Самый хрупкий мальчик на свете

Хоть ночью Тима и спал плохо (но не от нервозности, а скорее от перевозбуждения), на следующий день он проснулся невероятно счастливым. Костя еще с вечера заметил, что с другом «что-то случилось», обо всем догадался, но побоялся спрашивать. За завтраком они мало разговаривали, а когда Тиме позвонили, он даже вышел в коридор, чтобы ответить — и Костя признал в этом большой ред флаг, но через минуту успокоился: Тима так разорался, что его матюки были слышны даже из коридора. Он вернулся рассвирепевший, и Костя только вопросительно приподнял брови. — Коллекторы, — Тима развел руки в разные стороны и сел доедать сгоревший омлет. — А у тебя долги есть? — Нет у меня никаких долгов. Бред какой-то. Названивает кто-то с незнакомых номеров… Откуда-то имя мое знают и адрес бабкин. Угрожают… — Че, серьезно? — Да пошли они в пизду. Че они мне сделают — я у них ничего не брал. — Точно?.. Может, надо им как-то объяснить, что это ошибка типа. — Бля да это мошенники. Нах с ними базарить. — А давно звонят? — Ну месяц этот. — А, ну, постановление там должно быть какое-то, документ. Ну, если они че-то хотят. — Да там липу какую-то они и нарисовали в вотсапе мне. — Покажи. Тима нехотя протянул ему телефон и вдруг испугался, что Рома сейчас что-то пришлет, и хотел было убрать руку, но Костя крепко ухватился: — Да не тряси ты!.. — всмотревшись, он сказал. — Че-то не похоже на липу… Тут и штампы вон все. 60 тысяч! Пиздец, почему так много вообще… — Да бред какой-то! — Сходи в мусорню. — Фу. Че они сделают-то? — Ну стремно так-то. Там написано, что это какая-то микрокредитная организация, даже не банк. С такими вообще стремно связываться. Может, на тебя мошенники какие-то кредит взяли? Ты не терял паспорт? — Нет. — И никто не мог его взять и пойти типа? — Ты что ли? — Тима усмехнулся и, глянув на время на телефоне, поднялся. Улыбаясь сам себе, он поставил тарелку на стопку грязной посуды в раковине и пошел в комнату. Замечая его довольство, Костя проводил его нехорошим взглядом и продолжил есть. — Еб-твою-мать! — крикнул вдруг из коридора Тима. — Че там? — юноша даже подпрыгнул от испуга. — Надо мамаше, нахуй, набрать… Она эту хуйню вроде микрокредитов любит… Костя понял, что у него совсем нет аппетита и, выбросив остатки омлета, посмотрел на выросшую за три дня гору посуды. Надо было как-то решать с ней вопрос, потому что чистые тарелки закончились. Поуговаривав себя немного, он все же сдался: тяжело вздыхая, стал лить моющее средство на губку. Сколько раз он обещал себе делать это сразу, чтобы потом не надо было отдирать присохшие остатки еды — все без толку… Вдруг до него донеслись обрывки Тиминых воплей. Сглотнув, он приготовился встретиться с деталями новой проблемы. Влетев на кухню, тот начал: — Пизда эта… еб-твою-мать! — Сочувствую… — не оборачиваясь, кивнул Костя. — Как она на тебя-то смогла оформить? — Да хер ее знает. Это ж не банк. А какая-то контора ебенячая. Сказала, знакомый ей помог. Я блядь и ей, и ее знакомому устрою, если платить не будет. — О, как это она тебе призналась так… — Да я сказал, вон, что в мусорню пойду — она всполошилась сразу: мол, не надо. — Обещает платить? — Да хер ее знает. Обещает. — Раз звонят щас, то, значит, уже просрочка? Чего она сейчас тогда не платит что ли? — О, а это я не подумал, — Тима рассеянно огляделся в поисках телефона (он был у него в руке). — Ладно, я зайду сегодня домой. Надо бабке сказать в любом случае, чтобы она ей пизды дала. Всю жизнь, блядь, из кредитов не вылезает… Все новые берет! Хуй знает на что — ничего не покупает. Бухает только. — А тебе не конфискуют что-нибудь? — Костя повернул к нему голову. — Чего мне конфисковывать? У меня только лапы и хвост! — сказав это, Тима так широко улыбнулся, что юноша задержал на нем взгляд. Тимур поежился от его внимания и махнул рукой: — Ладно. Полетел, в общем. Намыливая кружку, Костя пожевал губы, все прекрасно понимая. Почему-то чем веселее сегодня было его другу, тем грустнее становилось ему самому. Как бы Тима выразился сам — сегодня он был «на кураже». Весь день время летело: он успел смотаться в колледж на две пары и даже отсидеть их, как порядочный человек. Учительница раз сделала ему замечание, но пожурила его уж очень мягко: — Зинкевич, ты чего такой счастливый? Весна что ли, уже началась? Еще месяц вон ждать, а ты уже весь расцвел… Зайди ко мне, я тебе задание за твои пропуски дам. Тима покивал, согласный на все, но зайти, конечно, забыл и побежал на работу. И там коллеги-мужики смотрели на него с недоумением: чему он там так лыбится, пока ковыряется в машине? Не хотелось омрачать настроение визитом домой, поэтому он не пошел. На второй день он был такой же счастливый. И на третий. И даже — на четвертый. Но на пятый энтузиазм потихоньку стал убывать. И Костя видел плавное возвращение его привычного ворчливого соседа. — А чего она опять черная-то? — от злости Тимур даже зубы показал, вываливая в тарелку яичницу. — Потому что не надо было ее этой щеточкой металлической мыть! Ты отмыл там весь антипригарный слой. — Ничего я не мыл вообще! — Ну значит, ты вилкой туда залез, — пожал плечами Костя. — Раз такой умный, то нахуй сам свой завтрак и готовь! — Тима грохнул сковородкой о раковину и полез в холодильник. — Кому готовь нахуй? Тебе? Ты можешь что-нибудь сам нормально просто делать и не устраивать с утра… — Хватит, — парень нашел в холодильнике колбасную нарезку, подобрел и сделал бутерброды. Костя особо с ним не заговаривал, но после завтрака глянул на календарь на телефоне. Ему было интересно, сколько продлится этот Рома-эффект. Если утром Костя оценивал его на пятерочку по десятибалльной шкале, то к вечеру, когда Тима вернулся с шиномонтажки, остатки Роминого влияния опустились до отметки в 3,5: парень уже начал огрызаться, но пока еще не так смело, как в его самые плохие дни, к которым Костя уже начинал морально готовиться. — Хочешь поделиться? — ему понадобилась определенная смелость, чтобы опять открыть этот ящик Пандоры. — Чем? У меня все заебок, — Тима бросил это с такой интонацией, что Костя понял от этого шаткого «заебок» до момента, когда он сам приползет с запросом на «пожалейте меня» остались считанные дни. — Да ладно. Че ты прикидываешься, — юноша даже ночами плохо спал, беспокоясь о друге больше, чем нужно. — Я же вижу, что ты с ним виделся. — С кем? — Тима приподнял брови, отрывая взгляд от телефона. — С товарищем Р. — Его зовут Рома, — он опять уткнулся в экран. — Оу, — Костя страдальчески вознес глаза к потолку. — И как поживает Рома? — Тя ебёт? — Меня нет. А тебя, видимо… — Чего нахуй? Отъебись. Парню вдруг стало так обидно, что Тима ничем с ним не хочет делиться: как будто он нужен ему, только как временная замена Ромы и даже не как замена, а как бесплатный психолог. Расстроившись, он хотел пойти сидеть на кухню, но там сильно дуло из незаклеенной оконной рамы, поэтому он все же лег рядом с юношей на разобранный диван, но, взяв ноутбук, отвернулся к стене и стал смотреть их сериал один. Злясь на друга, Костя не заметил, что, кажется, сейчас ему хотелось не столько услышать о переживаниях парня, сколько поделиться своими собственными… На душе у Тимура стало противно от того, как театрально Костя выказывал свое недовольство. Он решил, что завтра пойдет ночевать домой, потому что такие провокации ему точно в хуй не уперлись. Утром юноша не завтракал с Костей и захватил шаурму перед колледжем. На парах он листал мемы, лениво спрашивая всякие слухи у соседа по парте. Тот пересказывал происходящее на районе как-то блекло, без деталей, и Тима только больше хмурился, пытаясь помогать ему развивать историю своими недовольными «И он че?», «А она че?», «А эти долбоебы че?». В ответ шли сухие факты: «ебало ему, хз, набили», «она, хз, там ходит с этим ну, хз, ну с этим», «эти, ну, хз, там, на трубе их видел» и Тима изнывал, с ностальгией вспоминая, какой неиссякаемый поток жизнеописаний каждую секунду лился из Артака. Тот сидел на другом ряду, по диагонали от него, и лил этот поток в чужие уши… В коридоре они иногда кивали друг другу, но ничего не говорили. На перерыве все вышли курить на улицу, и Тимур почувствовал, что если он еще раз услышит эту душераздирающую историю о меркантильности современных женщин (у Коляна на свидании девчонка «всю нахуй его жижу себе в вейп залила, ты прикинь?! И ходила потом, нахуй, «там чуть-чуть было, там чуть-чуть!», а там «половина была!»), то не выдержит и зальет ему свою собственную… куда-нибудь в интересное место. Опустившись до дна скуки, он собрал силы, чтобы толкнуться от него, и подошел к Артаку. — Здорово, — чавкая жевачкой, кивнул Тима. — Сигу дашь? Артак недоверчиво (а может просто несмело) посмотрел на него и выудил покрасневшими от мороза пальцами сигарету из пачки. Закурив, Тимур пристроился рядом с ним у обшарпанной кирпичной стены колледжа. Собеседник Артака тут же понял, что лучше ему не крутиться у парня перед носом, и пропал. — Э… — Тима не ожидал, что юноша будет молчать, и попытался начать сам: — Ну это… дело там есть. — А? — Артак так удивился от его появления, что