(Not) Holy

      Лиза до ужаса не любит сюрпризы.       Правда, она не переносит их на дух, не переваривает абсолютно. Когда в твоей жизни случается то, чего ты ну уж никак не ожидаешь и то, что ты не можешь проконтролировать даже при всём желании, становится тревожно на душе.       Это у неё с детства так – когда на праздники ей делали сюрпризы, которым она по-детски искренне радовалась, но что-то всегда шло не так. Вероятно, на это повлияло то, что почти всегда в дом врывался пьяный отчим, который портил всем праздник, вне зависимости от назначенной даты и мероприятия? Который злился, когда мама тратила своих денег больше, чем позволено, на маленькие, совсем дешёвые, подарки для дочери? Может, на этом отразилось ещё и то, что с появлением младшей сестры Лизы – Юли, в их семье изменилось буквально...       Ничего?       Это слово, такое никчёмное, такое пустое и ничтожное. Шесть букв, три слога, но в них чувствуется нечто такое обидное и больное, что у Андрющенко неприятно сжимается сердце и спазмами сводит желудок, когда она вспоминает-вспоминает-вспоминает заплаканные, большие и кристально-чистые голубые глаза, которые так ждали поздравления и презента от неё, но так и не дождались. Точнее, не смогли увидеть, по кое-чьей вине.       Тот мудак в пьяном угаре просто взял и выкинул, перед этим сломав фарфоровую куклу, которую Лиза купила для сестры на первые собственноручно заработанные деньги.       Она не помнит ничего визуально, но ощущения так ярко въелись в память, что аж до скрежета зубов – то, как сжимались кулаки. То, как изогнулись ломано брови – от обиды, от досады, от стыда перед младшей, как острые зубы прикусывали тонкую нижнюю губу, а глаза наполнялись солёными ручьями ярости. И как наклонилась голова, как длинные волосы, вылезшие из слабого низкого хвоста, соскальзывали вниз по хрупким, острым плечам, закрывая лицо прядями, помнит.       И как, не сдержавшись, вмазала мудозвону прямо в нос – тоже.       Это был первый раз, когда Андрющенко кого-то ударила. И, вероятно, последний.       Как у того хлестала кровь фонтаном, как мать суетилась вокруг, не обращая более внимания ни на что. А ещё припоминает... Как до тянущего в груди приятно вздрогнули старшие, наткнувшись на безумный взгляд семнадцатилетней Лизы, всё ещё сжимающей кулаки, не в силах успокоиться от одного удара, старательно сдерживая накопленную за годы молчания груду какого-то звериного бешенства. И даже мудозвон который был готов уже ей что-то выговорить, а может, даже дать сдачи, захлопнул свой рот и прикусил язык, когда во взгляде младшей Андрющенко читалось лишь одно слово:       «Убью».       Лиза не агрессивная от слова слишком, размеренная, плывущая по течению, не попадающая в передряги и, уж тем более, не поднимающая ни на кого руку, прилежная девочка. Но за эти девять лет, которые живёт с ними этот мудозвон, терпение кончилось, лопнуло, словно шарик, испарилось как мимолётный пар. А мать просто слабая женщина, во всех смыслах данного значения, которая пригрела на себе, – не иначе, – кобеля подзаборного и которая была не в силах его выгнать. Да и не хотела она – всегда искала те мелочные плюсы в нём и во всей этой истории.       Если бы Лиза не любила свою маму, возможно, ударила бы и её. За бесхарактерность, мягкотелость и бесхребетность...       За это ёбанное, так и звенящее в подсознании, бес-си-лие.       Андрющенко-младшая может ещё много мыслей и эпитетов высказать по данному отвратительному поводу, но, всё повторяется: маму она лю-бит.              Она терпит чужую слабость, которая вызывает только отвращение, и ничего не говорит, потому что затевать конфликт желание отсутствует. Знает – не поможет, не изменится ничего. Потому что любит. И терпит, как делает всегда. Этот её безграничный лимит терпения прекратил быть чем-то грузным, тяжёлым, только дал ей спокойствия с непомерным размером.       Лиза чувствует, как сжимаются губы и мокнут чуть глаза, а потом моргает. Резко, быстро, будто приходя в сознание. Перед собственным лицом – советник. Она стоит посреди коридора с трясущимися ладонями и, кажется, она шла куда-то, куда уже не помнит зачем и с каковой целью. Разглядывает обложку, буквы и узоры на святом писании в попытках успокоиться, выпутаться из вязкой плетённой паутины грустных мыслей. Утихомирить организм, не расплакаться и вернуться в реальность.       «А ведь это всё началось с мыслей о том, как я скучаю по маме и Юле...», – грустно усмехается Елизавета и прижимает книгу к груди, тряхнув головой. Трёт длинным чёрным рукавом глаза и поднимает глаза цвета зелени в потолок, просто чтобы рассмотреть висящую прямо над нею люстру. Её золото переливается при свете огоньков, исходящих от белых свечей. Выглядит оно восхитительно, гипнотически даже, но Лизу эта деталь успокаивает, словно валерьянка, Лизе эти детали нравятся до жути.       Раннее утро и ей надо было заскочить в молитвенную, чтобы забрать свою книгу, которую случайно вчера оставила около алтаря – вспоминает брюнетка. А прямо сейчас она идёт уже оттуда, помолившись и, по расписанию, у них сейчас церковный хор, на уроке которого ведёт себя и поёт она как можно тише. Всё-таки ей кажется, что мало кто хочет услышать её завывания раненого волка...       Уже готова продолжить путь, но из-за поворота появляется Мария и, завидев её, спокойно, но радостно растягивает губы, приближаясь всё ближе к пошатнувшейся от неожиданности послушнице. Лиза даже сначала не заметила какой быстрый у Старшей Монахини темп, потому что доходит она до неё секунд за десять, перед этим очень громко разнося эхо каблука на своих сапогах. Она улыбается всё это время, и эта её улыбка кажется Андрющенко даже чем-то более пугающим, чем разозлённый в детстве отчим. Как она так постоянно лицо держит?..       – Елизавета, милая, здравствуй! – кланяется Мария и сразу же хватается за одну её ладонь своими, чтобы советник с молитвами имел опору в виде второй и не упал в свободный полёт. Третьякова буквально светится, будто ангел, медленно хлопая ресницами, и брюнетка неосознанно думает, что Кира бы умерла от чрезмерной святости той уже спустя минуту диалога.       – Доброго утра вам, Старшая Монахиня, – берёт себя в руки послушница и вглядывается в мягкие черты лица напротив. Ну до чего же красивая и милая женщина.       – Могу ли я попросить тебя об одолжении, Лизавета? – сжимает сильнее холодную ладонь старшая, передавая своё приятное тепло и наклоняет голову в сторону, красиво глядя на неё своими большими глазами цвета листвы. Андрющенко, подумав всего лишь пару секунд, но сдавшись перед обаянием Марии, неуверенно кивает головой в знак согласия. Третьякова просветляется и говорит саму суть просьбы. – У нас новая трудница скоро приедет, буквально с минуты на минуту... И, как ты понимаешь, нужно ей тут всё объяснить и показать. График, комнаты, и все-все помещения, в которых будут проводиться богослужения.       – Но... почему я? – удивляется Андрющенко и выгибает неловко правую бровь. – Монахиня Мария, я, как бы выразиться... Ещё совсем неопытная... Я ведь тут всего-       – Всего восемь месяцев, Елизавета, – чуть саркастично, – или ей показалось?.. – тянет Третьякова и с удивлением смотрит на округлившиеся глаза послушницы. – Что такое?       « Сколько? Вау... Я даже и не заметила...», – блуждает Лиза в собственных мыслях и, ничего не говоря, смущённо поднимает глаза на старшую.       Время в церкви льётся быстро. Слишком быстро. Когда каждый твой день является повторением предыдущего, а следующий, – ты точно знаешь, – не изменится никак, останется таким же, ты начинаешь понимать, что твоё время буквально прекращает для тебя существовать. Ты становишься рабом обыденности, просто телом, которое только знает и предрекает, что было, есть и будет. Никакой свободы слова, действия, мысли.       