(Not) Holy

      Религия – это бегство.       От отвественности.       От выбора.       От себя.       Ведь так жить явно легче, лелеять веру в свящённую, позолоченную, большую книжку с филигранно-выведенными росписями готических букв, являющимися ложью, бредом сумасшедшего, родившегося много столетий назад и жившего с заострёнными приступами бурной фантазии.       Бегство от осознания, что всё происходящее вокруг – вина уже давно мёртвого и погубленного человечества, а не наказание и урок от твоего Бога за совершённые грехи. Которыми тебя в церкви регулярно тыкают носом и вдалбливают в неокрепшую голову чувство безосновательной вины, сжимая сухие, шершавые пальцы на шее все сильнее.       Религия пахнет ладаном, топлённым воском, дымом потухших свечей и глаз. Стройным, многочасовым голосом священника и надменно-презрительными взглядами прихожан, переступивших порог церкви после службы начищенными туфлями. Крысиным шёпотом за спиной и небрежным обгладыванием личин людей, с которыми только что часами, плечо к плечу, слушали проповедь. Только вот эти несколько минут из целой жизни ничего не значат. Эти люди выходят из церкви – и становятся теми, кем они были до неё и без неё.       Религия – это родители, держащие в детстве за руку и подвязывающие узел платка на голове перед выходом из дома. Очереди больших и страшных людей, смотрящих на тебя сверху вниз. Ладонь отца в собственной, попытки не заблудиться в злых, туманных силуэтах и нежелание оставаться рядом с ними. Сжатые пальцы, одни и те же жесты, вызубренный текст, неизменный звук. Гомон, создаваемый количеством людей, крик маленького, утопающего в истерике, ребёнка, зачем-то взятого на службу. Уставшая мать этого чада, которая с недовольными вздохами и неловким лицом проталкивается сквозь толпу, выходя из приятного тепла в объятия холодной улицы.       Маленькие ребятишки, измученные стоять на ногах, ноющая боль в коленях и покачивание тел, в попытке чуть исправить ситуацию, за что на них угрюмо шикают их же родители. Теснота, духота, толкание локтями и очень неловко прижатая рука к бедру какой-то женщины, которую ты не убираешь оттуда только за неимением выбора и простраства. Сковывающий дискомфорт из-за количества людей, которые и сами понятия не имеют «какого чёрта пришли сюда снова?». Это читается в их лицах, в ответах отца на вопросы по-поводу цели их визита и в устало сгорбленных спинах.       Это – нарастающее с возрастом понимание бессмысленности происходящего.       Религия – это не о Боге. Это об удаче, беспамятстве и слабостях. О вине и одновременной безнаказанности, в которых захлёбываются. О треснутой зеркалами реальности под ступнями, о которую, к слову, продолжают резаться, не смотря вниз и глупом взгляде в ярко-голубое, чистое небо, глубина и насыщенность которого явно заслуживает больше внимания, чем тот, кого пытаются там увидеть. О пустых словах, написанных на сухих страницах красивой книги, в которые кто-то свято верит, а после идёт бить собственных детей за то, что они являются детьми, придумывая всё более изощрённые и жестокие способы заставить ребёнка заткнуться или наоборот – выдавать всё более сиплые вскрики от побоев.       Лиза знает, Лиза привыкла со временем к одной большой бессмысленности. Привыкла вглядываться в лица сестёр и понимать, до какой же степени абсурдно и глупо они, наверное, выглядят. Особенно по мнению Киры – брюнетка буквально может представить, как та забавляется, наклоняя голову, смотрит на них всех с презрением и зло смеётся. Но самой Андрющенко все монахини кажутся вовсе не глупыми, а до безумия грустными – забытые в глубокой, беспробудной слепоте, с вырезанными, тихими улыбками, словно разбитые фарфоровые куклы.       Такая безысходность страшит.       Убивает – медленно, будучи похожей на сочащийся венами яд, не давая до последнего осознать: ты уже давно мёртв. А иногда, если повезёт, дырявит голову насквозь, избавляет тело от жизни одним свистящим выстрелом, жестокой истиной.       Её могильно-холодные лапы сдавливают клокочущее горло. В шею впиваются, острыми когтями сдирая кожу и показывая всему миру чистое мясо.       Брюнетка чувствует, как ей улыбаются прямо в лицо и ощущает этот отвратительный запах – ей очень хочется блевать. Спина бьётся об шершавую стену, а кровоточащие раны от собственных ногтей в ладонях почти не болят, когда ты смотришь своему страху в пустые чёрные глазницы. Он усмехается полумесяцами, как можно ярче показывая превосходство.       Холодная тварь после одного моргания век сменяется на вытянутое мужское лицо, но глотка продолжает ощущать на себе эфемерное давление. Хоть послушница и чувствует: мерзкие руки ублюдка на ней вполне осязаемы – одна ползёт по её боку, оглаживая форму и ремень, а вторая затуляет ей рот.       Её рывком затащили в узкую, тёмную кладовую, которую можно было бы и не заметить вовсе, если не знать об её местонахождении и существовании в целом. Она возвращалась после церковного хора одна, Библия неприятно оттягивала ей руку, а Андрющенко медленно шла коридорами. Устало хлопала глазами после очередного, насыщенного работой дня, мимолётно заглядывая в огромные окна и зацепив взглядом в одном из них движение. Над садом за стеклом копошилась Настя, на секунду ей улыбнувшись, когда весёлые голубые глаза врезались в умиротворённые зелёные. Брюнетка криво усмехнулась ей в ответ, слабо махнув левой рукой и в момент, когда Афанасьева уже возвращалась назад к своему делу, а Лиза задержала взгляд на её затылке больше нужного, ей внезапно заткнули рот мерзкой, потной ладонью и потянули в неизвестном направлении.       