забыл, что сам стоял курил — сигарета на ветре быстро обросла пеплом и ему пришлось достать новую. — Ну там… Эм… — юноша злился, ища слова, и выглядел совсем беспомощным. — Писал тебе. — Сказал, что не знаю, что за Ксюша. Тимур, стоя сбоку от него и прислонившись спиной к стене, со вниманием смотрел куда-то вдаль, словно ему было интересно следить за пустым, запорошенным снегом футбольным полем. — Да че ты врешь-то. — Слушай, — Артак разочарованно выдохнул. — Во-первых, я знаю минимум про трех Ксюш. Какая тебе там нужна — я хз. Во-вторых, я тебе не база данных и вообще. — Будто не можешь по старой дружбе помочь. — Тебе всегда от меня что-то нужно и, блин, мне надоело, что ты просто приходишь попользоваться вот так, а потом пропадаешь на месяц. — Бля, — одними губами произнес Тима, следя за тем, чтобы его лицо не выражало никаких эмоций, хотя внутри у него их было много. Во-первых, как будет стыдно, если сейчас кто-то заметит эти их пререкания, подходящие больше какой-то парочке в разводе… Во-вторых, почему он правда не может просто помочь, если его просят? Разве это много??? Тима бы помог, если бы он его попросил! Ну, конечно, не очень понятно, чем бы вообще Тима мог помочь ему… Да и он никогда не просил, но помог бы же! Правда? В-третьих, парню хотелось скрежетать зубами от того, что Артак тупит и никак не может подыграть… Тиме от инфы про Ксюшу сейчас ни тепло ни холодно… Он просто пытается завязать разговор. — Ну, как телка опять начал, — пробурчал себе под нос юноша. Артак не выдержал и, оторвавшись от стены, снизу вверх заглянул в сердитое лицо парня — уж очень ему хотелось показать тому, что больше он на эти манипуляции не поведется, но только он увидел, что вся эта Тимина твердость совсем напускная, а глаза у него какие-то по-детски грустные и одинокие, то он сам оттаял и стал смотреть уже не так строго. Тима не заметил его смягчения и, наоборот, весь сжался, готовясь обороняться. «Такой же, как Костя» — с обидой подумал он, бросил окурок в снег и ушел. Внутри все так заныло, что он забил на оставшуюся пару и быстрым шагом направился к родительскому дому. По дороге юноша зло зыркал на прохожих и думал о том, как ему надоело, что ко всем все время надо искать особый подход и никто не хочет принимать его таким, какой он есть. Раз скажешь не то слово — начинается лекция в ответ, какие-то тупые обидки, требования. А когда ему говорят что-то такое, он вообще не понимает, как отвечать, только больше злится и ошибается, усугубляя ситуацию. Рома, вон, не такой, как они. С ним проще. Он мозги компостировать не будет — съебется при малейшей ошибке. Но Тима подумал, что ему так даже лучше, тогда он свои ошибки хорошо запоминает, чтобы потом не повторять. У «Пятерочки» парень обновил приложение «Сбера» — 264 рубля. Начальник обещал прислать выплату за ту неделю, но все никак. Уговаривая себя поэкономить деньги, парень все же плюнул и пошел за энергетиком. После «Монстра» стало повеселее. Выкинув банку в урну у лавки на детской площадке, Тима решил, что раз он «согрешил» в плане непредвиденных трат, то можно «согрешить» и в чем-то посерьезнее. Открыв переписку с Ромой, он долго думал, что написать, но не придумал ничего цепляющего… Решил, что главное его оружие — соблазнительность. Как бы странно это ни звучало, сомнений у Тимы не было: он прекрасно помнил, как жадно Рома смотрел на него во время секса. Оглядевшись, парень подумал, что дикпик на детской площадке он точно фоткать не будет, и решил для начала подразнить чем-то попроще. Убедившись, что никого нет рядом, юноша открыл рот, высунул язык и сделал селфи так, что не было видно лица выше носа. Отправил и быстро спрятал телефон в карман. Он знал, что, даже если Рома прочитает, то вряд ли он так сразу ответит. Главное, что удочка закинута… А там надо дождаться момента, когда у Ромы будет подходящее настроение и он опять его захочет. А после того, что у них было в последний раз, он точно захочет! Эта мысль успокаивала его. Конечно, по десять раз на дню он вдруг обливался холодным потом от страха: «А что, если он мне напишет только через недели две?.. А если через месяц?! Как я столько продержусь?!». Но ключевым здесь было слово «Напишет». Оно сразу возвращало смысл всему. Главное просто выдержать, а за хорошее терпение его вознаградят. — Здорово, — Тима кивнул бабушке. Та, счастливая, всполошилась, не сразу поднялась с дивана. Подставив щеки под поцелуи, парень позволил себя обнять, а потом сел на застеленную кровать матери (она стояла ближе к дверному проему, а бабушкин диван был