Возможно, будь Лиза верующей, она была бы счастлива, как все остальные, её сестры, с которыми выполняет все данные Господом и старшими обязанности. Вместе. Возможно, она бы ценила каждый день, каждое занятие, так же сильно, как пишется в Библии, благодаря Бога за прожитые дни, за данную ей жизнь и существование. Возможно, это было бы в радость.       Но Лизе скучно. А мир замер.       А скрасить скуку может...       Лиза суетливо мотает головой, откидывая мысли о Ней, которую видела, благо, всего лишь несколько дней назад. И у которой она с гордостью выторговала обещание, сказанное на нервном полу-вздохе, приходить почаще, пока вела мокрым горячим языком по чужим ключицам. Андрющенко поджимает смущённо тонкие губы, прикусывая нижнюю и снова смотрит на чуть нахмурившуюся Старшую Монахиню.       – А вы, ну... Уверены, что у меня достаточно знаний для этого?       – Лизавета, – тянет по-доброму, по-матерински, Мария и улыбается нежно, брюнетка видит – искренне. – Я доверяю тебе и твоим знаниям. Ты очень хорошо выполняешь свои задания. Вспомнить только, как хорошо ты провела покаяние для того бедного дитя или то, что ты, как никто другой, следишь за порядком в Иконостасе. Я горжусь тобой, милая Лизавета, – Третьякова видит, как у послушницы краснеют щёки и автоматически списывает это на неловкость от похвалы. – Пойдем к воротам? У тебя ещё много работы, верно?       Андрющенко лишь неуверенно кивает и идёт под руку с Марией, выслушивая чужие наставления. Слушать Старшую – одно сплошное удовольствие, поэтому Елизавета забывает себя, утопая в мягких буквах и звуках чужого ласкового гласа, который всегда досконально ей объясняет, что надо делать и как.       Третьякова женщина добрая и милая, прямо образец вселенского обаяния и брюнетке очень нравится то, как женщина отдана богослужению. Как ей оно отчаянно нравится, как она посвящает всю себя этому и то, как она счастлива, пусть Лиза и никогда понять её до конца не сможет.       – Простите, я спросить хотела, – тянет неловко Лизавета, пока они спускаются по ступеням, перебивая старшую, на что сразу же кивает, извиняясь. – Эм... А эта новая трудница – дочка аристократа? Просто, обычно, мы не берём новеньких так... Быстро.       – Да. Снова заблудшее дитя к нам пожаловало, – выдыхает невесело Мария и прикладывает указательный палец к щеке. – Она довольно... Агрессивна в своей манере как говорить, так и действовать. Мне так рассказывали, – Лиза слегка сжимается, но Третьякова не замечает, глядя в потолок. – Но, почему-то я уверена, что ты сможешь охладить её жаркий пыл, – снова улыбается Монахиня, пока Андрющенко всеми силами натягивает бодрую улыбку.       «Ага, охлажу, как же.», – недовольно хмурится и кусает губы в понимании, как много мороки и проблем у неё будет с этой новой девчонкой. Ещё и с учётом того, что та дочь какого-то богатенького аристократа, который просто спровадил дочь в женский монастырь с глаз долой, только чтобы не иметь больше лишних казусов, связанных с поведением отпрыска. А если она ещё и не управляемая? Было у них парочку таких и заканчивалось это для девушек... не совсем хорошо.       Их признавали одержимыми и подвергали экзорцизму. Лиза на всю жизнь запомнит крики тех несчастных, бедных девочек, горло которых буквально разрывалось от страха.       И, конечно же, никто из родителей девушек ничего не знал, так что это было ещё и противозаконно, потому что никто априори не дал бы согласия, но под властью религии сейчас находились все, а даже если бы кто-то и узнал, послушница уверена – святые бы выкрутились. Очень жеманно, резко и изобретательно, но выкрутились.       К слову – это действовало, потому что трудницы и послушницы после этого становились буквально шёлковыми – Старшие считали, что из-за удачного изгнания демона из тела бедного Божьего дитя, Лиза же догадывалась, что из-за гнетущего страха повторения данной процедуры.       Послушницу пробирает дрожь, она передёргивает плечами и чувствует, как от оглушительного эхо чужого запомнившегося крика в собственной черепной коробке, потёк холодный пот по спине. Моргает часто-часто, бегает нервно взглядом по высоким колоннам, между которыми они с Марией прямо сейчас идут.       Интересно, если кто-то узнает о том, что она спуталась с демоном и поддаётся с ней плотским утехам – её тоже подвергнут экзорцизму или убьют даже не задумываясь?              Между тем две тёмные фигуры уже спустились на первый этаж и оказались всего в десятке метров от двери, в которую как раз-таки должна явиться новая служительница. Андрющенко медленно набирает воздух в лёгкие и с тяжёлым выдохом прикрывает зелёные глаза на доли секунд. Ладонь Марии на её локте, конечно, вселяет какую-никакую уверенность, но брюнетка знает, что она испарится тут же, как только её новая подопечная войдёт в дверь.       Послушница даже моргнуть не успела, сосредоточиться, признаться, тоже, сжимая в свободной ладони советник, как слышит хлопок двери. Они высоченные, два с половиной метра, хотя потолки составляют все три, а их ширина с половину стены. Открытие и закрытие ворот это что-то громкое, зычное и, несомненно, неудобное, то, что бьёт по чувствительным барабанным перепонкам всех близстоящих – подметила Лиза уже давно. Ещё и свет с улицы режет сетчатку глаза, потому что больно яркий и светлый для темноты церкви, несмотря на люстры, окна и зажжённые всегда свечи.       Поэтому Андрющенко не видит вошедшую девушку первые пару секунд. Рассматриваются только три силуэта, и то смутно – два высоких и посредине них один пониже. Брюнетка только предполагает, что это сопровождающие знать охранники, и в центре сама аристократка-новоиспечённая-трудница. Лиза моргает недовольно и корчит возмущённо рот, вздыхает, когда Мария начинает что-то шептать ей на ухо, пока не начинают проявляться очертания чужого острого лица.       А потом сердце ёкает.       Брюнетка буквально глазам своим не верит, распахивает шире так, будто пытается что-то доказать собственному воспалённому и уставшему, от всевозможной работы, мозгу. Приподнимаются брови и приоткрывается широко рот, пока из ладоней Андрющенко не выпадает советник под чужой обаятельный смешок, причитания Марии, и расплывшиеся в ухмылке тонкие розовые, покрытые блеском, губы. Без уже привычного послушнице пирсинга.       Лизе только остаётся поражаться, как она находит пути, чтобы пробираться сюда каждый раз, не сгорев прямо на входе.              Та выглядит, как лиса-вертихвостка, – сдаётся брюнетке. Без своего привычного образа, с распущенными, чуть взъерошенными от поездки, может? волосами цвета платины, красиво завитыми в крупные кудри. В накрахмаленной мягкого материала белой рубашке, а на шее, под воротником, у неё висят ленты, завязанные в милый бантик. Симпатичной шёлковой длинной юбке, которая струилась по красивым, невероятно красивым, ногам, вероятно, скрывая тату по периметру всей правой ноги. Талию опоясывал тонкий ремень, а на концах длинных рукавов появлялись симпатичные оборки и рюши. На каблуках, наверное, потому что выглядела та непривычно выше, а скрывал их мягкий подол. И с таким доброжелательным выражением лица перед Старшей Монахиней, что Лизе захотелось расплакаться и истерически рассмеяться от театра абсурда.       – Здравствуйте. А я, как вы могли предположить, ваша новая трудница, – звучит хриплый голос, пока блондинка делает шаг вперёд к, с натянутой на лице вежливой улыбкой, Марие. – Меня зовут...       – Кира. Кира Медведева. Да, я знаю, милая, – и берёт чужую ладонь в белой перчатке в свою, как делает всегда, показывая милосердие. А у Андрющенко появляется вполне реальная возможность подтвердить либо опровергнуть свои догадки о том, умрёт ли Кира от чрезмерности чужой доброты и невинности.       Но Кира лишь держит лицо, улыбчиво, приятно, пока машет охранникам и приказывает оставить её чемодан и вещи прямо здесь. Тот с грохотом ложится на пол и девушка лишь карикатурно с ними прощается, прогоняя восвояси. А потом кидает на Андрющенко взгляд настолько смешливый, что впору было бы прибить.       – Хочу познакомить тебя с моей лучшей послушницей – Елизаветой, – кивает Мария на дрогнувшую девушку, которая от неловкости и шока до крови кусает губу. Карий взгляд хищно по ней проходится. – Она будет тебя тут всему учить. А также расскажет обо всей радости жить при Господе Боге, – блондинка выглядит настолько каменной, что Эверест бы позавидовал, но, даже сдерживаясь, брюнетка видит, как у той недовольно дёрнулся уголок губ. Лизе почему-то хочется хихикнуть. Злорадно так, как мальчишка-хулиган. – Отдаю тебя в её надёжные руки, дитя божье. Да благословит тебя Господь на службу, – выдыхает Старшая и мягко подталкивает Киру в сторону растерянной Андрющенко.       Мария будто испаряется из поля зрения, на последок кинув то, что охранники уже под покровительством самой церкви отнесут чемодан Киры в её комнату. А сама блондинка щурится довольно, пока из неё всё же не вырывается хриплый смех, глядя на вытянутое чужое лицо. У Лизы в голове будто бы в одночасье смешались всевозможные эмоции и это смотрится довольно забавно, особенно для улыбающейся Киры.       «Шалость удалась», – ухмыляется суккуб до того момента, как Андрющенко со всей силы не хватает её за запястье, а после тянет на верхние этажи.       Блондинка понятия не имеет куда её ведут, придерживая края тёмно-зелёной юбки, про себя матерясь и сетуя на путающуюся ткань той. Но идёт исправно, иногда путаясь в ногах по обычаю, собственно. Молчание Лизы её слегка напрягает, как и быстрый шаг, почти переходящий в бег. Запястье Киры, к её собственному удивлению, слегка горит и это, наверняка, от силы сжатия чужих цепких пальцев на нём же.       Демон даже особо и не заметила, как они прошли уже несколько лестничных пролётов по винтовым ступенькам (хотя в церкви их огромное множество – это одна из них) и поднялись на третий этаж с огромным количеством деревянных дверей по сторонам узкого коридора, помеченных цифрами-номерами. Лиза подводит её к двери с номером «шестьдесят восемь» и Кира расстраивается тому, что послушницу не заселили на одну дверь дальше, потому что это было бы довольно забавно.       – Ты что тут делаешь?! – рычит Андрющенко, пока заталкивает суккуба в свою отдельно выделенную комнату, которую ей, по счастливой случайности, не пришлось ни с кем делить, а потому и кровать там была одна-единственная.       Кира осматривается – белые стены, с которых сыпется пыль и штукатурка, того же цвета и материала потолок с которого, кажется, наступи кто-то на этаже сверху сильнее ничтожного, и он обвалится, раздробив всё к чертям и, особенно, череп вместе с костями бедной Лизы. Деревянный, чуть скрипящий, пол под ногами, который прогибался под каблуками суккуба, сделанный из досок и прибитый гвоздями к своему основанию. Одноместная кровать с подушкой и тонким одеялом, стоящая на металлическом каркасе и совсем уж никакой матрас, который, возможно, будет скрипеть – проблемка, надеюсь, тут есть звукоизоляция, – задумывается аристократка. Шкаф возле стены напротив, большой, хотя наверное так кажется из-за низких потолков. Тумба с подсвечником, парочкой листов и пером с чернилами. Прямо над головой Киры, чуть поодаль, икона Святой Марии и блондинка мерзко и резко щурится, шипя прямо в лицо Лизы.       – Это у тебя такой тёплый прием? – вопрошает нечисть, когда послушница ставит ладони по обе стороны её головы и прижимается чуть ли не впритык, сверля зелёными потемневшими глазами чужие карие-красные. Блондинка же стоит, как ни в чём не бывало и складывает руки на груди. – Благодарствую.       – Что ж ты за демон-то такой, который как к себе домой в церковь захаживает, а? – шипит послушница и задирает на спокойного демона голову. – Да и вообще, какой демон занимается богослужением, бля-, – запинается Андрющенко на мате и сжимает зубы, кидая взгляд на икону. – Ты представляешь, в каком я шоке, раз я даже начинаю материться?!       – Ну-у, – протягивает Кира, сложив губы в трубочку и отвернув голову, чтобы воспроизвести эффект задумчивости. – Ты ведь сама просила, чтобы я приходила чаще, разве не так? – ухмыляется демон, пока у Лизы вылетают глаза из орбит. – Я просто выполняю твою просьбу и свое обещание. Теперь мы будем вместе почти двадцать четыре на семь, – блондинка тянет руки и поглаживает охуевшую послушницу по плечам. – На самом деле я думала, что выбивать себе время с тобой будет намного тяжелее, но, кажется, мы с тобой довольно везучие, кис. Ты не рада?       – Я... Я рада, но, – протягивает Лизавета слишком честно и слишком неловко для человека, который был в ярости пару секунд назад, отводя взгляд в сторону и переминаясь с ноги на ногу. – Это слишком кардинальное выполнение данной... просьбы? Да и разве тебе не будет плохо, если ты так долго будешь находиться в этом месте? Это может сказаться на твоём состоянии, Кир. Я не хочу, чтобы с тобой что-то случилось...       – Если со мной что-то и случится, то это только мои заботы, святоша, – усмехается Кира и пододвигается к Андрющенко, целуя её в лоб, отчего щёки брюнетки наливаются красным. – Может, вместо пустой болтовни займёмся чем-то поинтереснее?       – Ты о чём?       Но ответа на свой вопрос Лиза так и не получает, зато получает очень красноречивый и тонкий намёк – блондинка укладывает ладони на стройную талию и прижимается к её рту своим, жарко выдыхая и прикрывая глаза. Они сталкиваются кончиками носов и демон отклоняет голову набок, пересчитывая пальцами позвонки, чувствуя, как Андрющенко от такого неосознанно выгибается, ставя ладони на крепкие плечи и играясь с тканью чужого воротника.              – Когда ты наконец-то научишься отвечать на мои вопросы?.. – разрывая поцелуй на единственную секунду.       – Точно не сейчас, кисуль, – размазывая розовый блеск по уголкам чужих губ и потихоньку подталкивая худое тело к небольшой кровати – заодно проверим и то, насколько же она скрипучая.       Послушница неряшливо перебирает ногами, жмурится в поцелуй и пытается отвечать с тем же напором, что и блондинка, которая вылизывает её рот, обхватывает двумя кончиками своего языка её, прикусывая и вкусно причмокивая – Лиза недовольно бьёт её по плечу в отместку за мимолётную боль. Подбираются к кровати и, в последний момент, Кира меняет их местами, оторвавшись, садясь на прогнувшийся под её весом хлипкий матрас, всё-таки, могло быть и хуже, и подтягивая дезориентированную монашку к себе на колени так, чтобы она обхватила ногами её бёдра с обеих сторон. Андрющенко снова, уже сама, втягивает суккуба в тягучий, мокрый поцелуй, обхватывая руками крепкую шею.       Кира довольно мычит и яро отвечает девушке. Приоткрывает немного глаза, запечатлев в блондинистой голове вид покрасневших чужих щёк, дрожащих, длинных, чёрных ресниц, слегка изломанную линию тёмных бровей послушницы, когда демон прикусывает её за нижнюю чуть припухшую губу и гладит бока, постепенно уползая проворными пальцами всё ниже и ниже.       У Лизы же руки тоже не оставляют без внимания чужое тело, водя плавные линии с плеч блондинки на грудь, сжимая её цепкими ладонями сквозь тонкую рубашку, а Кира свистяще набирает кислород в лёгкие носом, судорожно втягивая живот. Андрющенко разрывает поцелуй снова, с лёгким влажным звуком и тянущейся нитью полупрозрачной, вязкой слюны между мокрыми, блестящими губами обеих. Часто хлопает глазами, глядя на суккуба в упор и вопросительно оттягивает ворот одежды рукой, наклоняя голову вбок.       Кира уверенно кивает и даёт быстро перебирающей фалангами пальцев Андрющенко расстегнуть маленькие пуговицы, и, распахнув рубашку, увидеть белый аккуратный лиф с отделкой из кружева, который заставляет Лизу изрядно удивиться – у аристократов были популярны только длинные сорочки, скрываемые покровом изысканной одежды, так что, вероятно, то что находится сейчас на Кире – сшито на заказ. Но на демоне он смотрится будто бы слишком... мило. Слишком непривычно. И брюнетке остаётся только догадываться – каким образом она смогла объяснить свою идею швее, а той – воплотить её в жизнь. Ведь... Наверняка бы это посчитали сейчас чем-то вульгарным и похабным, не достойным благородной леди.       