Этот чулан не был удостоен щепетильным вниманием строителей и если во всех остальных помещениях, давно Андрющенко привычных, пол был отделан светлой, стучащей плиткой, то здесь нет. Вместо них под ногами скрипуче прогибались полугнилые доски, а стены упрямо старались не посыпаться прямо на головы. Подоконник одного-единственного, сделанного тут небольшого окна, поближе к потолку, скрипел и будто обваливался щепками от прикосновений ветра. Брюнетке эта обстановка очень напоминает об её комнате, создание которой также не вызвало у рабочих излишней кропотливости.       Послушницу вталкивают в стену, узкое захламлённое пространство, а конечности, ослабевшие от неожиданности, повисают вдоль тела. Чужая левая ладонь зажимает ей рот, вдавливая в вертикальную поверхность, а колено урода протискивается ей между ног и Лиза испуганно распахивает глаза. Руки каменеют, кажутся всё тяжелее с каждой упавшей на пол пылью секундой, а лёгкие сжимает в своих жгучих объятиях паника.       Андрющенко бы заорать, да посильнее, но она не может, чувствуя шершавость и влажность ладони на нижней половине лица и из горла доносится какой-то совсем уж жалкий, отчаянный хрип. Ноги подгибаются от страха, каблук сапога неровно, встревоженно бьётся об пол, а чужая рука колючей проволокой прикасается к ней. Девушке кажется – оставляет за собой длинные, рваные порезы, которые позже покроются новой кожей и станут многочисленными светлыми шрамами.       Клеймом, которое она не отмоет, даже если сдерёт с себя кожу.       Изверг говорит ей что-то вплотную к её лицу, на кончике носа остаётся его влажное дыхание, а нервы натянулись до предела, словно струны давно заточенной под выступление скрипки. Лиза не разберёт, что он ей там шепчет – она и не пытается, только смотрит зелёными испуганными глазами в его, похотливые, грязно-голубые и до нечеловеческой степени омерзительные, скользящие зрачками к собственному колену.       А ещё, ко всему прочему, религия – это о молитвах, которые адресат не услышит.       Лиза же знает, что они не помогают.       Брюнетке хочется плакать, хочется заорать, чтобы привлечь внимание, хочется хоть что-то. Но горло сохнет изнутри. Мужская рука уползает всё ниже и, кажется, уже начинает тянуть её юбку наверх, чтобы задрать и сделать. Правая рука, будто самостоятельно, умудряется схватиться за чужие пальцы на своём лице, второй послушница толкает урода в плечо кулаком. Колени бьют по чужим ногам, но её прижимают к стене всем своим весом и в ухо брюнетке доносится жуткий обрывок фразы: «тебе понравится».       «Понравится».       Ореховые глаза начинают судорожно бегать, цепляются за золотые запонки на бархатных рукавах и кнопки на пиджаке. За длинный хвост, болтающийся по спине и за то, как безумно искажается лицо, покрытое редкой щетиной, когда колено поднимается выше. Девушка уже его ощущает, задирая голову и безуспешно пытаясь отодрать от своего красного, зарёванного лица чужую руку, что казалось кипятком оставляла на коже ожоги.       Следы когда-нибудь исчезнут?       Послушница знает, что нет. Останутся с ней на всю жизнь, будут напоминать о себе громким шёпотом, притаившись в тяжёлой голове и цепляясь мыслями-ветками за малейшее проявление слабости в присутствии самой себя. Во взгляде на зеркало, пока переодеваешься, во вспышках боли в разных частях тела, из-за которых не можешь ходить, в неосторожности прикосновений чужих рук – может быть, даже знакомых и привычных.       Девушка будет шарахаться, как от огня. Ощериваться, показывая когти и клыки, заточенные вновь, на обозрение миру и смотреть затравленной псиной – не волком, как любила называть её Кира. Тогда, раньше, довольно давно, когда они увиделись впервые. Разглядывала её внимательно, изучала своими карие-кровавыми и ухмылялась сверху вниз. Тогда – раздражающе, сегодня – привычно. Приподнимая оба уголка губ и щурясь, наблюдая, как изумрудные глаза смотрят на неё исподлобья. Так, будто руку протяни – тебе её просто-напросто откусят.       Точно, Кира.       Лиза чувствует, как внезапный холодок прошёлся вместе с мурашками по внешней стороне худого бедра. Юбка уже задралась и мужчина неопрятно заправил её подол под лизин же тонкий ремень на талии – чтоб не мешалась. Та же рука уже начала вести линию по шву её белья, чувствуя тепло кожи сквозь тонкую ткань. К тазовой косточке прижимается его ширинка, грубая и твёрдая. Лиза скулит от отчаянья, сдвинув брови и обводит мокрой зеленью потолок, лишь бы ничего не увидеть. Лишь бы тени не преследовали её картинками происходящего ещё и в кошмарах.       У неё есть желание добровольно выколоть себе глазные яблоки, а нелюда уничтожить, вколачивая кулаками в землю. Превратить в пыль, в грязь под своими ботинками, в безжизненный кусок мяса. Уже давно явно гнилой и протухший. Заставить его почувствовать себя так, как чувствует сейчас себя сама Лиза: не человеком – вещью. Вспомогательным предметом, созданным лишь для одной конкретной цели – удовлетворить потребности. Сделать его своей живой грушей для битья. Способом вылить накопившуюся злость, отчаяние, боль и безысходность через какие-либо физические действия. Агрессия и жажда крови стучат ей по вискам барабанными палочками, смешиваются с бурлящей кровью. Все эти мысли появляются в её голове одновременно с тем, как расстёгивается пуговица на чужих штанах.       «Ну так давай, Лиз. Ты же можешь».       Голос – знакомый и давно въевшийся в кожу. Её голос. Низкий и хриплый, бьёт колоколами, иронично напоминая послушнице церковные, в ушах и переставшие дрожать зрачки до неотвратимого медленно опускаются на довольное лицо мрази перед собой. Рука на губах внезапно перестаёт казаться такой уж сильной, а зубы будто становятся ещё острее. Желание укусить, отодрать кусок мяса от костей, видится ей таким невыносимо большим, что клыки впиваются в плоть ровно в тот же момент, когда мерзкими пальцами оттягивается её бельё.       