у другой стены, напротив телевизора). Охая, бабушка принялась искать пульт, чтобы сделать потише, а Тима вгляделся в раскрасневшиеся лица гостей политического ток-шоу. — Че говорят? — спросил он. — Скоро там Америка развалится? — Со дня на день. Там бунтуют везде, вон, — она, кажется, не уловила сарказма и ответила очень серьезно. — А где сущность эта? — Мама на смене, — бабушка выключила телевизор. — Как ты-то? Похудел что ли? — надевая очки, она пристально всмотрелась в его лицо (Тима весь сжался), но тут же разочарованно добавила: — Да нет вроде. Такой же толстый, только какой-то… Что у тебя красные щеки такие? — С мороза пришел, — прожал он сквозь зубы. — Ну ладно, щас я тебе там картошку пожарю. Рассказывай, как ты там живешь. Парень почувствовал, что у него пропало какое-либо желание продолжать разговор, но все же покорно поднялся и пошел за бабушкой на кухню. Там он сел на табуретку, а она быстро стала чистить картошку. — Лучше ты говори, че у тебя, — без интереса смотря в окно, ответил он. — Да что… Да ничего. Тамара Петровна, вон, с больницы выписалась… Спрашивала про тебя… Я говорю: «Переехал». Спрашивала: «Женился что ли?». Тима устало выдохнул, а бабушка специально помолчала, надеясь услышать ответ, но парень так ничего и не сказал, и она продолжила перебирать домовые слухи. Принявшись за картошку с тушенкой, он быстро с ней расправился, а под конец, отпивая сладкий чай из граненого стакана, вдруг вспомнил и сказал: — А че мать-то там? — А чего она? Не пьет. Молодец вот, — бабушка сидела напротив него, грея слабые, жилистые руки о стакан, и смотрела весело. — Деньги есть там у нее? — У-у-у, сиди уже, — посмеялась она. — Да не ну… Она тут при тебе не шиковала, случайно? — Она-то пошикует! — бабушка, улыбаясь, стала разворачивать конфету «Москвичка». — Да не… Это. Кредит она не брала опять? Бабушка даже перекрестилась и ответила: — Слава богу, ей больше не дают их. Заели, сволочи, письма слать. Зачем сами, дураки, давали ей. Будто не знали, что не отдаст, — она покачала головой. — Я ей каждый месяц когда четыре, когда пять… даю. Я уж даже не знаю… Доходят они туда им… Или она их… куда по дороге до банка спускает… — Да тут это… — Тима опустил глаза в стакан. — Дали, короче, походу… Бабушка посмотрела на него с таким ужасом, что даже забыла про конфету в руке. От ее взгляда парню стало как-то и стыдно, и противно, но он все-таки на мать ей пожаловался. Вечер он лежал в комнате, листал тикток. Когда в девятом часу входная дверь скрипнула — он по привычке напрягся и навострил уши. Бабушке понадобилось ровно три минуты, чтобы перевести ее разговор с мамой в крики: «Ты мне всю душу выела. Сорок лет почти — ни мозгов, ни денег, ничего!». В начальной школе Тима от их ссор очень расстраивался, все время потом страдал, не понимая, чью сторону выбрать. Вроде бабушка всегда права, а вроде маме так больно и сложно… И она всегда такая грустная. В детстве он, действительно, больше помнил ее, как грустную, особенно до школы, потом потихоньку стал замечать, что вообще-то она, как и бабушка, тоже злая, и постепенно его чувство сострадания к ней стало мешаться с обидой, а потом переросло в тягучий, липкий комок ненависти, который так к нему пристал, что и не отмоешься… Но Тиме и не хотелось избавляться от этого чувства. Он к нему так привык, что ежедневно подкатывающая к сердцу злоба стала его привычной реакцией на любой стресс и спрятала под собой все другие эмоции (и грусть, и стыд, и уязвимость). Даже сейчас, когда за время жизни с Костей парень немного отвык от этого фона, вернувшись, он снова провалился в него с головой, но в хорошем смысле — он почувствовал себя как рыба в воде. Прислушиваясь к крикам, парень улыбался и на кураже даже рискнул проверить переписку с Ромой — тот получил его гостинец (сообщение висело прочитанным). Ответа Тима и не ждал, главное — мини-подарок доставлен, осталось ждать, когда Роме захочется большего. В том, что юноше такие презенты нравятся, парень не сомневался. На протяжении всех их (недо)отношений Тимур одаривал партнера дикпиками или пошлыми голосовыми и потом получал долгожданную обратную связь: «Ладно, давай в семь. Купи презервативы». Лыбясь, Тимур поразглядывал свое селфи и решил, что он и сам с удовольствием на такое бы подрочил, так что Рома, рано или поздно, сдастся. От минутки самолюбования его отвлекло появившееся сверху оповещение: «Пиво хочешь?». Адресант, к сожалению, был не тот, от которого такое по-настоящему хотелось бы получить, но согласиться можно было. Подумав, Тима решил, что