Но блондинка из Института Благородных Девиц никогда не выпускалась, а леди она не являлась тем более, поэтому – ей можно, ещё и учитывая то, что её главная цель – удовлетворить свои прихоти и чужие зоркие глаза, намеренно кидающие голодные взгляды на её декольте. К тому же, послушнице очень нравится открывшийся с её, возвышающегося над Кирой, ракурса вид и она облизывается, мажет по блестящим губам языком, оглаживая кружево бюстгальтера подушечками пальцев. Суккуб, тем не менее, раздражённо вздыхает и хватает служительницу за тонкую кисть, уже сама прикладывая к своей груди напрямую, немного оттянув лиф и несдержанно простонав вниз головой, закрыв лицо платиной волос.       Андрющенко поднимает чужое острое лицо за подбородок второй ладонью и довольно усмехается, отмечая её внешний вид – тяжело дышит и мычит сквозь зубы и сжатые губы, душит стоны, вырывающиеся из груди, одну из вершин которых Лиза сейчас дразнит, прокручивая розовый сосок меж пальцев и сжимая мягкость чужого тела настолько приятно и ласкающе, насколько только может.       Брюнетка затягивает в очередной поцелуй, высунув язык и сразу же затолкнув в податливый горячий рот, тяжело дыша и вдыхая буквально через раз, потому что ей слишком это всё нравится – и то, как Кира чуть прогибается, стоит брюнетке немного прокрутить сосок меж фаланг, и то, как демон гладит её бёдра сквозь ткань формы, периодически нахально ощупывая ягодицы, водя там пальцами в накрахмаленных перчатках.       К слову о них – Лиза оканчивает влажный поцелуй, напоследок чмокнув суккуба в горячую щёку, а после свободной рукой приподнимая чужую кисть поближе к своим губам. Тянется к краям перчатки на чужих длинных пальцах под заворожённым, пылающим похотью, алым взглядом и зубами цепляется за ткань, приподнимая голову и стягивая атлас с белоснежной ладошки – сколько всего она может сделать вообще, если даже татуировки на её теле исчезают в мгновение ока?       – Чувство, что ты уже соблазняешь лучше меня, – облизывается Кира и ухмыляется, когда видит как Андрющенко плюётся рукавичкой на одеяло. – В конкурентки нарываешься, кисуль? – медленно водя пальцами по талии.        – Соблазняю только достойных, – отвечает игриво, царапая коротким ногтём вставший чувствительный сосок и его ареолу под чужой не до конца распахнутой рубашкой – Кира красиво приоткрывает рот в немом стоне. – Точнее, достойную, – кидая похотливый взгляд сверху-вниз.       Лиза даже начинает ощущать себя странновато, когда понимает, что она сейчас делает – вроде, встречались они недавно, прошло совсем мало времени, но желания делать с Кирой всякие грязности такое будто они не виделись чёртовы годы. Этого не было даже когда она не видела её месяц и это смущает – она действительно начинает зависеть от общества демона.       Хотя, уже давно стала.       Андрющенко виляет бёдрами, трётся о мягкую ткань чужой юбки и чувствует, как там нещадно горит, поэтому она снова чуть двигается и прижимается плотнее, чтобы чувство было приятнее, чувственнее. Кира на всё это смотрит не отрывая взгляда от лица брюнетки, что протянуто мычит через поджатые губы во время данного действа. А после Лиза заглядывает блестящей зеленью глаз в кровавые чужие, с расширенными зрачками, словно под действием адреналина, и, судя по выражению лица, у той что-то щёлкает внутри, потому что она убирает ладонь с груди блондинки и Кире даже обидно – потерялось приятное чувство тепла.       Брюнетка с пошлым выдохом роняет с губ до удивления приятный вопрос, который заставляет пульс, если у Киры таковой имеется, подскочить, потому что послушница задирает свою юбку, указывая на молочные бедра и черный край формы дразняще колышется прямо у того места, где должно начинаться белье:       – Как насчёт сделать с этим что-то, Кира?       – Так меня завела, а теперь заставляешь выполнять всю работу первой? – усмехается суккуб и машинально проходится влажным языком по своим губам, пальцами прикасаясь ко шву чужих белых трусов. – Не честно, Лиза, поступаешь, ой, как не честно.       – Я могу сделать с тобой что угодно прямо сейчас, – жарко шепчет на ухо, заставляя Киру сглотнуть вязкость слюны. – Но разве ты не хочешь трахнуть меня первая?       Блондинка сдаётся, срывается с края собственного терпения, хватает монашку за плечи и опрокидывает на лопатки, оказываясь сверху между чужих ног и судорожно рассматривает Андрющенко с раздвинутыми бедрами – только для неё одной. Та роняет из своего рта лёгкие смешки на такую реакцию от нечисти и сама задирает свою форму так, чтобы показался низ живота.       – Где такая святоша, как ты, таким плохим словам научилась?       – Сама ведь жаловалась, что я не знаю ваш «сленг», – фыркает девушка и делает кавычки пальцами, недовольно закатывая глаза под смешливую улыбку от Киры. – Я, между прочим, почерпнула из твоего словаря что-то в свой, так что не жалуйся, а работай руками, дамочка.       «Дамочка» к собственному удивлению терпеливо подчиняется так называемому «совету», и касается левой рукой внутренней стороны белого бедра, пока правой отодвигает тонкую, пропитанную естественной смазкой, полоску белья, наблюдая налившийся кровью клитор и влажные половые губы.       Кира с удовольствием мажет кончиком среднего пальца по промежности, неряшливо задевая комок нервов и довольно, с интересом, наблюдает как Лиза от этого хнычет, набирает побольше воздуха в лёгкие и, как всегда, раздражающе закрывает ладонью свой громкий рот. Суккуб, сменив позицию своей руки, теперь бережно прикасается к чувствительной точке, видя, как у девушки крупно дёргаются от такой стимуляции ноги. Двигает большим пальцем по кругу, надавливая и крайне медленно прикасается ко влагалищу подушечками, входя на одну фалангу, но и этого Лизе хватает, чтобы неосознанно-дёргано приподнять ноги выше.       Демоница второй рукой держится за чужое бедро и напористо его целует, оставляя влажный след, вместе с тем создавая настолько же влажные звуки, что у Андрющенко заходится грудь в тяжёлом дыхании. Блондинка собирает текучие линии смазки с внутренней стороны ноги и смакует, причмокивая, облизывая чуть вспотевшую солоноватую кожу.       Как ни странно, но звуки во время секса, ну хотя бы в голове-то это слово можно сказать? брюнетку смущают и возбуждают больше всего. Всевозможные вариации, от звука лёгких поцелуев, лишь прикосновения губ, до мокрых и грязных того, как в лоно толкаются чужие длинные пальцы, доставляя удовольствие и выбивая такие стоны, будто Андрющенко сейчас сорвёт себе горло. Звуки шлепков, скольжения ладоней по влажной коже, языка по шее и возле уха, причмокивания, стонов. Тяжёлое дыхание, хныканье, мычание, вздохи и, вероятно, какие-то грязности и пошлости от Киры, как и их периодические диалоги.       Нечисть наклоняется ещё ниже, зарываясь лицом в чужие бёдра и мажет языком снизу вверх, сосредотачиваясь на клиторе, отчего Андрющенко вздрагивает и плавно выгибается, хватается за волосы на чужой макушке, пропуская те сквозь длинные пальцы и сжимая, второй же держась за тонкую простынь под собой. Кира сосредоточенно лижет полукругами по клитору обеими половинками разрезанного языка, пока аккуратно вставляет средний палец на всю длину во влажное тепло и слышит, как тихо проскулила послушница себе в ладонь, зажмурившись и дёрнувшись.       