Привкус крови на языке – дурманящий, странно-привычный, стекающий по зубам и дёснам прямо в рот. Скользит дальше к шее, сползает каплями и впитывается запахом в белоснежный воротник. Но всё это почти что мелочи на фоне чужого восхитительно-болезненного крика. Ладонь пытается рефлекторно отдернуться от её лица, но не выходит – Андрющенко чувствует, как клыки всё глубже застревают в мышцах. Другая рука урода также отпускает её в припадке неожиданности, а чужое тяжёлое тело больше не прижимает её к углу так уверенно, чётко и выверенно. Блёклые глаза наливаются шоком и злостью, а рот искажается, выдавая оглушительные проклятия и маты, отбивающиеся от стен кладовой.       Дальше всё происходит, будто в тумане. Лиза помнит только на уровне физических ощущений, – как тогда, в первый раз, – но не помнит, что было в голове. Никакого голоса, никаких мыслей, только действия и жестокое, полузабытое:       «Убью».       Она хватает мужчину, который показался ей до внезапности лёгким, если сравнивать с ощущениями прошлых пяти минут, за лацканы пиджака и опрокидывает наземь, так, что тот больно бьётся затылком о деревяные доски. Он шипит и стонет от боли, хмурит густые брови, а ладони брюнетки до скрипа тянут за дорогой бархат. Девушка садится ему сверху на живот, а по её предплечьям трещинами расползаются синие вены – так сильно та сжимает кулаки.       Правая рука Лизы отрывается от воротника, пока конечности насильника слабо опираются об пол, пытаясь всё же поднять корпус. Всё происходит за доли секунды – крепкий кулак попадает в центр лица, ровно в нос и чужая голова откидывается, а длинные волосы того катятся и пачкают пол. Тот громко стонет, тянет руки, рефлекторно хочет дотянуться до болючего, но не успевает. Лиза отпускает его, не боясь, что тот успеет воспользоваться секундным шансом – слишком дезориентированный. Заносит другую ладонь для нового удара и он громко приходится на правую скулу, заставляя отвернуть голову. Умудряется зажать его руки своими коленями, целенаправленно больно давит прямо на сгибы локтей и они моментально белеют под её весом. Глаза наливаются кровью, когда она видит первые последствия своих действий – алая струйка над его верхней губой.       Лиза бьёт, бьёт и ещё раз бьёт, больше не видит перед собой ничего, кроме кровавого полотна из ран на чужой физиономии. На собственном лице чувствуется что-то неприятно-тёплое, точечное, будто её окропили святой водой на Пасху, как в детстве. На ресницах, когда она смотрит не отрываясь, маячит красная капля и она понимает, что это брызги. Они остаются на лбу, носу, впитываются в воротник и волосы, нескрываемые повязкой, которая упала с головы ещё в самом начале. Пряди липнут к переносице, делаются сосульками.       Алая жидкость течёт ручьями ещё и по рукам, но тут Андрющенко уже не разберёт – чья именно. Она тянется шёлковыми лентами, оплетает пальцы, видится брюнетке какого-то глубокого цвета, будто ещё секунда, и она начнёт отливать чёрным. Руки не чувствуют боль из-за адреналина, даже не устают и Лиза продолжает, замахиваясь, вкладывая всю свою силу, пока чужое лицо постепенно не становится под её костяшками какой-то адовой смесью красного, фиолетового и прозрачного – о, у него текли слёзы?       Она не думает, а делает. Поддается своим нелюдским, к её собственному ужасу, желаниям с широко распахнутыми глазами, наблюдая, как тот скулит и хнычет, крутит головой так, как захочется кулакам девушки. Капли стекают ему по ушам и впитываются в бледные волосы, ярко блестят на прядях. Его лицо становится одним большим пятном, в котором уже не различается ничего, ни единой черты и Андрющенко не знает, остановилась бы она после этого, или нет, если бы не резко пришедшая Амина.       Кажется, она кричит. То ли от испуга, то ли от шока. Брюнетка успевает заметить перед собой только очертания её сапогов и тёмный подол, пока Усманилаева не оказывается у неё за спиной и не тянет, в очередной раз готовящуюся к удару, Андрющенко под подмышки. Поднимает девушку, всё ещё смотрящую неотрывно прямо на месиво из крови, мяса и синяков, вверх и без лишних усилий оттягивает к стене, прислоняя спиной.       Трезвость разума бьёт холодным импульсом прямо в позвоночник и брюнетка фокусируется на взволнованном, искажённом боязнью, лице сестры прямо перед собой. Та вглядывается чистыми, карими глазами в зелёные с расширенными зрачками и будто пытается выцепить что-то привычное, знакомое, человеческое в них. Наблюдает, как те моментально стекляннеют, щурятся. Поломанными линиями изгибаются чёрные, аккуратные брови, губы и подбородок дрожат в истерике.       Амина тянется к ней ладонями, затягивает в обьятия. Надёжные, тёплые, что самое главное – безопасные. Наклоняет её голову к своему плечу, заставляя уткнуться носом и гладит по волосам, слышит, как с огромной неуверенностью скрипят окровавленные руки в попытках ей ответить. Покрасневшими пальцами сжимает ткань на спине до треска рвущихся швов.       Стоящие в глазах слёзы наконец-то стекают по впалым щекам, смешиваясь с чужой кровью. Усманилаева прижимает её к себе ещё ближе, не оставляя и сантиметра меж телами, пока собственный подбородок грустно упирается в худое, дрожащее плечо Андрющенко. Гладит по коротким, спутанным волосам, вторая рука водит по спине, чувствуя заходящееся в припадке сердце. Оно бьётся импульсами сквозь форму прямо по кончикам мягких пальцев шатенки.       Крик – душераздирающий, отчаянный, звериный. Вырывается из горла, бьёт по окнам, по стенам, по барабанным перепонкам Амины. Грудная клетка трещит, а горло сохнет, надрывается, будто все мышцы сейчас лопнут от напряжения, если Андрющенко не прекратит. Он затихает эхом в плече, превращается в непроизвольный скулёж побитой собаки. Кровь из костяшек задумчиво скользит ниже по ладоням, капли оплетают кисти и закатываются за длинные чёрные рукава. Повторяют рисунки вен, щекочут своим присутсвием, пока их путь не заканчивается, впитываясь в ткань.       