Давай полотенце повешу просушить.       Ксюша снова отошла к печке, а Сидорыч взглянул на обеденный стол, где стояли большая миска и кастрюля — обе прикрытые сверху тарелками.       — С чем пирожки-то?       — Эти с повидлом, а там в кастрюле — с капустой... Яйцо еще вареное добавила, как ты любишь.       — Пойдем-ка, Ксюш, Зорьку с малым проведаем, — сказал Сидорыч, заговорщически подмигивая собеседнице.       — А ужинать?       — А я вот пару пирожков перехвачу — червячка и заморю.       Сидорыч достал из кастрюли два румяных пирожка и быстро умял их один за другим. Ксюша извлекла из-за печки полотняный мешочек, стянутый кулиской, и с видом человека, ворующего кур, сунула его в карман фартука.       — Заодно кое-что тебе покажу. Только таз из-под умывальника захвати, а то полный, — добавила она.       Оба накинули телогрейки, Сидорыч вытащил из-под мойки оцинкованный таз, полный мыльной воды, спутница придержала для него дверь и со словами «Вер, мы на двор» тоже вышла в тамбур.       — Это она уроки так долго делает? — спросил Сидорыч, когда дверь в кухню закрылась.       — Нет. Уроки еще вчера все сделала. Теперь свои любимые задачки решает. Вчера-то писать не могла — рука болела, — Ксюша открыла дверь тамбура и пропустила Сидорыча с тазом вперёд. — Говорит: заниматься надо каждый день, чтобы не утратить навык. Смешно, но у меня так сестра про игру на пианино всегда говорила.       — Как там она, кстати, в своей Чехии? Не звонила?       Сидорыч без помощи рук переобулся на крыльце из домашних туфель в валенки.       — На гастролях. Некогда звонить — только в вотсапе переписываемся. Вылей на сугроб над компостной, — Ксюша одну за другой сунула ноги в высокие валенки с галошами и осторожно спустилась по деревянным ступенькам, а справа раздался плеск воды и недовольное «Куда ж ты сама-то полезла! Етитская сила...»       — Да я потихоньку...       — Упрямая ты у меня, Ксения... — Сидорыч поставил пустой таз на крыльце. — А чего рассказать-то хотела?       — А ты курить не будешь? — Ксюша похлопала по карману на фартуке.       — Ну, ты сначала расскажи. Мне нравится, как ты рассказываешь, — Сидорыч застегнул пуговицы на телогрейке рассказчицы и приобнял её за плечи.       — Пошла я, значит, выливать этот самый таз после того, как эскулап руки помыл... — Ксюша указала на оцинкованное дно на крыльце.       — Ксюша, — сказал собеседник с укоризной. — Зачем же ты таскала сама?       — Так он неполный был, Сидорыч.       — Ну да, — усмехнулся Сидорыч. — С обеда вон уже набрался до самых краёв.       — Так это Верка стала то и дело руки мыть, как услышала, чтó эскулап про вирус сказал.       — Ладно... Что дальше-то было?       — К компостной таз не понесла — через сугроб лезть не хотелось — ближе выплеснула. А вода ещё тёплая была — до самой земли снег растопила. А там...       — Чего?       — А вон, сам посмотри. Давай фонариком на телефоне подсвечу, чтоб лучше видно было.       Ксюша направила луч белого света на глубокую проталину под окнами дома, а Сидорыч присел на корточки — над землёй в белой лунке возвышался припорошенный снегом кустик с крупными цветами на толстых мясистых стеблях — белые венчики с пучками желтоватых тычинок напоминали распахнутые глаза.       — Подснежник, что ли?       — Для подснежников рано, — усмехнулась Ксюша. — Морозник это. Они как раз цветут в декабре-январе.       — И чего же тогда в этом удивительного?       — А я его не сажала.       — Так, может, это самое... сам вырос.       — В здешних широтах дикий морозник не растёт, только декоративный.       — Так, может, Вера посадила.       — Он цветет через два-три года после посадки. Вере три года назад всего шесть было. Да она растениями и не интересовалась никогда — всю дорогу только математикой своей. А мы с тобой здесь уже десять лет живем и раньше я этот кустик не видела.       — А откуда ты так хорошо знаешь про этот морозник?       — У меня мать его выращивала.       — В Чемале?       — Ага. Как раз такой, с белыми цветами. А называется «морозник чёрный». Он лекарственный, но страшно ядовитый, убить может. Есть поверье, что он способен вызывать дьявола. Мать у меня умела им лечить — к ней полгорода ходило.       — Етитская сила, — пробормотал Сидорыч, вглядываясь в нежные венчики ядовитого целителя-оккультиста.       — Такой вот неожиданный привет от матери передал мне наш молодой главный эскулап, — Ксюша рассмеялась, выключила фонарик и убрала телефон в карман. — У тебя-то как смена прошла?              Сидорыч поднялся на ноги и махнул рукой:       — Незачем тебе про это слушать. Лучше вон цветам радуйся.       — Опять конвейер ваш сломался?       — Ничего-то от тебя не скроешь, — отозвался собеседник со вздохом.       — Я же вижу, какой ты смурной вернулся.       — Как не быть смурным, Ксюша. Здесь у меня жизнь, а там — смерть.       — Ты этой смертью нам на жизнь зарабатываешь, — Ксюша подошла к Сидорычу и погладила его по рукаву телогрейки.       — Получается, я палач. За двадцатку в месяц.       — Ты ж не людей убиваешь, Глебушка.       — Курей этих глупых тоже жалко. Никак не привыкну... — Глеб Сидорыч взглянул на проталину, в которой вырос нежданный цветок. — Сколько, говоришь, он денег оставил?       — Пятьдесят тысяч.       — Тогда я завтра же Василичу отдам десятку. А ту пятерку, что от его денег осталась, Женьке в долг дам — он просил до зарплаты. И сапоги Верке купим, и тебе — куртку новую.       Ксюша кивнула и снова погладила мужа по рукаву телогрейки:       — Курить-то будешь?       — Пошли лучше ужинать, — Сидорыч помог Ксюше забраться по ступенькам, подхватил за ручку таз и бросил взгляд вверх. — А небо-то ясное, к морозу.

* * *

      — Какое небо стало ясное, — высокая мужская фигура возле открытой задней двери внедорожника с горящими габаритными огнями задрала голову к небу.       — Это к морозу, — отозвался его спутник, натягивая штаны. — Держи салфетку.       — Как бы кое-чего не отморозить, — усмехнулся первый собеседник, отправил смятый бумажный шарик в углубление на двери и застегнул джинсы.       — Ты рискуешь разве что сжечь кое-что от трения, — рассмеялся второй. — Ну, а я — останусь после тебя на утро с горящим задом… Но оно того стОит.       — И давно ты в завязке, Лев?       — Полгода.       — И... в чем же было дело?       — Не с кем.       — Да ладно!       — Думаешь, у нас тут торжество толерантности, как у вас в Третьем Риме?       — Там тоже не Европа. В те полгода, когда у нас консервативный градоначальник, даже конкубинат заключить нельзя. И все стараются шухериться.       — Ну, а у нас тут приходится шухериться 365 дней в году, — отозвался Лев со вздохом.       — Но полгода назад у тебя ведь кто-то был.       — Лаборант из НИИ, где я работал. Но я уволился и наши с ним встречи пришлось прекратить.       — Почему?       — Чтобы не подставлять его.       — Так вы же до этого встречались и ничего...       — Не в этом дело, Костя. Я в НИИ теперь персона нон грата. Общение со мной может стоить ему должности. А укрыться от посторонних глаз в Твери сложно — тут тебе не Третий Рим.       — Ну, Третий Рим — та ещё большая деревня. А ты не пытался кого-то найти через тот же «Амикус»?       — Когда я туда захожу, ближайший ко мне человек с ориентацией отличной от «гетеро-» обычно оказывается как раз в Столице.       — Вот и съездил бы в Третий Рим. Развеялся бы заодно.       — А жена?       — А она... не в курсе, что ли?       — Ну, она догадывается... А ты женат?       — Нет, — удивлённо отозвался Костя. — Браки для геев пока не предусмотрены даже в Столице. Или ты про конкубинат?       — Я... про женщин.       — У меня с женщинами не было никогда.       — И не хотелось?       — Неа.       — Надо же...       — А тебе с женой честно поговорить не хотелось?       — Нет. Не хочу, чтобы она меня причисляла к...       — Так, стоп. То есть ты мне тут полировал и зад свой подставлял и типа ты не такой, как я?       — Ну, ты со мной флиртовал — я поддался.       — А кто мне свои эротические фантазии про Виктора Александровича рассказывал?       — Это были просто фантазии... Пойдём опять на заднее сиденье, а? Я тебе ещё что-нибудь про него расскажу. Тебя ведь мои фантазии тоже заводили…       — Охуеть ты гибкий.       — А ты чего взъелся?       — Чего взъелся... Ни на какое сиденье я с тобой больше не пойду — ни на заднее, ни на переднее. С красавчиками и то приятнее, чем с такими, как ты.       — А кто говорил, что его возбуждают такие, как я — с волосами на пояснице?       — Не про возбуждение речь.       — А про что?       — Про мораль.       — Тоже мне образец нравственности! Иди лижи зад своему Говорову.       — Это была твоя фантазия, а не моя.       — Тогда иди соси его узурпатору-мужу. От которого все проблемы.       — Я минеты не делаю.       — Да он, небось, такой же импотент, как этот твой драндулет пиндосский — чуть в сугроб заехал и застрял.       — Да пошёл ты!       — И пойду!       — Трусы́ свои не забудь.       Трусы были взяты с заднего сиденья и закинуты на плечо, их владелец громко хлопнул дверью и направился вниз по холму прочь от машины, освещая себе путь фонариком на телефоне и периодически проваливаясь по колено в снег. Забравшийся в салон машины водитель включил радио, но из колонок вырывалось лишь шипение, которое изредка прерывали булькающие звуки. Выключив бесполезный проигрыватель, Костя достал из углубления под ним смартфон, который высветил дату (19 января), время (23:23), уровень заряда аккумулятора (67%) и полное отсутствие сигнала мобильной связи. Палец с овальным ногтем нажал на квадратик с открытой книгой и выбрал из списка название «Чётки экзорциста», под которым значилось «Прочитано 99%». Глаза читателя стали скользить по строчкам на экране:       Теодор с тяжёлым сердцем вернулся в свою келью и взял в руки знакомую кожаную плеть-многохвостку, на рукояти которой было вырезано «Flagellum Dei». Он провел пальцами по резным буквам, расстегнул рясу, обнажив тело до пояса, а затем лег на пол, привычным жестом приложил к губам два пальца левой руки и закрыл глаза. Взмах, удар, боль. Взмах, удар, боль. Взмах, удар, боль. Три. Прими в жертву мои страдания, великий Господь, и останови чуму. Взмах, удар, боль. Взмах, удар, боль. Взмах, удар, боль. Шесть... Девять... Двенадцать... Взмах, удар, боль. Взмах, удар, боль. Взмах, удар, боль. Пятнадцать.       Палец с овальным ногтем перелистнул виртуальную страницу.       Взмах, удар… Перед глазами пелена и вдруг вместо боли — огонь ее прикосновений — страстных и волнующих кровь. Взмах, удар, взмах, удар. Без перерывов, без колебаний. Девятнадцать, двадцать, двадцать один. Это больше не хлесткие удары кожаных ремешков, а жаркие касания ее пальцев, скользящих по груди, шее, спине. Двадцать четыре. Мурашки по телу — двадцать семь. Продолжай! Еще, еще, еще! Тридцать три, тридцать четыре, тридцать пять. Горячая волна подкатывающего наслаждения — тридцать шесть, тридцать семь, тридцать восемь. И, наконец, пик чувственности, подобный извержению вулканической магмы. Тридцать девять... Сороковой удар нанесён уже по инерции. Или это был сорок первый? Прими, Господи... Прости мне мои грехи... Прости мне её... И... останови чуму. Рука Теодора в изнеможении падает на пол, прижимая Flagellum Dei к неоструганным доскам. Совершилось.       