Суккуб наблюдает за ней исподлобья, не отрывая взгляда карие-алых глаз и нарочито сильно нажимает кончиком языка, пока палец внутри внезапно сгибается и надавливает на верхнюю шёлковую стенку – Лиза неосознанно сводит бедра, сжимая чужую голову. С пунцовыми щеками, блестящими, совсем немного стеклянными, тёмными, зелёными глазами, съехавшей на бок повязкой, перекошенным ремнем, задранной юбкой и вздымающейся грудью со вставшими, – видно сквозь форму, – сосками она выглядит так восхитительно, что Кире хочется глотнуть вязкую слюну от подобного вида, но вместо этого она специально перемещает её на кончик языка, выводя острые зигзаги. И едва держится от того, чтобы опустить вниз свою левую, свободную, руку, почувствовать, как насквозь промокли её трусы от возбуждения.       Нечисть добавляет второй палец, а языком надавливает ещё сильнее, чем до этого и Андрющенко сверху на такие манипуляции с её стороны хнычет и скулит, просит ускориться, потому что уже не может. Потому что от стыда, кажется, покраснели уже даже плечи, не то что шея, а на глаза от откладываемой кое-кем разрядки наворачиваются слёзы, поэтому Лиза отворачивает голову вбок и прижимает демоницу ещё ближе ладонью за затылок к скоплению жара.       Кира, всё-таки, выдыхает судорожно носом и начинает быстро двигаться внутри податливого влагалища, посасывая клитор и часто-часто моргает при этом, будто бы она долго не отрывала от чего-то взгляда. Блондинка толкается ещё глубже чем до этого, а у послушницы, кажется, глаза вылетают из орбит от такого и она приоткрывает рот в немом стоне, когда Кира неровным кругом обводит клитор снова.       Совершает подобные фрикции ещё парочку минут, причмокивая и всасывая, рвано сгибая пальцы и набирая такой быстрый темп, какой только может; чувствует, как мышцы влагалища крепко сжимают её пальцы, а под влажными губами чуть подрагивает нежная кожа. Ноги у Лизы в судороге, да такой, что это могло бы даже испугать, если бы это ни было естественной реакцией тела на происходящее. Ждёт ещё пару секунд, пока Андрющенко отчаянно зарывается лицом в подушки, лишь бы сдержать громкий стон из своего рта и сжимает пальцы в платиновых волосах до пульсирующей боли.       Кира аккуратно, но резко выскальзывает из приятного тепла, отчего послушница несдержанно дёргается и убирает язык, напоследок поцеловав девушку в плоский живот и приподнимаясь. Убирает от чужого лица подушку и не может насмотреться – со сведёнными домиком бровями, прищуренными глазами и скатывающимися по виску прозрачными каплями она смотрелась так красиво, что впору нарисовать. Кира не рисует, Кира просто наклоняется и целует её в мягкие щёки и губы буквально на доли секунд.       Лиза затягивает её во влажный поцелуй, царапая зубами чужую верхнюю губу, пока Кира успокаивающе гладит светлые бёдра и колени, умело разминает икры от дрожи мышц. Андрющенко толкается языком в её рот, постепенной приподнимаясь с кровати и вот они уже сидят друг напротив друга, пока брюнетка одной рукой снова не зарывается в чужое светлое каре, а вторая оказывается на упругой груди, между пальцами перекатывая сосок и ареолу, пока кончиками пальцев надавливает на светлую кожу.       Послушница отклоняет Киру так, чтобы она легла на спину и сразу же опускает голову к чужому декольте, влажно ведя по нему языком и оставляя лёгкие укусы возле кружева белья. Лиза принципиально не хочет его снимать, а потому лишь задирает белый лиф вверх и распахивает сорочку ещё сильнее, чтобы открыть себе вид на вставшие горошины сосков и скатывающиеся по прессу и ложбинке капли пота. Андрющенко держится за округлость бедёр, большими пальцами нащупывает тазовые косточки и чуть поворачивает голову, чтобы лизнуть правый сосок, а Кира издаёт первый громкий стон, запрокинув голову.       Послушница на выдохе нервно спрашивает:       – Тебя же не слышно, верно?..       – Нет, не волнуйся. Я не настолько перевозбуждена, чтобы забыть о чем-то таком скучном, – фыркает Кира и замечает хитрый чужой прищур вместе с ухмылкой припухших губ.       – Надо исправлять, чтобы настолько, моя хорошая, – и прикусывает сосок, с силой сжимая вторую грудь, перебирая пальцами по рёбрам, неуютно щекоча. Кира резко хочет свести собственные ноги, но с удивлением замечает, как между них незаметно уселась Лиза и единственное, что блондинке остаётся, это зажать чужую тонкую талию коленями, услышав довольное хмыканье.       Суккуб стаскивает с чужой головы раздражающую, как обычно, глаз повязку, отбрасывая её куда-то в бок и прижимает движущую языком по ареоле Андрющенко ещё ближе руками. Та же оставляет на нём безболезненный, но довольно ощутимый укус и всасывает, причмокивая, пока руки постепенно змеями соскальзывают на ляжки и остаются там, сильно сжимая упругие и подкачанные бёдра в ладонях, наслаждаясь тем, насколько же приятны те на ощупь и чувствует, как демон ёрзает ягодицами по простыням, а руки сжимает сильнее в коротких чёрных прядях.       Лиза, отодвигаясь, движется ниже и теперь ведёт горячей плоскостью языка по ложбинке, обводя твердые мышцы и целует около пупка. Прикусывает прямо возле оставшегося на суккубе тонкого ремня, и бесится, что надо было раздеть её ещё раньше. Андрющенко отодвигается и с мученическим вздохом начинает вести своей ладонью к чужой щиколотке, нащупывая подол длинного платья и путаясь в огромном количестве шёлковых складок и оборок той под несдержанные смешки Киры, которая только и делает, что наблюдает за нервной Андрющенко.       – Где ты вообще все эти аристократические тряпки достала? – недовольно бубнит Лиза, пока пальцами пересчитывает количество слоёв под юбкой. – Тебя ведь было так легко раздеть... Специально мне жизнь усложняешь?       – Так я же в самом деле из поместья Медведевых приехала, – говорит блондинка и наблюдает расширившиеся глаза монашки, что даже остановилась, запомнив цифру шесть. – Что? У меня там связи есть, да и запудрить мозги какому-то аристократу было бы не так уж и сложно. Но это и не понадобилось.       – Ты же не пытаешься мне сказать, что Александр Медведев – герцог и политик в одном лице тоже... Прибыл из ада? Хотя глядя на то, какие реформы он предлагает... – задумывается Андрющенко и прикладывает ладонь к подбородку, но ловит смешинки в глазах напротив.       – Упс, неловко получилось, – хихикает белокурая и театрально прикладывает ладонь к порозовевшей щеке. – Люди хуже, чем мы, но не в этом случае. У нас с ним сделка, по которой он должен помогать мне, если я того попрошу. Такой отчаянный мужик, ты б видела. Но, – Кира забавно высовывает раздвоенный язык со звуком «бе», вызывая у брюнетки усмешку. – тако-о-ой дотошный, это пиздец. Но не в этом суть – в общем-то, в глазах всех нужных ему людей я представляюсь его племянницей. Поэтому та белобрысая святоша на входе, – блондинка, очевидно, держится, чтобы не высунуть язык вновь, – меня и узнала. И тряпки эти купил мне он. Чтобы я соответствовала его "высочайшему" статусу.       – И что же он попросил в обмен? – спрашивает Лиза, пока руками снова забирается под чужую юбку, аккуратно задирая все слои и открывая себе вид на чужие острые коленки.       – Я удивилась, но-о, – тянет Кира и смотрит в потолок, втягивая неосознанно живот, когда дыхание брюнетки касается её правого колена, а шелк скатывается, открывая уже половину бедёр. – Он попросил везения для своей дочери.       – Везения?       – Ну, да. Типа чтобы в любом неопределённом житейском обстоятельстве ей всегда везло. От, к примеру, попавшегося в салате гнилого листочка до выбора жениха и так далее по списку, – фыркает Кира и закусывает губу. – Чем им всем так нравятся мужики? Никогда не пойму.       – Я також, – бессознательно шепчет Лиза и прикасается губами к чужому окончательно оголившемуся бедру.       Блондинка вздрагивает и приподнимает скомканный на животе подол, чтобы разглядеть, – Андрющенко прикусывает кожу на внутренней стороне и тщательно зализывает её языком, заглядывая метко в алые глаза и подмечая, как же всё-таки Кире идут растрёпанные, неаккуратно торчащие волосы и припухшие губы с размазанным по ним дорогим блеском. Видит, как дёргается едва заметная вена на шее, когда она ведёт ртом влажную дорожку от колена и дальше, прямо ко шву кружевного белья, промокшего насквозь. Брюнетка рискованно прикусывает место прямо рядом с промежностью и наскоро стягивает с возбуждённой Киры трусы по подтянутым ногам, откидывая его куда-то на тумбу. Первый мазок отдаётся на языке неестественной сладостью, потому что Лиза слышит едва задушенные стоны и только они уже чувствуются мёдом на душу.       