Лиза бессмысленно моргает, дышит тяжело, через раз, чувствует одновременно жар и холод в глубине своей гортани. Потихоньку ослабляет хватку пальцами на форме шепчящей ей на ухо – «Всё хорошо, так и надо. Это надо» – Амины. Поджатые к себе ноги немного расслабляются, а всё тело Андрющенко неожиданно, в момент, теряет силу. Становится мягким, плавным, не таким неподъёмно-тяжелым и почти неконтролируемым после того, как каждый нерв в теле был напряжён. Ресницы слиплись от крови, слёз и глаза от усталости медленно слипаются также, когда Андрющенко поднимает голову с груди Усманилаевой и вяло закидывает ей на плечо, пока та даёт ей на себе уснуть.       Последнее, что Лиза видит, перед тем как окунуться в блаженную пустоту – непривычную, новую эмоцию в карие-алых глазах, которые смотрят на неё с жалостью и сожалением.

***

      Веки распахиваются, а лёгкие будто наполнены камнями – первое, что чувствует брюнетка после пробуждения. Она резко подрывается, со скрипом садясь в кровати, вглядывается в темноту комнаты, пока тяжёлое дыхание разъедает громкую тишину, а холодный пот скатывается по спине. На тонкой футболке мокрое пятно, а капли осязаемо ползут ровно по линии позвоночника, прямо к резинке свободных шорт.       Зелёно-карие зрачки бегают, руки хватаются за светло-голубые простыни и пододеяльник. Ткань грубо собирается складками в окаменелых пальцах, а переферия внезапно замечает возле себя ещё одно тело, вынуждая Андрющенко вздрогнуть. Смотрит уже немного привыкшими глазами в тьму и замечает очертания светлых волос на подушке, пирсинг отсвечивает в свете луны из большого окна с левой стороны, рядом с дверью на балкон.       Девушка рядом начинает возиться, качать головой и тихо фырчать, потому что звук дыхания, похоже, слишком громкий и разбудил её. Большие глаза медленно, пару раз моргнув, распахиваются и их непроглядная темень поглощает брюнетку как в первый раз. Она наблюдает, как шокированная блондинка наконец-то фокусирует свой взгляд на ней. Резко приподнимается и трёт левой рукой заспанные, заполненые волнением омуты, а правая тянется к ночнику у неё на тумбе и щёлкает переключателем – по сетчатке резко бьёт желтоватый свет.       – Лиза! Что случилось? С тобой всё в порядке?       Кира рядом пододвигается к ней ближе, тянет ладонь к плечу и старшая непроизвольно отдёргивается от касания, пока тёмные, расчерченные шрамами брови грустно изгибаются из-за её реакции. Чужая левая рука тянется к её правой, стискивающей простыни и аккуратно разжимает дрожащие пальцы, после чего невыносимо-бережно берет её ладонь в свою. Большой палец аккуратно проводит по целым костяшкам и брюнетка только сейчас обращает на это внимание. Её руки целые, не пульсируют болью, а во рту отсутствует привкус крови.       Но эти чувства – такие реалистичные, ужасные и всепоглощающие. Жуткие, глубокие, почти настоящие настолько, что начинает дрожать подбородок. Перед глазами снова ужаснейшие картинки того, как ей зажимают рот, а в ушах раздаётся запоминающийся глухой удар о стену. Касания и отметины чувствуются настолько явно, это мерзкое скольжение ладонью по её бедру, будто брюнетку действительно хотели поиметь против воли и всё это был не только один большой кошмар.       Слёзы катятся по щекам, затуманивая взор и единственным осязаемым, чётким остаётся только ладонь на руке и грустная блондинка напротив. Все сглаженные черты её лица искажаются грустью и Андрющенко становится очень жаль, что она является этому причиной. Медведева заглядывает омутами в душу, а Лиза слышит только тихое, неимоверно деликатное, неприсущее Кире обычно:       – Можно?       Чужая татуированная рука притягивает её к себе медленно, давая возможность уклониться. Но покрасневший нос Индиго упирается Медведевой где-то чуть ниже ключиц, не прикрытых растянутым воротом домашней футболки и её левая рука поднимается, нежно поглаживая затылок, а второй обвивая шею.       Брюнетка хватается за неё, тянет к себе поближе, вжимается в крепкое любимое тело. Но руки, будто издеваясь, повторяют положение из сна – правая ложится поверх лопатки, а левая сжимает хлопок на уровне чужой талии. Как и сжимали чёрную, грубую на ощупь, форму Амины из сна. Амины, являющейся их общей знакомой, которая выглядит сейчас по другому, похудевшая, счастливая, замужняя и у которой единственная идентичность с Аминой из сна – это родинки, рассыпавшиеся по лицу созвездием.       Там она была другая – такая же, как в день их знакомства. Большая, но уже тогда очень мягкая по своей натуре. Шатенка, волосы торчали карандашными штрихами, а дагестанский акцент резал непривыкшие уши. Не так, как сейчас, три года спустя. Та, которую Лиза подьебнула за размеры – по привычке скорее, чем в реальном желании обидеть, – гострые слова отскакивали от зубов, как родные, а глаза настороженно рассматривали участников пьяного дебоша. И та, которая обнимала Лизу в их первый день, пока она орала ей в плечо, после этого кривого, когда-то разьедающего её изнутри:       «Лизонька».       Кира гладит её, утешает, шепчет: «Спокойно, Лиза, дыши», «Ты дома, в безопасности» и «Я рядом». Низкий голос успокаивающий, подкрепляется родными объятиями, но собственные глаза Лизе кажутся сухими и мокрыми одновременно. Очень усталыми после слёз, оставшихся на чужой одежде. Веки подведены красными пятнами, нос и щёки будто расцарапаны холодом заснеженной улицы, а дрожащие, сухие губы опухли и Лиза чувствует, проводя языком по нижней, как там образовалась новая царапина от собственного клыка. Да и в целом Индиго чувствует себя, как палитра всевозможных оттенков алого.       – Плохой сон?       