ответит Косте чуть попозже. Когда температура дома стала накаляться, он все-таки решил вернуться к парню: пить халявное пиво куда интереснее, чем несколько часов подряд слушать, как разгоряченная ссора мамы и бабушки постепенно утихает до ленивых поругиваний «Сама ты виновата, что никаких мне возможностей не дала и живу всю жизнь вот так» и «Что я могла тебе дать? Мне тоже никто ничего не давал! Все сама! А ты не умеешь экономить! Тебе вечно и колбасу, и выпить!». Тима миновал их быстро. Мама встретила его сухо. Только крикнула: «Павлик Морозов!». Обуваясь, он приметил: «Ну точно в завязке», потому что, выпивши, она бы выбрала оскорбления посолиднее: как минимум из привычного ей по работе в СИЗО тюремного жаргона… С Костей они под ютубовские видео быстро распили два литра пива на двоих, и Тима покачал головой: — Ну это несерьезно… У тебя деньги есть? — А у тебя? — Я первый спросил. — Бля, ну, есть, но там хз когда зарплата. — Да не ссы, я тебе на неделе дам, когда мне дадут. — Ну двести могу. — Ладно, давай. Добавлю. Перекинь мне, смотаюсь. — Надо поесть чего-нибудь еще. — Возьму, ладно. Тима вернулся с 0,5 самого дешевого рома (если приглядеться, там было написано «настойка на основе рома», но своими сорока градусами брала она не хуже, чем настоящий, так что можно было и не приглядываться). Костя удивился, глядя на бутылку, двухлитровую колу, чипсы и замороженную пиццу, не стал спрашивать, откуда у Тимы деньги, и стал доставать стаканы. В процессе посиделок Тимур пожалел о своем решении повысить градус с пива до рома: если в начале вечера Костя вел себя как ни в чем не бывало и явно игнорировал вчерашнюю их недомолвку, то сейчас, сильнее опьянев, он какого-то черта решил «припомнить все обидки», ну, по крайней мере, Тима так бы это назвал. — Меня бесит, что ты так можешь взять и пропасть, если тебя, блин, бесит что. Почему сказать не можешь? — подобрав под себя ноги, Костя сидел на диване (простыня совсем сбилась, поэтому под ним были и кусочек засаленной простыни, и драная зеленая обивка дивана, которые он, хрустя чипсами, щедро посыпал крошками). — Бля, да ты такой же, как Артак, все как-то подстраиваться с вами надо. Че вы как люди не можете, — Тиму расслабил алкоголь, поэтому он отвечал без злобы и даже посмеивался. — В смысле? Речь про элементарное уважение! — Костя закатил глаза. — А ко мне когда уважение будет? Заебало все время на одной ноге скакать, чтобы с тобой разговаривали, — подложив подушку под спину, парень сидел, прислонившись затылком к узорчатому ковру на стене. — Блядь, ты издеваешься? А перед товарищем Р. не скачешь? Ты перед ним вообще не на ноге так-то скачешь, а… Тима раскатисто рассмеялся. — Мне перед ним скакать нравится — это другое. — Фу! — Костя даже чипсы есть перестал и отряхнул руки. — Чего ты меня стыдить будешь? Я в отличие от тебя смелый, знаешь, могу себе признаться. А ты нет. — Блядь, еще раз ты мне скажешь, что я гей, но просто боюсь и… — Не, нихуя, не об этом. Просто нужно иметь, бля, ну типа стойкость, мужественность. Ну, стержень, чтобы себе признаться. Вот я мужик, поэтому я могу себе сказать честно, что я хочу, чтобы меня он выебал в рот, а ты не можешь, — довольный собой, парень с хитрым прищуром глянул на друга. Костя подумал, что если этот разговор продлится еще хоть немного, то он ебанется так же, как Тима. — Мне нахуй не надо, чтобы меня твой бывший ебал в рот!!! — завопил он. — Блядь, ну, ты тупой совсем. Это метафора. — Откуда ты знаешь такие слова?.. — Из пабликов ВКонтакте… — смеясь, Тима глотнул еще. — Вот смотри. Ты лошок… — Бля, ты можешь формулировать свою мысль как-нибудь, блядь, без оскорблений хотя бы?! — Ну, вдруг ты не поймешь, это, без, ну, деталей… — Я все детали уже наперед понял! — Костя стал загибать пальцы, смеясь. — Я телка, пидарас. — Нет, пидарас — это я. Ты — педик. — Ок, — из-за смены данных юноше пришлось разогнуть и загнуть палец заново. — Телка, педик, а… лошок! В переводе на нормальный язык за этими ярлыками там скрывается что-то, э, что противопоставлено, типа, твоим этим «мужику» и «пидарасу». — Да, — Тима ответил это с такой серьезностью, что Костя захотел крикнуть «Пизда!», но он сдержался и, смеясь себе под нос, стал наливать еще. — Вот смотри, — со всей накопленной годами мудростью (ее было не так уж и много…) продолжал Тимур: — Я могу себе признаться честно: да, я хочу, чтобы меня мой бывший выебал в рот. А ты ерзаешь, ползаешь, но ссышься признаться в том же самом (Костя уже даже кулаки сжал, готовясь противостоять этой высочайше выверенной