С того раза в исповедальне брюнетка начала чувствовать себя намного увереннее, – к собственному удивлению, – но теперь она не запрещает себе делать с нечистью всё, что только захочется, потому что сама блондинка не сопротивляется её периодическому напору, будто спускает Лизе её самодеятельность на тормозах. Андрющенко остаётся только предполагать, что той нравится, как послушница делает, двигается и прикасается к её телу – это является фактором того, почему не только послушнице достаётся всё.       «А нехер было про плату шутить», – думается брюнетке и ей хочется хмыкнуть.       Она ведёт розовым блестящим языком снизу-вверх, раскрывая половые губы, и нарочито сильно прикасается ещё раз, задевая клитор. Кира над её головой громко стонет и расставляет ноги шире, пока Андрющенко привычно прикасается к ним ладонями. Закидывает себе на плечи и, в отличие от блондинки, не смотрит в чужие глаза, полностью сосредоточенная на процессе, но отлично слышит подтверждение правильности своих действий из чужого рта.       Брюнетка старательно отлизывает, водя языком вверх-вниз и надавливает на клитор кончиком, выбивая из чужой вздымающейся груди стон за стоном. А после спускается чуть ниже, ко входу во влагалище, слизывая новые порции смазки и на пробу толкаясь языком, начиная чувствовать цепкие пальцы в своих взъерошенных угольных волосах. Толкается снова и отнимает правую руку от упругого бедра с отпечатками её же зубов, чтобы прикоснуться к клитору, аккуратно очерчивая его подушечкой большого пальца.       Горячий язык выводит зигзаги прямо внутри, а палец надавливает сильнее, потирая чувствительную точку, чтобы довести хнычущую и стонущую блондинку, – которая даже прикусила длинный рукав своей рубашки (очевидно, из-за гордости – уж слишком громкие были стоны для такой вечно нахальной и дерзкой Киры), толкаясь бёдрами навстречу гибкому языку, – до оргазма.       Лиза неуверенно, легко ведёт языком вверх, пробуя – получится ли сделать такой же эффект как с сгибанием пальцев внутри? С удовлетворением отмечает, что Кире, вроде, понравилось – стон был громче остальных. Выпускает язык из влажного тепла, но только для того чтобы убрать палец и прикоснуться к клитору уже языком, причмокивая, но это заглушалось чужим мычанием и втянуть аккуратно клитор в рот, чтобы Кира, наконец, кончила – после стольких-то стимуляций.       Андрющенко слышит особенно звучный стон и как руки блондинки прижали её ещё ближе, вместе с тем зажав чужие уши бёдрами, скрестив ноги в районе щиколоток. С дрожью в ногах, Кира, кое-как, её постепенно отпускает и Лиза зарывается лицом в чужой красивый живот, целует где-то в районе пупка, сминая аккуратно ляжки чтобы успокоить. Когда чувствует, как чужая судорога слегка спала, нежно обнимает за живот, просовывая руки под чужую спину и Кира лишь, на удивление бережно, прикасается к её локонам пальцами.       – Понравилось? – с неловкостью спрашивает Андрющенко и гладит чужую поясницу, поднимая голову на блондинку.       – Я ж говорю – ты мне в конкурентки метишь, – усмехается нечисть и мягко массирует чужую кожу головы, глядя на то, как на губах Лизы расцветает улыбка.       А потом в голове у брюнетки что-то щелкает и она недовольно, глухо стонет растерянному демону прямо в твёрдый рельефный живот:       – Надо тебе форму выдать... И надо было давно, но мы... Заговорились.       – Вот как это теперь называется, – хихикает блондинка, а после морщится. – Ты же не будешь выдавать мне крестик, да?       – Только для галочки, Кир, – спокойно улыбаясь тянет Лиза, прижимаясь щекой к коже и задевая ухом пуговицы на рубашке, выводя спирали на чужой горячей спине.       Кира же снова показывает раздвоенный язык, выглядя больно недовольно, но в той же степени забавно, сводя тёмные брови к переносице и сморщив нос. Лиза в ответ улыбается, целуя её под рёбрами.       – Хочу посмотреть, как ты будешь смотреться в монашеской форме, трудница, – смеётся послушница под недовольные вздохи и причитания, а после вообще с удовольствием подтягивается и зарывается в чужую грудь носом.

***

      – Когда я сюда пришла, я и не думала, что это будет сложно, – тянет Кира, шатаясь по складу вместе с пыхтящей над ящиками Лизой в тёмном, тесном, но, благо, хотя бы сносном по своим внешним качествам, подвале.       – Готовиться к священным праздникам и проходить испытательный срок в качестве трудницы, являясь при этом демоном, который шарахается от любой церковной атрибутики? – фыркает Андрющенко и рассматривает все ящики, которые им с блондинкой нужно будет перетащить в Приде́л перед праздником Пасхи. – Да не, это ж дело пяти минут, ты чего?       Суккуб лишь недовольно фыркает, уперев руки в боки и наклонившись над ящиком со свечками, тонкими и толстыми, такими же, как и у брюнетки, недовольно бурчит, пока Лиза её рассматривает.       «Присутствует чувство, что эта форма идёт ей куда больше, чем мне...», – думается послушнице, когда она наблюдает как красиво светлая ткань (трудницам всегда выдавались белые одеяния, в отличие от послушниц) огибала чужую точёную фигуру, а верхняя часть между прочим обновлённой формы, в отличие от Андрющенко! ложилась на грудь красивыми треугольниками, с высокой горловиной, пока на голове висела белая повязка, но Кира чисто принципиально, вероятно, даже немного в насмешку над правилами, выпускала парочку платиновых прядей вперёд, а на запястье кое-как убеждённой блондинки болтался маленький крестик, но хорошо, что не освящённый – Лиза со всех сил старалась найти такой.       Андрющенко осматривает блондинку с ног до головы, будто в первый раз, хотя наблюдает её такой уже около месяца и внезапно ловит взгляд карих радужек, блеснувших алым всполохом, вкупе с соблазнительной, довольной ухмылкой, пока держит двумя руками деревянную коробку, будто совсем не напрягаясь.       – Кисуль, у тебя такие интересные, всё-таки, фетиши, – выдыхает издевательски Кира, подмигивая ей и заставляя чужое аккуратное лицо залиться краской смущения. Склоняет голову набок и смотрит томным взглядом, точно зная, что именно от этого у Лизы ноги подгибаются.       Но, тем не менее, приходит брюнетка в себя достаточно быстро:       – Нет, Кира! Сейчас мы не будем, у нас дел по горло! – отворачивается от суккуба и сама хватает свой ящик, едва различив его в темноте и шустро направляется к выходу, перебирая ногами, резво подкинув ящик прямо на ходу под насмешливым алым взглядом, пока Кира возвращает себе карий цвет радужки.       – Так говоришь, будто бы я не поняла это ещё в первый раз, как только надела её, – улыбается платиновая блондинка и идёт позади брюнетки, пока её слова разбиваются об эхо стен и монашка не просит её быть чуть тише, шикнув сквозь зубы.       – Ты поняла это за весь месяц проживания тут, так что не прибедняйся, – возмущается Андрющенко с поджатыми губами и ускоряет шаг, пытаясь скрыться от назойливого взгляда, который впивался ей в затылок.       – Ох, да, я помню как ты чуть не сорвала с меня одежду, когда я только-только оделась и вышла чтобы покрасоваться... – тянет театрально, приложив руку к щеке и закрыв глаза, приподняв голову кверху, пока второй рукой удерживает тяжёлый ящик за дно – в конце концов его вес казался совсем мизерным для неё. – А как страстно ты прижала меня к стене, задвинув шторку... – Кира будто почти стонет, растягивая слова, по крайней мере Андрющенко так кажется из-за тона её низкого, привлекательного голоса.       Но делает нечисть это, естественно, только для того, чтобы увидеть алые кончики чужих ушей.       – А то, как нас чуть не спалили, тоже помнишь? – усмехается криво брюнетка и удовлетворённо вслушивается в недовольное бурчание компаньонки после этой фразы.       – Я до сих пор злюсь на эту старую бабку! Какого хера мы понадобились ей именно в тот момент?       – Кира, – вздыхает тяжело и улыбается отчаянно, но понимающе. – Я же просила не называть Татьяну Алексеевну так... А если услышат?       – Да какая разница вообще... – фырчит блондинка под тихий смешок Лизы, поворачивающей за угол коридора.       Да, Полякова юную трудницу не жаловала, как и сама Кира к ней особой нежности не питала. Татьяна была довольно жёсткой, но в то же время справедливой, требуя выполнения всех обязанностей упавших на широкие плечи Киры – её ведь даже не волновало, что девушка является аристократкой и очень важной персоной! Что заставляло Киру желать вцепиться и разодрать чужое тусклое, напыщенное лицо, ногтями.       Естественно, когда суккуб только-только планировала провернуть всю эту «поездку» и остаться в монастыре – веселья и чужого ахуевшего лица ради – она не собиралась ходить на занятия. Да Кира даже (что вполне естественно) не была осведомлена в данном плане, потому что единственное, что интересовало её этой затее и в этом, до скрежета белых зубов, вылизанном месте, – это одна единственная послушница, которая отличалась от остальных слишком сильно, чтобы не провернуть подобное ради её эмоций.       А потому Кира сейчас и жалуется – потому что никто её не предупреждал о том, что придётся что-то делать и куда-то ходить, чтобы не выговаривали и не ебали мозг лишний раз. К тому же, последний месяц её за ручку вообще таскала Андрющенко по всем нужным местам и комнатам, провожая на занятия, но всё так же комично – в глазах Киры – волнуясь за демона.       – Кир... Точно все в порядке будет? Я всё ещё переживаю о том, как на тебе отразится... Это место. Монастырь, всё-таки.       – Кисуль, – хлопает её по плечу с доброй ухмылкой, стучит в дверь перед ними, как учили те сварливые бабки, чтобы войти на занятие по изучению латыни. И на секунду притягивает её к себе. – Все будет хорошо и я уже тебе об этом говорила, – внезапно чмокает в линию челюсти удивлённую Андрющенко и отходит, когда за дверью слышится «Входите!».       – Точно?..       – Бога нет, Лиза, – усмехается демон и тихо шепчет, так, чтобы услышала только лишь Андрющенко. Отворяет дверь и вполоборота продолжает: – и ты сама об этом знаешь.       Иначе бы ты не спуталась со мной.       Именно после этого Лиза перестала спрашивать о её самочувствии каждое утро, когда заходила в шестьдесят девятую комнату, в которую заселили Киру прямо напротив шестьдесят восьмой и Андрющенко со счёта сбилась, сколько пошлых, но непонятных для неё, шуток по данному поводу было отпущено суккубом, затаскивающим её на скрипучую кровать. Лучше бы она одевалась на службу за это время!       К слову – после проживания в монастыре ненасытность блондинки будто увеличилась в несколько десятков крат, и Лиза действительно начинала волноваться о своём физическом состоянии – так часто демон отталкивала её в холодные стены и так сильно у брюнетки болели лопатки.              Но, слава всем, кто вообще существует, Кира кое-как сдерживалась, и всё своё непомерное желание выливала на Андрющенко по ночам и вечерам, после служб, буквально втрахивая в кровать и затыкая рот. Либо своим же, либо ладонью, пока брюнетка закатывала глаза и непрерывно скулила, дрожа ногами и всем телом под резкие толчки. Говорила, что таким образом снимает стресс после всех этих «блядски праведных» и «до ахуевания скучных» дел и обязанностей, накидываясь на послушницу после служб и занятий.       Да и вообще, их отношения будто стали чуть более размеренными за это время, несмотря на всё, что было сказано выше, потому что теперь они говорили много больше и общались чаще, чему Андрющенко несказанно радовалась – это добавляло чего-то более чувственного в их отношениях. Да и разузнать о природе такого существа, как Кира, конечно, ей было интересно, даже если блондинка довольно часто отшучивалась, но если допроситься – то расскажет и расскажет довольно интересно, что хотелось слушать постоянно хриплый голос и наблюдать за чужим сосредоточенным, либо довольно-дерзким, лицом.       – А вот такая, Кирюш, – фыркает брюнетка, подходя к двери, которая вела на улицу и ждёт блондинку чтобы та её отворила, потому что у той одна рука свободна в отличие от Андрющенко. – У меня нет желания, чтобы тебя повели на экзорцизм.       – Не думаю, что он на меня подействует, – вздыхает недовольно от чужих причитаний трудница и подходит ближе, дёргая левой ладонью с браслетом-крестиком на запястье, за ручку. – Но раз ты так волнуешься, то не будем рисковать.       – Спасибо, – усмехается Лиза и проходит дальше по вымощенной камнями дорожке к пристройке церкви, где будет проходить действо Пасхи. – И за дверь и за понимание, Кирёныш.       – Как ты меня назвала? – тянет недоуменно нечисть, глядя на спину быстро шагающей послушницы, у которой просто нечаянно вырвалось то, как она хотела назвать суккуба уже давно, но никак не решалась.       К слову – расплывшейся в ухмылке Кире понравилось.

***

      Кире хочется ругаться, материться, сквернословить и орать благим матом, пока она сконфуженно и хер пойми зачем перебирает ногами по длиннющей винтовой лестнице глядя на спину Андрющенко, которая держит её за руку.       Та какая-то слишком довольная и слишком активная для человека, который провозился над подготовкой к самому главному и самому святому празднику в году, перетаскивая ящики со всем нужным и не нужным, по-трижды переверяя всё ли на месте и всё ли сделано, – по просьбе Марии, – которая переговаривалась с остальными старшими, а также пытаясь найти и убедиться, что все трудницы, послушницы и монашки на месте – заняты своими делами.       В отличие от Киры, которой не хочется даже ебаться сегодня, а просто улечься в кровать, да-да, на ту самую, хлипкую, скрипящую, и со времён динозавров созданную, кровать. Возможно, затянуть каким-то хитровыебанным способом к себе Лизу и заставить её уснуть в объятиях крепких рук, обнимая за талию и вжимаясь лицом в тонкую зацелованную шею.       Но сейчас она, почему-то, вместо заслуженного отдыха опустим тот факт, что отдых начнется только когда из церкви уйдут все люди, которые ещё даже не пришли сейчас выполняет прихоти больно наглой монашки. Но, по чёрт знает какой причине, она не сопротивляется, лишь пыхтит недовольно, словно старая бабка, благо хоть колени не скрипят, а позвоночник не хрустит при первой же возможности.       Двигаются они вверх, до этого забредя в какую-то неизведанную доселе Кирой часть храма и, по ощущениям, поднимаются часа полтора, хотя прошло пять минут. И блондинка до сих пор не может понять куда они направляются.       Поэтому решает спросить самым скучным, но традиционным образом из всех – через рот:       – Куда мы идём, кисуль?       – Мы? На башню, Кирочка, – улыбается Андрющенко, нечисть это нутром чувствует и впитывает в себя эмоцию. – Хочу тебе кое-что показать.       Тем временем они почти добираются до верха и Кира с облегчённым хмыком добегает до конца ступеней, пока Лиза уже открывает им деревянную, но, что примечательно, довольно побитую жизнью, дверь. Брюнетка распахивает и в момент жмурится, когда в глаза бьёт яркий, ещё дневной свет и радуется, что они успели до наступления заката, который та очень сильно хотела встретить и провести именно с блондинкой.       Вообще, затея довольно рискованная, а оттого и отдаёт запахом какого-то авантюризма с налётом лёгкой, будто детской, глупости. Особенно в день-вечер-ночь когда все готовятся к Пасхе. Когда пекут куличи, нарезают мясо, готовят продукты и корзины, чтобы принести их в церковь и освятить. Когда дети красят яйца разнообразно, забавно, но мило так и искренне до восторга, что сердце щемит.       