Хрипло перебирает слова, аккуратно спрашивает и Андрющенко поднимает голову, вглядываясь в любимое лицо.       Глаза, ещё заспанные, но сосредоточенные, отвечают ей. Карий цвет видится сейчас чернильным, потому что Медведева повернута спиной к источнику света. А брюнетка только радуется, не замечая там рубинового отблеска, как в своём сне.       Снах?       Кофейная радужка ярко переливается и Лизе вспоминается, как в день знакомства у неё не было возможности даже заметить её. Зрачки заполняли собой всё пространство, оставляя только жалкое, тонкое, цветное кольцо. Фиолетовый отсвет сзади делал чужие глаза ещё более необычными, примечательными. Но ничего, ни один блик, фоновый шум, гам или улыбка от уха до уха не помогала скрыть то, насколько же они безжизненные.       Мёрт-вые.       Андрющенко зацепила её сразу, как прошла ворота – кинула острый взгляд к бару, оплетая цепочкой тонкое запястье и медленно подбираясь ближе. Выжженные белые волосы светились пурпурным, а худая фигура уж слишком весело крутилась за стойкой, забывшись в своей алкогольной стихии. Чёрные глаза поднялись, заметив новую особу и предложили ей выпить, блеснуло улыбкой лицо. Андрющенко даже могла бы подумать, что она искренняя. Но белый порошок, расползающийся организмом, диктовал правила чужого поведения и смену личности, а ему Лиза верить не привыкла.       Поэтому Индиго отошла подальше от удивленной после ответа: «можно, пожалуйста, водички?» – как выяснилось при рукопожатии, – Киры и села на качели, изучающе, со скрытой угрозой, осматривая территорию, покрытую дымом, поправляя розовую шапку.       Сейчас её глаза живые.       Приобрели свой настоящий, цвета коньяка, отлив, а выбритый затылок отросшими, распущенными прядями рассыпался по плечам и лопаткам. Волосы цепляются за угольного цвета футболку платиной, неряшливо стоят, нежно касаются скул брюнетки и щекочут щёки. Та кивает, ответив на вопрос и часто моргает, пытаясь избавиться от непривычной влаги. Медведева поднимает правую руку, гладит большим пальцем с татуировкой петли мокрую кожу под глазом и Андрющенко наклоняет голову ближе к движению. Смахивает хрустальную слезу одним лёгким движением и скользит ладонью на уровне уха.       Кира аккуратно целует в лоб, боясь испугать любым резким движением. Она не знает, что снилось девушке, но не тяжело понять, что лучше быть помягче. Зелёные глаза смотрят на неё с испугом, болью и каким-то почти удручающем неверием, будто бы им тяжело поверить в то, что Медведева – не просто плод их красочного воображения. Живая, такая же, какой была всегда – тёплая и уютная, когда это действительно нужно, привлекательная в своей естественной наглости и грубости, знакомая и родная – не исчезает в воздухе пылью от касания. Не уйдёт в любой момент, рассыпавшись ветром перед глазами.       Не сон.       Андрющенко благодарна уже хотя бы за это.       Кира из сна – красивая, неимоверно-привлекательная, горячая. По-змеиному скользкая и соблазнительная, до чудного грубая в своих высказываниях. Пусть иногда и прорывались в ней моменты её Киры – в некоторых словах и не свойственных самой её природе, сущности поступках, в плавных повадках, в прозвище, которое Андрющенко из сна почему-то никогда не любила, но которое впиталось под кожу Индиго самой тяжелой и, в то же время, самой яркой осенью в её жизни. Но это всё сейчас кажется ложкой мёда в бочке дёгтя, теряет свой цвет, оттенок и вкус, которыми всегда отсвечивали детали – красными, как рубашка суккуба.       – Всего лишь сон, Лизок.       – Всего лишь сон, – повторяет за ней брюнетка, будто загипнотизированная, в попытках заставить саму себя в это поверить. Горячие татуированные пальцы скользят по её ушной раковине и ниже к расписанной шее, по пути задевая острые кончики расстрёпанных волос.       Руки понемногу расслабляются, прекращают грубо вминать подушечки пальцев в чужую спину и брюнетка внезапно осознаёт, что могла оставить наливаться мелкие синяки. Отпускают ткань футболки, мягко поглаживая, но, что важнее: судорожно бегающим глазам Лизы прекращает казаться, что её костяшки сбиты в мясо. В ушах становится тише, она больше не слышит хруст чужой челюсти, собственный ор не бьёт по ней сталью – его заменяет чужой голос в ушную раковину. Он холодный, но в хорошем значении этого слова – успокаивает голову старшей снегом, а кровь, которая, как казалось, кипит под кожей лавой, начинает сбавлять градус.       Гулких всхлипов вперемешку с хныканьем становится всё меньше и Кира наблюдает за этим с каким-то успокоением, понимая, что девушка в её руках перестала дрожать. Она поглаживает вспотевшую шею ладонью и Андрющенко прижимается к ней, прикладывая голову так, что щека оказывается ровно над грудью, а подбородок Медведевой приземляется на черноволосую макушку.       Веки тяжёлеют и брюнетке одновременно очень хочется и не хочется спать – усталость тянет её за собой в сказочный мир пустоты, уцепившись с силой за пальцы. Но проблема в том, что пустота может в очередной раз оказаться совсем не пустой, а очень даже заполненной. Чем – Лизе узнавать не хочется.       Андрющенко рассматривает комнату снова, но не так, как делала это пару минут назад – размеренней и спокойней, осознавая, что её местонахождение вполне привычное и безопасное. А руки, в которых тонет прямо сейчас – тем более. Зелень ведёт вниз и цепляется глазами за чужие голые ноги, на которых (как всегда) отсутствует даже намёк на домашние шорты – красивые и бледные, правая забита чернильной абстракцией. Кира сидит перед ней на коленях и ей, стопроцентно, очень неудобно. Возможно, у неё уже что-то болит и рано или поздно занемеет. Но блондинка не обращает на это внимания, хотя, когда она наконец-то выпрямит ноги, то Андрющенко услышит от неё только шепящие маты.       – Ты решила испугать меня в три ночи?       