аргументации, но парень твердо продолжил). Ты ссыкло. Ты просто, бля, боишься себе сказать, что ты хочешь, вон, чтобы тебя твоя бывшая выебала в лицо. Костя разжал кулаки. В образовавшейся тишине Тима стал пить. — Зачем ты начал про нее?.. Ты знаешь, что это больная тема, — тихо ответил юноша и отвернулся. — В жизни все, вообще-то, больно. Если прыгать от такого… Там останется что? Трехчасовой пиздеж, какое бухло пить и где брать жижу?.. Ты слишком боишься пораниться. Так, нахуй, жизнь не живется. — Бля, что значит «пораниться»? Я не иду туда, где мне точно будет больно… Это называется «адекватность». — А щас тебе не больно что ли? — Нет. Мне просто пусто. — Это лучше? — Нет, блядь, лучше, как ты — не вылезать, нахуй, из бочки со стеклом. — Зато я не очкую в этой бочке что-то чувствовать, а ты стоишь на берегу и на сухую дрочишь, глядя на эту бочку. — Фу, это худшая метафора, которую можно себе представить, — морщась, Костя отхлебнул побольше рома с колой. — Помнишь, я тебе говорил: может, ты книжку про своего товарища Р. Напишешь… Эту, как ее… «Имитируя многоточие…» Короче, вот, нахуй надо. Нет у тебя способности к этому. Только какую-то хуйню свою упоротую крутишь и… Никого не слышишь! — Моя книга. Че я буду под тебя подстраиваться, что ли? Чью хуйню я там должен крутить?! Свою! Вот свою и кручу… Это мои мысли, типа. Че ты злишься, что я под тебя не стелюсь. Я, бля, не прогибаюсь… — О-о-о… — Да блядь! Ты дослушай, нахуй. Если я там под него что-то, то это потому, что Я так решил. Это мое решение. Понимаешь разницу? Костя улыбнулся. Он понимал все слишком хорошо… Тима пошел в туалет, а парень сидел и думал. — Пойдем, это, нормальные сигареты покурим что ли, — заглянув в комнату, Тима кивнул ему — до этого они только вейпили. Молчаливый, Костя поднялся. На кухне они стали курить в распахнутое окно. Под светом уличного фонаря пустел двор их пятиэтажки, напротив светились окна второй такой же. Костя вспомнил, как курил так с Алисой на ее балконе: там с высоты можно было разглядеть половину города. От яркости воспоминания (он, вообще, часто крутил такое в голове) парень почувствовал себя шатко и, натыкаясь в душе на такую пустоту, что, кажется, хуже ничего быть не может, тихо сказал: — Я люблю ее вообще-то. Тима, оторвал глаза от темного зимнего неба, и спокойно ответил: — Я его тоже. Да я и… Не говорил, что нет. — Ну ты… — Косте вдруг стало сложно от близости (они жались к открытому окну), поэтому он повернулся боком и высунул голову на улицу. — Все очень упростил. — Да… Сказал же. Метафора. Они помолчали. — Ты думаешь, что я трус? — Костя забыл про сигарету и пустыми глазами наблюдал, как она быстро тлеет в руке. Тима собрал всю свою бережность, какая у него была, покрутился с ней, плюнул и честно сказал: — Да. — Знаешь… — медленно проговорил юноша. — Я, может, просто, извини, но поумнее тебя. Это никакая не смелость у тебя. Это «слабоумие и отвага». Когда идешь туда, где будет только больно. Когда продолжаешь то, что тебя однажды уже сломало, и там зачем-то надеешься, что тебе вдруг выпадет другой результат. — И чем она тебя сломала? — Да не меня, а тебя. Я про тебя говорю. — А ты говори про себя, — беззлобно усмехнувшись, Тимур закурил еще одну. — Ну, допустим, я трус. И что? Я не хочу, чтобы мне опять было больно. — Тебе уже больно. — Мне было больнее. Может, я не хочу, вон, как ты, каждый день, когда… — Про себя говори. На себя, это, фокус. — Что ты мне предлагаешь? Зачем этот разговор вообще, если ничего не поменяется. — Слуш, ну если тебе мега-хуево каждый день, один хуй — надо что-то менять. Значит, че-то неправильно. — Тим… — Напиши ей, че. — Зачем? — Костя почувствовал, что еще немного и у него задрожит голос. — У нее девушка. Я говорил. Не получилось тогда, не получится сейчас. И не хочу ничего ей портить. — Я не говорю, что ты должен с ней отношения опять, ну, пробовать. Просто побазарь немного. — Зачем? — Ты любишь базарить. Тебе надо. Костя удивленно посмотрел на него и выбросил в пепельницу бычок. Отойдя от окна, стал тереть замерзшие руки. — И что я скажу? Мы говорили. — Ну значит, тебе еще надо. Ты балабол. Тебе надо еще. Я люблю с тобой базарить. Вроде одно и то же по кругу — а легче. Костя не ответил и ушел в комнату. Тимур постоял еще один, заметил, как у него самого трясутся руки и, удивился: «Замерз что ли?». Когда Тима вернулся в комнату, по лицу друга он понял, что тот продолжает диалог, но уже внутри себя. Сделав паузу на мемы, Тимур стал хрустеть чипсами на диване. Костя вроде бы тоже сидел в