Лиза знает, что, по сути, этот праздник ничего из себя не представляет после того, как её догадки насчёт правдивости веры подтвердились суккубом. Но ей так нравится наблюдать счастливые лица людей, которые надеятся до последнего на лучшее, что ей остаётся только замолкнуть и запереть рот на несколько железных замков, выкинув ключ в глубокое, тёмное озеро собственной души. И ей грустно, что всё это – обман, маркетинг, бизнес, очень удачная попытка подчинить себе людей несуществующей религией и отобрать власть.       Но, зная, что почти никто не будет их искать всё это время, потому что все заняты своими делами, Андрющенко срывается с обрыва и нарушает правила по крупному только лишь из-за собственной прихоти. Эгоистично? Да.       А часто ли Лиза подчиняется своему эгоизму?       Ответ прост настолько же, насколько утекает песок сквозь пальцы.       Она тянет суккуба за руку и уводит дальше, огибая огромный колокол. Задней мыслью думается, что надо успеть смыться с места преступления раньше, чем всё зазвенит под рукой священника и его помощниц-монашек. Но брюнетке не кажется, что они просидят тут до назначенных календарём двенадцати часов, понимая, что сейчас только около шести-семи. Как минимум – она замёрзнет, а Кира в таком случае с причитаниями и матами отведет её в комнату, с громкими возмущениями выпрашивая чай на кухне.       Лиза от этой мысли улыбается и смотрит на сконфуженную Киру, надувшую по привычке губы и у которой просветляется лицо, когда она понимает, что их никто не видит, стягивая неудобную повязку.       – Блять, – тянет недовольно, скидывая вещь с головы и поправляет ставшие дыбом волосы под тихий смех послушницы, которая неосознанно тянет руку и приглаживает платиновые мягкие пряди.       Кира же, в противовес ей, стягивает с брюнетки повязку тоже и играет с чёрными короткими волосами в общем-то, делая всё, чтобы они теперь стояли торчком, будто Андрющенко побывала на казни с электрическим стулом, но каким-то замудрённым чудом выжила.       – Ну и зачем, Боже... – хихикает Андрющенко, растягивая губы в улыбке и прикрывая глаза, пока на неё дует лёгкий, но холодный ветер.       – Я не люблю небылицы, святоша, – роняет Кира с улыбкой на губах и подтягивает Лизу за собой, заставляя её сесть на твердые бетонные перила.       Верхом колокольни была треугольная, сделанная из тёмно-красной черепицы, крыша, которая представляла собой конус. Под ней же шло пространство с самим колоколом, который, на удивление, был выставлен всем на показ. Там имелись небольшие столбцы, подпирающие крышу, а меж ними, можно сказать, перила, но не в обычном их понимании. Сделаны, будто стены, но доходили где-то человеку до бедра и составлены из прямоугольных камней, создавая красивый узор, пока со всех сторон открывался вид на город и, с одной, на закат. Как раз туда сейчас смотрят Лиза и Кира, довольно небезопасно усевшись на «перила».       Андрющенко сидит абсолютно ровно, с прямой спиной и болтает легко ногами, ладонями приперевшись по бокам от себя. Кира же смотрит на неё, поджав губы и, внезапно, ложится на чужие коленки головой, заставляя веселую Лизу усмехнуться и вспомнить Иконостас, как она точно так же лежала на коленях у демона.       Зарывается пальцами левой руки в белое каре, а правой же поправляет уже свою прическу, приводя себя в хотя бы немного адекватный вид. Гладит девушку по белобрысой макушке и пряди рассыпаются меж пальцев сахаром – настолько же легко.       – Ты же понимаешь, что я не постоянно буду здесь, при церкви, да? – прерывает тишину блондинка, повернув голову в сторону и тоже вглядываясь в пока ещё голубое небо. – Мне придётся уйти.       – Когда ты планируешь это сделать?       Лиза не глупая ни разу и поэтому знала, что однажды этот разговор состоится. Понимала, конечно же, что рано или поздно Кира убежит, причём с радостью, что больше не придется носить на себе крестик и светлую, очень плотную, форму, которая заставляла потеть, как не в себя. Но не понимала как – неужто блондинка в окно выпрыгнет с тихими криками «Пошли нахуй!» посреди ночи? От представленной картины вырывается улыбка на губах.       – На днях где-то... – тянет нечисть и кидает взгляд на лицо послушницы, но взгляду пристает только её подбородок. Хватается пальцами за него и наклоняет чужую голову к себе вниз, наблюдая грустную улыбку и полуприкрытые глаза. – Скучать будешь?       – Буду, – без замедления, без запинки к удивлению обеих и Лиза, почему-то, даже не думает жалеть о своих словах.       – Как это так, – удивляется наигранно Кира, прикладывая ладонь ко лбу и театрально распахивая глаза. – будешь скучать по злому, грязному и нечестивому демону?       – Не повторяй мои же слова в свой адрес.       – Я до сих пор не понимаю почему они вообще были тобою сказаны.       – Кира, ты зашла ко мне в душ, пока я мылась!       – Я столько раз видела тебя голой, что уже имею на это полное гражданское право!       – Ой всё, – заканчивает диалог Лиза под довольное хмыканье снизу. – И ты не злая, поправлю себя, – продолжает со смущением послушница под заинтересованным карим взглядом.       – Почему это? – хмурится Кира. – И, то есть, со всем остальным ты до сих пор согласна?!       – Потому что ты добренькая, логично ведь, – усмехается Андрющенко, игнорируя вопрос, и глядит как расширяются чужие глаза. – Была бы злой – вся эта ситуация не происходила бы вообще. А я бы уже была скинута с этого балкона, наверное.       – Ой всё, – фыркает Кира, повторяя чужую интонацию. – Это просто вы, людишки, напридумывали себе, что мы все такие злые-хуёвые, а на самом деле даже не знаете, какие мы изнутри.       – Ну-у, – протягивает Лиза, перебивая, и с ухмылкой смотрит куда-то в бок, не глядя на нахмурившуюся блондинку. – Я могу сказать, что ты внутри – тёплая, мокрая и узкая.       – Лиза, блять! – кривит яростно лицо под чужой заразительный смех и после недовольно бубнит, периодически матерясь, отводя взгляд от довольной своей фразой Лизы.       – Прости, я не сдержалась. Прям как ты в душевой.       – Не ну, точно в конкурентки метишь, – выдыхает блондинка и закусывает губу, перед тем как озвучить следующую фразу. – Заберу тебя к себе и будешь нарабатывать ещё хлеще меня, святоша, – растягивая губы в белозубой ухмылке.       Лиза молчит в ответ, поджимая губы и переплетает их пальцы, будто пытаясь за что-то уцепиться из последних сил. Смотрит в уже оранжевое небо слишком вдумчиво, пока ветер красиво треплет её темные волосы и Кире думается, что зря она кинула последнюю реплику так – с разбега, без какой-либо подушки безопасности, впервые волнуясь о сказанном собою.       – Я очень хотела встретить закат с тобой, – вырывается у Лизы искренне и невпопад, будто бы чужие последние слова не отбиваются в её ушах гудящим эхо. Она улыбается, разглядывая жёлтый и горячий шар неба, восхищаясь переливами с оранжевого в красный, приправленный розовым в превосходных градиентах природы, в то время как блондинка отворачивает голову в сторону, ничего не значащего для неё, неба. – Тебе нравится?       Лиза улыбается, кидая на блондинку искрящийся зелёный взгляд, пока суккуб смотрит только лишь на чужое лицо и чувствуя, как много эмоций радости и счастья в грудной клетке девушки. Покачивает аккуратно их сплетёнными руками и кидает, не задумываясь, глядя то на небо, то, чаще, конечно же, на Лизу:       – Да, нравится.       Андрющенко ходит после этого события довольная настолько, насколько возможно, пусть её и пришлось отпаивать выторгованным Кирой у кухарок чаем, а после спина буквально трещала во время беготни на празднике и подмоге священнику со старшими, под кирины насмешки и её же помощь, потому что даётся ей физическая работа намного легче.       А ещё Елизавета Андрющенко с грустной ухмылкой идёт на богослужение спустя три дня, с Библией в ладонях, понимая, какой переполох в церкви вызвала внезапная пропажа Киры Медведевой, – аристократки и племянницы герцога, – посреди ночи.       «Таинственности тебе, блять, хоть отбавляй, Кирочка».