Лиза поднимает на неё лицо и неловко отводит глаза вбок.       – Я не хотела...       – Ну, у тебя в любом случае получилось, – усмехается Кира, скользнув раздвоенным языком по губам. – У меня чуть сердце не остановилось.       Андрющенко уже успевает почувствовать ещё большую вину за то, что разбудила девушку и обречённо заглядывает в карие глаза, когда Медведева щелкает её по носу и качает головой:       – Всё в порядке, кис. Это не было страшнее квеста, на который мы ходили позавчера.       Андрющенко неловко поднимает уголки губ, прикрывая глаза и тихо смеясь довольной реакцией блондинке в шею.       – Уже лучше, – нежно поднимает лицо брюнетки за подбородок и приникает к чужому лбу своим, соприкасаясь кончиками носов и делает глубокий вдох. – У тебя красивая улыбка, ты же знаешь?       Андрющенко удивлённо распахивает глаза, смотря прямо в спокойные, полуприкрытые омуты и особенно ярко сейчас, почему-то, чувствует уже давно приевшийся металлический привкус от брекетов на кончике языка. Неловко тычется им же в щеку, а после поджимает губы, стискивая руки на чужой талии.       – Она кривая...       – Есть немножко, – мягко улыбается Медведева, – но всё равно красивая, – и неожиданно добавляет: – Я думала, что ты уже давно проработала это с Любовью, – Андрющенко в её руках недовольно щурится.       – Я больше её не сдерживаю, – шипит Лиза как-то угрожающе, будто вправду обидевшись, хотя ей просто хочется спорить. – Но это не значит, что я отказалась от своих слов о том, что она кривая. Это же факт.       – Тебе надо отказаться от большинства слов, которые ты говорила про себя в те дни, – ухмыляется ей Кира и на секунду игриво приподнимает левую бровь. – Глаза у неё, блять, обычные, – Андрющенко тушуется под чужим взглядом и ей очень хочется сказать, что они действительно не особо примечательные. А ещё сильнее хочется спросить – какого хуя Медведева вообще помнит слова трёхлетней давности. – Да я в жизни красивее не видела.       Они встречаются уже чуть больше двух лет, но Андрющенко до сих пор не привыкла к тому, что ей делают комплименты за внешность. Лиза знакома с похвалой в свою сторону, уже получала её раньше, но не за внешние качества, а за внутренние. За всевозможные старания, силу и выдержку и, конечно, это всегда было ей приятно. К тому же привычно, потому что Андрющенко привыкла отдавать всю себя какому-то делу.       Суть заключалась даже не в том, что у Лизы проблемы с самооценкой – не так уж и давно она всё-таки решила признаться самой себе в том, что она выглядит... неплохо, хотя бы. Смущение появляется из-за того, что ей этот факт озвучивают вслух.       Медведева говорит это так неожиданно, будто даже не задумываясь над содержимым своей головы. Но, если откровенно, Кира просто, как и всегда, не сдерживается в высказывании своего мнения – её не волнует время, место или обстоятельства. В торговом центре, возле полок со сладостями, которые Индиго сгребает горами в корзину, дома, пока Лиза, с мешками под усталыми глазами и гнездом вместо волос, сидит в темноте на диване, глядя в горящий остротой экран ноутбука. Либо когда цветы на татуировке, находящейся чуть ниже ключиц, становятся холстом для смазанных, блестящих линий вслед за языком, а рука брюнетки впивается в чуть отросшие корни белых волос.       Медведева получает комплименты тоже, но Андрющенко говорит ей об этом только в самые яркие моменты, когда не может удержаться. Каков толк постоянно говорить Кире о чём-то давно для неё очевидном? Блондинка прекрасно осознаёт то, что она красивая – с самооценкой всегда всё было отлично. Ей просто-напросто привычнее, потому и реакция у неё не такая же красочная, как у Андрющенко. Та обычно покрывается пятнами смущения и сдерживает своё желание закрыть лицо ладонями, неловко улыбаясь и это так выбивается из её привычного, твёрдого образа, что Кира каждый раз смотрит за этим, как в первый.       Это будто бы мелочи, но, как сказала им обеим Розенберг в своё время – именно эти «мелочи» и создают отношения, сохраняют целостность и наполняют трещины, которых внутри и Киры, и Лизы – полным полно.       Эти мелочи делают отношения здоровыми.       – Ну Кирюша-а... – опуская глаза и наблюдая за складками пододеяльника под ногами Медведевой, неосознанно крепче сжимая край чужой футболки.       Медведева хохочет, чуть запрокидывая голову и открывая Андрющенко вид на крепкую шею. Вытягивает ноги с облегчением чувствуя, как градус напряжения в комнате стремительно снижается. Лиза слышит лёгкий щелчок чужого колена, а после наблюдает за тем, как кривится любимое лицо из-за тянущейся по икрам боли. Белокурая двигает пальцами ног и напрягает бедра, пока Андрющенко опускает правую руку и мягко проходится большим пальцем по коленке. Подхватывает, начиная разгонять кровь и движется дальше, пока Медведева сама подставляется и тянется своей левой рукой к другой ноге.       Пальцы Андрющенко мажут по татуировке, обводят извилистые пятна рукой. Даже не в попытке заставить кровь двигаться по организму – скорее по приятной привычке. Жест не пошлый, не имеет под собой никакого подтекста, а Лиза аккуратно проводит ногтем прямо по угольно-черной большой отметине на бедре, по нескольким розоватым следам от собственных зубов ближе к внутренней части, и у Медведевой от этого рассыпаются мурашки по всему телу, заставляя Индиго весело хмыкнуть.       – Погнали спать, Лиз, – выдыхает блондинка после нескольких минут, чувствуя, как в ноги перестали впиваться воображаемые иголки, а лицо прекратило кривиться так, как она бы и не подумала, что может скривиться.       Андрющенко только медленно кивает в ответ, думая о том, что она, наверное, уснуть не сможет – в один из своих редких, блять, выходных! – и ей придётся слушать милое сопение Киры под ухом на пару с собственными громыхающими тревогой мыслями всю ночь. А потом днём делать вид, что она не похожа на ходячий труп.       