телефоне, только совсем ничего не листал. — И что я скажу?.. — вдруг без эмоций проговорил он. — Все, что захочешь. — Зачем ее грузить… Я ей чужой человек. — Спроси. — Что? — Ну, бля, ты сам говорил че-то типа, что не надо за человека решение принимать. Что надо спросить: норм ему или че. Вдруг ей норм. Раз ты, типа, думаешь, что ей пох на тебя. Ну, я имею в виду, в хорошем смысле «пох». То значит ей и норм тебя будет послушать. Типа поболтали и забыли. А тебе вдруг поможет. — А мне не норм. Меня вдруг опять колыхнет. — Да один хуй — тебя каждый день колыхает. Раз, вон, говоришь, думаешь про нее и все никак ни с кем не можешь вместо. Может, типа подразвяжет. — Откуда ты это вообще взял? — Ну хз, мне, может, надоело смотреть, как ты маешься каждый день. Я, тип, не могу представить, чтоб я так. Я вон, нормально, типа, раз пойду и, побазарим с ним, и у меня прям от сердца отлегает куда-то. — И че, прям глубоко с ним базарите, да? — Костя, сжав кулак, поднес его к приоткрытому рту и вдавил язык в щеку, имитируя минет. — Ой, да иди на хуй, — Тима посмеялся. — Не все можно, это, ну словами типа. Иногда просто чувствуешь, типа, больше, когда просто рядом. Костя решил немного пожалеть парня и не читать ему нотации про то, что все эти «я понимаю его чувства по малейшему движению ресниц» — просто фантазии, не имеющие ничего общего с реальностью. — А че те твой психолог говорит кста про побазарить? — спросил Тима. — Какой психолог? — Слава этот. — Он мой друг, а не психолог. — Ну он же там дохуя тебе дает советов там. Про меня какую-то хуйню говорит. — Не говорит он никакой хуйни! Он просто сказал, что для гея нет ничего стыднее, чем встречаться с женатым. И себя обманывать, и женщине, несчастной, вредить. Ты и обиделся теперь вон. И ходишь злой. — Да бля. Это у этих бишек так, а он же гей. — Слава говорит, что такой еще хуже, потому что такой будет тебя лет десять кормить «завтраками», что разведется, а сам будет детей заводить и… Жить полной жизнью. И будет он очень приятно с собой договариваться, чтобы и на хуй сесть и… конвенциональный брак построить. — Ой да откуда ему знать! — Он говорил, что был в отношениях с таким, который от него потом к женщине ушел. «Я бы от такого, как он, ушел бы тоже: и вообще без разницы — к женщине, там, или за мылом и веревкой…», — подумал про себя Тима и сказал: — Да закрыли тему. Я же про тебя спросил. Че он там тебе говорит-то? Не предлагает с ней обсудить? — Он щас вообще советы старается не давать. Сказал: лечит свой синдром спасателя… И мы с ним че-то давно не виделись… С Матвеем у них там негладко. — А че они, не ладят? — Я вообще не могу представить в этом мире человека, который, нахуй, мог бы поладить с Матвеем… — Я бы смог, — Тимур сделал такое довольное лицо, что еле сдержался, чтобы не облизнуться, а Костя, глядя на него, в свою очередь еле сдержался, чтобы не сплюнуть. — Фу… — А че они ругаются? Костя неоднозначно покрутил рукой в воздухе. — У них постоянно там периодами. То норм все, то что-то выясняют. — А чего они тогда вместе все трутся? — Ну, — Костя подумал и не сразу ответил. — Мне кажется, им нравится очень. Они такие люди. Мне кажется, ни Слава, ни Матвей не смогли бы быть в отношениях, в которых все гладко там… Им прям надо суету навести, ну. — Чудики. — Это правда. Парни помолчали. Костя решил больше не пить: его уже начинало мутить. А Тима налил себе в стакан немного чистого рома и, отпив, стал закусывать чипсами. — А! — вспомнил он. — Она мне кстати ответила, — вытерев руки о штаны, Тима полез за телефоном в карман. — Что? — Костя опять испугался. — Во. На то старое сообщение, — парень сунул ему под нос их переписку: в ответ на Тимино торжественное «Я пидарас к стати», Алиса прислала скромное «спасибо, что держишь в курсе 🤝». Костя даже улыбнулся, но как только его взгляд скользнул выше на маленький кружочек аватарки в ее телеге, у него так сжало сердце, что он испугался, что у него впервые (а может, и не впервые) в жизни случится паническая атака, и отвернулся. — Да че ты? — удивился Тимур — сам он каждый день разглядывал Ромины фотки и вообще не мог представить, как пойти спать, не обновив перед этим все его соцсети. — Давай я спрошу. Он тут же стал что-то печатать, и Костя так испугался, что кинулся вырывать у него телефон. Смеясь, Тима перевернулся на живот, продолжая печатать, а парень запрыгнул на него сверху. Его отчаянное сопротивление ни к чему не привело — юноша держал телефон мертвой хваткой. — Бля! Да слезь! — с трудом пересиливая напавший на него смех, просил Тима. — А то