У окна водительской двери появилась тёмная фигура, которая светила себе под ноги фонариком на смартфоне. После троекратного постукивания стекло опустилось сантиметров на десять.       — Послушай, Костя... Ты сейчас решишь, что я делаю это из желания секса. Наверное, это так и выглядит... Но, ты знаешь, на самом деле я хотел извиниться. Я не должен был говорить то, что сказал. Точнее, я не считаю, что я лучше тебя. Просто... Просто, я так зол на всех и одновременно чувствую полное бессилие. Ну, и сорвал на тебе злость. Прости.       Окно открылось до конца, рука водителя сняла с плеча кающегося трусы и забрала их внутрь салона, откуда донеслась фраза «Залезай в машину, а то замерзнешь» и звук открывающихся замков на дверях.       — Лев, ты правда думаешь, что причина всех бед — новый принцепс? — спросил Костя, когда Лев оказался на переднем сиденье справа от него.       — Думал. До сегодняшнего дня. Считал, что всегда можно найти виновного — конкретного человека, который что-то натворил или, наоборот, упустил. Началась эпидемия и я стал винить принцепса и назначенного им главного эскулапа. И вот приезжает ко мне этот мальчик и я вижу, что он ни в чем не виноват. Более того, он делает всё, что может. Но этого недостаточно. Точечных усилий одного человека недостаточно — нужно менять всю систему, а она, хоть и прогнила насквозь, но при этом настолько живуча, что всюду воспроизводит сама себя. Как раковая опухоль. Или тот же вирус. Или головы гидры, которые отрастают вновь на месте тех, что были отрублены.       — Из-за этого ты и чувствуешь бессилие?       Лев кивнул:       — Когда у тебя есть противник — с именем, с принципами, со слабостями, наконец — с ним можно бороться, но когда приходится бороться с безликой системой, в рамках которой понятий «винá» и «ответственность» попросту не существует, становится страшно.       — Ты прямо философ.       — Знал бы ты, сколько я думал обо всём этом, когда пытался помочь жене отвоевать права на её научные труды, — Лев махнул рукой.       — Но, ты же говоришь, Виктор Александрович обещал вмешаться и восстановить справедливость.       — Это станет исключением, которое только подтверждает правило: без личного вмешательства на самом высоком уровне у нас ничего не решается. Это ручное управление, которого априори на всех не хватит.       — Вдруг Виктору удастся изменить систему изнутри?       — Для этого нужен запрос снизу. Но наше поколение на него неспособно. Мы привыкли быть покорными. Если и начинаем борьбу, то опускаем руки после первой неудачи или же слишком быстро соглашаемся на унизительные компромиссы. Вся надежда на молодых.       — Виктору всего двадцать шесть.       Лев снова махнул рукой:       — Он заражен теми же пороками, что и мы. Боится раскачивать лодку. Надежда на тех, кому сейчас десять.       — Но ведь Главный прислушивается к мнению Виктора, ценит его… — задумчиво сказал Костя. — Вдруг у него получится.       — Тогда начнётся апокалипсис.       — Но ты же говоришь, что изменения необходимы.       — Я верю в теорию циклических апокалипсисов. Они уже происходили и будут происходить снова. Это смена эпох, когда рушится старое и на его обломках вырастает новое, — Лев изобразил руками крушение старого и вырастание нового. — Жена смеется надо мной. Говорит, что я такой же идеалист, как Лев Николаевич.       — Толстой?       — Гумилев. Она считает, что я зациклился на своих циклических апокалипсисах так же, как он — на теории пассионарности.       — А мне нравится твоя теория. И твой душевный огонь.       Лев вздохнул:       — Я трус, Костя. Я не могу признаться ей, что к мужчинам меня всегда тянуло сильнее, чем к женщинам.       Костя ничего не ответил и взял руку труса в свои.