Кира легко толкает её в плечо и Лиза падает в кровать тряпичной куклой, спровоцировав режущий уши скрип. Красивое лицо Медведевой оказывается ровно напротив собственного, но Кира тянет Андрющенко к себе ближе, левую руку положив под шею и обнимая за плечи. Брюнетка обхватывает младшую за талию в кольцо рук, а носом вжимается в грудь и глубоко, со свистом, вдыхает. По затылку знакомо скользят горячие татуированные пальцы.       – Спрашивать о том, что мне снилось, не будешь? – звук приглушённый и Кира вслушивается. Хмыкает в ответ:       – Только если ты сама хочешь мне рассказать. Приятного явно мало, судя по тому, как ты задыхалась десять минут назад.       Лиза трётся лбом о чужую грудную клетку и раздумывает. Кира лениво моргает, давая ей время и переплетает их ноги, чувствуя, как похолодевшие ступни Андрющенко греются об её икры, а палец левой руки стучит ей по рёбрам. Кира рассматривает содержимое чужой тумбочки в попытках занять время, чувствуя, как поднимается и опускается чужая грудь. Цепляется глазами за замысловатые узоры на бандане цвета индиго. За простую пузатую кружку, подаренную самой Медведевой, которая пару часов назад была заполнена чёрным чаем, заваренным для неё блондинкой. Телефон, опущенный экраном вниз, клубничная шоколадка, приготовленная себе к утру. Железные, механические, наручные часы, почти идентичные часам Киры и которые они периодически путают, со смехом замечая это только под конец дня.       – Мне иногда снятся... сны, – начинает Лиза, собравшись с духом и Кира отвлекается от своего занятия, рефлекторно опуская глаза на чёрную макушку. – с тобой в главной роли, – Андрющенко привычно-размеренно тянет слова. У Медведевой в голове пульсирует пару неприятных вопросов и таких же неприятных выводов на фоне недавней ситуации, но она успешно сдерживает их за зубами, понимая, что ещё не дослушала. – Помнишь, как пару раз ты просыпалась... не от будильника? – Лиза щурится, не сдерживая улыбку и смешок, а Кира фыркает на такую формулировку, саркастически качает головой.       – Ты случайно не о тех прекрасных утрах, когда я просыпалась из-за отлизов? – спрашивает Медведева, будто нараспев.       Лиза была до необычайного заведённая и возбуждённая по таким утрам. Кира, которая хоть и не видела для этого причин, жаловаться даже не думала. Мало кто возмущался бы на её месте: спросонья, с одним только нормально открытым в шоке глазом, сжимая простыни в пальцах. Медведева чувствовала, как Андрющенко силой стягивает одеяло, с напором укладывает ладони ей на бёдра, уже умудрившись снять с неё трусы, скользя языком по чувствительному клитору, пока блондинка выгибается, спросонья делая всё более плавно.       После самого процесса Кира вопросов тоже не задавала, ибо уже не видела смысла – она только целовала довольную, как слон, брюнетку в мокрые губы и искренне смеялась из-за нелепой ухмылки на фоне мокрых, блестящих щек.       А сама Лиза разговор о том, почему она решила начать утро именно так, никогда не начинала.       Благо, им хотя бы везло, что в те дни, когда Андрющенко была, так сказать, пиздецки «воодушевлённой», у них были выходные. Либо везло, но, честно говоря, нихуя подобного и Кира впопыхах собиралась, натягивая на тело первые попавшиеся вещи под смех расслабленной Андрющенко. Естественно, блять, ей же не надо быть на съёмках к восьми утра! Её-то кофейня открывается в девять и то, это только исходя из желания самой Индиго и чувства долга.       Кира заявлялась на площадку голодной, но очень довольной.       – Именно, – Андрющенко поднимает лицо и заглядывает в глаза блондинке. – В те дни мне снились похожие сны, – продолжает брюнетка. – Я в них всегда была... Монашкой. А ты демоном.       – Бля, это звучит как самая пиздая идея для ролевой игры, – улыбается Медведева и играет бровями, стискивая её крепче. Брюнетка уверена, если бы Кире сейчас позволяло положение – та бы заигрывающе передёрнула плечами. – У меня были там рога? А крылья?       – У тебя там был твой до ужаса пошлый характер, – легко бьёт её пониже спины и Медведева хохочет, игриво двигая коленом между её. – И ещё более пошлый язык.       – Ки-ис, – говорит Кира, озвучивая шальную мысль, прострелившую голову: – Хочешь сказать, что у тебя есть обо мне влажные сны?       И Андрющенко, кажется, ещё никогда не видела у Медведевой лицо довольнее, чем сейчас. Та показательно высовывает два кончика языка на нижнюю губу, улыбаясь, а Лиза думает только о том, что прямо сейчас хочет откусить этот самый язык.       – Бля-я, – стонет брюнетка и ложится на спину, неудобно оставляя правую руку под талией Медведевой, а второй ладонью прикрывает глаза, смеясь. – Разве они не должны были прекратиться после начала отношений? Мы ведь встречаемся уже давным-давно. Это же странно, да? Нет, я, конечно, очень люблю тебя, Кирюш, но, ёбанный в рот, – Лиза с широкой усмешкой приоткрывает глаза и видит, что Кира уже перевернулась на живот и поставила локти на кровать, а на ладонях находилось её ухмыляющееся лицо. – К тому же, они начали появляться снова лишь недавно!       Медведева решает проглотить издёвку о том, что же там Лизе о ней снилось до начала их отношений, прекрасно понимая, что сама ничем не лучше, а, может быть, даже чуть хуже. Зато с губ срывается колкая, почти никак не обдуманная, остроугольная шутка:       – Ну, бля, всяко лучше, чем если бы тебя во сне ебал кто-то другой.       Лиза крупно вздрагивает, набирая воздух в лёгкие и Кира внезапно понимает – спизданула лишнего. Черный взгляд внезапно снова плещется волнением, когда она опускает левое предплечье на кровать, а татуированной рукой тянется к чужой щеке, чтобы ущипнуть окаменевшую Лизу. Она отводит взгляд на горящую ярким пятном в окне полную луну.       – Но сегодня, почему-то... Мне снился он.       Этого не должно было быть больше. Не зря же они с Любовью столько корпели над её ментальным состоянием как во время, так и после проекта. Не зря же Лиза столько раз рвалась и разбивалась на части прямо на глазах психолога. Сжимаясь, как маленькое дитя и из последних оставшихся в ней сил сдерживаясь, чтобы не перевернуть стул, как было однажды, перепугав рядом сидящих Гелю и Алису.       Не просто так ведь она искореняла и билась со своим страхом лицом к лицу, на глазах миллионов людей. Выворачивала разодранную и пахнущую отчаяньем душу наизнанку и давала себе право жить.       Без него в своей голове.       – Это было так же, как всегда, – Лиза хватается за чужую кисть, прикладывая ближе к себе. – Я была в церкви. Выполняла свои рутинные обязанности, как обычно. Но в этот раз, почему-то, вместо тебя, появился он.       Кира подтягивается ближе, гладит брюнетку по левой скуле и грустно сдвигает брови. Поджимает губы, пока Лиза накрывает свой рот ладонью и продолжает говорить дрожащим горечью голосом:       – Он хотел меня... Блять.       Кира понимает весь мерзейший смысл даже по первым словам и у неё самой встаёт комок, гортань сводит от слова «изнасиловать». Лиза отпускает её руку и закрывает начавшее вновь краснеть лицо, поджимая колени. На уставших глазах слёзы, а Андрющенко думает только о том, что соль на висках оставляет за собой раскалённые следы.       – У него не вышло, к счастью, – хрипит Индиго, пока Медведева убирает её ладони и аккуратно проводит большим пальцем под глазом, забирая внеочередной солёный ручей. – Я его избила. Там, во сне. Даже не понимаю, откуда у меня силы на это появились. Я не могла остановиться, мне хотелось ещё и ещё. У него даже лица в конце не было видно из-за крови.       Кира целует её в костяшки, покрытые едва заметными шрамами старых драк, а рука Лизы дрожит ещё сильнее, когда она фокусируется глазами на этом действии.       – Там ещё была Амина, – продолжает рассказывать брюнетка. – Такая же, как на проекте. Я её так давно такой не видела, пиздец, – истерически хихикает Индиго. – Это она меня оттянула от него. Если бы не она, я бы... Я бы убила его, Кир.       Кире очень хочется сказать, не взирая на все свои моральные принципы, что Андрющенко не сделала бы ничего плохого, глядя в её шоколадные глаза, заполненные слезами. Но она себя сдерживает, прикрывая глаза в попытках остепенить свою ярость на этого выблядка, который больше не представляет из себя никакой физической угрозы, но не даёт Индиго жизни, преследуя в позабытых кошмарах.       К сожалению, Лиза не забудет его уже никогда, как бы не старалась. Благо, он остался для неё лишь жизненным уроком. Жестоким, тяжёлым, уничтожающим её изнутри пару лет, но просто уроком. Грязным пятном на старых вещах, которые уже давно своё изжили и их с радостью выбросили.       – Она же меня и успокаивала. Я... Не то чтобы я желаю ему долгой жизни. Но я, блять, точно уверена в том, что не хочу убивать его. Собственноручно, – Лиза чувствует, как капли теряются в коротких волосах. – Потому что если бы я сделала это, я бы стала монстром. В разы хуже, чем он.       – Чтобы стать хуже него надо ещё ой, как постараться, Лиз, – Кира опускается на кровать, ложится вновь, обхватывая дрожащую брюнетку руками в объятия и чувствует, как дрожащий подбородок снова прижимается к её плечу. – Иди ко мне, солнышко.       Лиза правда не хочет спать, старается изо всех сил. Громкие мысли отскакивают от черепа, будто оставляя реальные вмятины и она трётся носом о плечо Киры, мягкая щека которой приятно прижимается к виску. Татуированные пальцы обнимают её за бока, а губы уже начинают гореть от того, как Лиза их кусает.       Но усталость как физическая (после рабочих смен в кофейне, на которых Андрющенко не успевала сделать лишний вздох), так и ментальная, берут своё и она измученно, сонно моргает красными глазницами. Пережитый стресс наваливается на неё строительными плитами, водит дружбу с истощением из-за тяжёлых будней и раздражающей всевозможные видимые людям слизистые простудой, вынуждая любимую платиновую блондинку ворчать на неё, доставая из верхних ящиков таблетки и чай.       Кира постепенно чувствует, как брюнетка расслабляется, перестаёт дрожать. Чужая грудная клетка больше не бьётся об её, пытаясь урвать нескончаемый кислород, а Медведева аккуратно целует её в скулу. Чужое шмыганье становится тише и младшая, к своему счастью, начинает слышать заместо него свистящее сопение, заставившее её только удивиться тому, как стремительно уснула брюнетка.       Гладит её по равномерно опускающейся и поднимающейся спине ещё пару минут. С мрачным вздохом всматривается в спящее лицо и отмечает, как у той покраснела область вокруг глаз, опухли сухие губы и как на нижней образовалась чуть засохшая корочка от крови.       Кира закрывает глаза, думая о том, что с утра Лиза с печальным вздохом запишется на внеплановую психологическую консультацию. Так, чисто, ради профилактики. Проблема уже давно выцвела и прекратила иметь на неё какое-то влияние, но, видимо, лишний часик-другой посидеть всё же стоит. Ещё и будет шутить какие-то глупости о том, что похожа на зомби, выбравшегося из плохо закопанной вчера могилы.       А Кира будет только выкладывать быстрый завтрак по тарелкам и захлёбываться смехом, когда Лиза с улыбкой покажет ей фотографию костюма монашки в каком-то интернет-магазине. А после найдёт в шкафу свои давно забытые, кожаные сапоги, о которых Лиза ей всё-таки рассказала и на их появление Андрющенко отреагирует игривой ухмылкой со вздёрнутой бровью.       Один плохой сон не перечёркивает остальные хорошие.