у меня от тебя стояк будет. Ты этого хочешь? Косте было совсем не смешно, но от его слов он занервничал сильнее и сел рядом. — Я тебя прошу серьезно. Смеясь, Тима раз глянул в хмурое лицо друга и понял, что тот не шутит. Поломавшись, протянул ему телефон. Костя быстро проверил: ничего связного там не оказалось. Набор букв, больше похожий на морзянку. Выдохнув, он быстро стер неотправленное сообщение и попросил: — Не делай так больше никогда. Встав, он ушел на кухню. Повернувшись на спину, Тима развалился на диване в форме звездочки — перед глазами уже начинало все плыть, поэтому он тоже решил, что с алкоголем на сегодня пора заканчивать. Неспешно поднося вейп к губам, он щурился от люстры и прислушивался к Косте на кухне. Звуков оттуда не было, только дул ветер из открытого окна. — Давай спать, — Костя вернулся минут через двадцать. Тиме стало совестно, что теперь он какой-то невеселый. Убирать они ничего не стали — просто отодвинули маленький столик, заставленный остатками их пиршества, подальше от дивана и легли. Костя долго сидел в телефоне, а Тима от своих вертолетов не мог уснуть, поэтому, поломавшсь, сказал: — А че смотришь? — Инсту листаю… — А можно с тобой? — Как хочешь… Тима не понял, какие эмоции были в его ответе, и, взяв подушку, перелег головой в сторону Кости. Тот, лежа на спине, продолжал скролить ленту, а парень, лежа рядом на боку, лениво следил за мелькающими на экране картинками. — Ты прям, как четенький пацанчик, на одних моделей подписан, — зевая, заметил Тимур. — Это не модели, это мои подруги… Мы на сходках всяких знакомились… — Хуя. Вообще никогда б не подумал, что таким девкам могут такие дрыщики, как ты нравиться. — Всем людям нравится разное, — устало выдохнул Костя. — Вот эта прям крутая. Упругая такая. — Кстати это трансгендерная девушка. — Да ну? — Тима даже приподнялся, вглядываясь на сторис из спортзала с совершенно обычной конвенционально красивой девушкой. — Никогда б не подумал, что она пацаном была. — Так неэтично говорить… — Слуш, а ты если гормоны будешь пить, тоже такой будешь? — Не знаю. — А есть ее фотки «до»? — Бля, да что за вопросы у тебя? Ты думаешь, нахуй, это нормально, такое спрашивать или что? — Ну бля, я ж у тебя, а не у нее… Ну ляжка у нее смотри какая, как у девки прям, большая. У тебя тоже такая круглая будет от колес этих? — Тиме почему-то захотелось пощупать Костину ногу — она у него была совсем худая. — Не знаю… — юноша закрыл инстаграм. — А ты хочешь сам такую круглую? — Бля… Спроси что-нибудь попроще. — А че? Почему? — Это сложные вопросы, — Костя закрыл глаза. — Я не знаю, что я точно хочу, что я не хочу… Я не знаю… Я думаю и… — парень почувствовал, что Тима сейчас совсем не располагает его к тому, чтобы он делился чем-то настолько сложным; и, покусав губы, отвернулся: — Давай спать лучше. Тима полежал немного, после алкоголя он чувствовал себя одновременно расслабленным, но вместе с тем внутри было много энергии, которую хотелось куда-то выпустить. — Слуш, такое дело… — как-то неуверенно начал он. — М-м?.. — Костя не повернулся к нему. — Не хочешь, типа, подрочить вместе?.. — Че? Фу, бля… — Да ты не понял. Не, типа, друг другу… Ну а просто вместе там. — Бля, Тим… — Да погодь… Так натуралы тоже делают. — Какие, нахуй, натуралы? Эти натуралы сейчас с нами в одной комнате? — хмурясь, Костя не открывал глаз. — Да правда, че… Это ну… — Нет. Цокнув губами, Тима не сильно расстроился и ушел в ванную заниматься своими делами в гордом одиночестве. Косте стало так странно от его предложения, что он даже сунул в уши наушники, боясь услышать что-то лишнее, но, к счастью, усталость быстро взяла свое и он отключился. Утром Тима с трудом разлепил глаза — в голове все гудело. Он уже не помнил: надо ему было сегодня на смену или в колледж — на улице вовсю светило солнце, значит, рыпаться уже было поздно. С трудом поднявшись, он выполз на кухню и удивился. Костя, оживленный, готовил блинчики. — Доброе утро! — весело сказал он. — Доброе… — пробурчал в ответ Тимур и удивился: — Ты спал вообще? — Да, но что-то рано проснулся. Будешь завтракать? — Не, — Тима поморщился и повернулся, чтобы пойти в ванную. — Кстати. — А? — не сразу попав дрожащей рукой по выключателю, переспросил парень. — Я решил. Я написал ей. Тима обернулся к юноше и внимательно посмотрел на него сбоку: тот, не поворачивая головы, ловко взбивал вилкой молочно-яичную кашицу. — Ну и класс, — парень вроде бы обрадовался, но почему-то, когда он зашел в ванную и сунул в рот зубную щетку, слезы сами собой стали капать из глаз.