Яма 95

День, когда Чуя мог бы, но не пришёл, быстро перетёк в вечер, и с Майком пришлось попрощаться тоже. В ту ночь Осаму плакал так долго и сильно, что у него болели лёгкие и лицо. Лето позволяло находиться под тонкой простынёй не всё время. Поэтому он боком лёг сверху на кое-как заправленную койку и обнял колени руками, собираясь в положение креветки. Гипс немного мешал, потому что невозможно было согнуть это предплечье, но ему и не сильно это нужно было. Он чувствовал себя брошенным и потерянным, скрутившись на койке в болезненном положении. Обида жгла сердце, писк в голове пугал и одновременно раздражал, потому что он теперь знал, почему это происходит. Мир был несправедлив. Грёбаный мир, который Осаму уже задолбался собирать по осколкам, чтобы снова и снова пытаться чувствовать себя лучше. Он слишком много терял в своей жизни. И это было несправедливо. Чуя говорил, что любит его? Поэтому врал про аварию? Смешно. Любимых не бросают с диагнозом. Осаму был прав в том, чтобы не верить ему. Но Чую он потерял совсем недавно. Чёрная полоса началась с аварии, в которой разбились его родители. Сразу тогда пропал Майк. Смысл жизни. Любые силы. И только теперь он потерял Чую... и совсем скоро должен был потерять себя. Теперь писк не был в ушах. Теперь он говорил, — трещал, кричал, визжал, скрежетал, верещал, — прямо в голове, напоминая, что Осаму умирает, умирает и в конце концов умрёт, если не сделать операцию. Теперь Осаму знал, что писк сигнализирует и предупреждает. Теперь Осаму слышал, что это происходит в голове, ровно там, — он уверен, — где разрастается опухоль. Его жизнь превратилась в боль. И он не особенно надеялся на выход. Ночь, которую он прорыдал на койке, закончилась под утро на мысли для родителей. Скоро встретимся, подумал Осаму, перебирая воспоминания из детства. Не всё так плохо. Он умрёт, но воссоединиться там с родителями. Тремя днями позже эти жуткие мысли притупились. Майк не мог приходить всегда, потому что участвовал в какой-то работе от колледжа. Типа практики с редкими лекционными занятиями. Он не особо много рассказал об этом. Изначально Осаму лежал в общей палате, это было после поступления перед должным обследованием. После его перевели в одноместную, где он ждал Чую. Тогда это была комната, как лабораторный бокс, во всяком случае, Осаму чувствовал это так. Как экспериментальная крыса под наблюдением. А позже Майк что-то сделал, — наверняка дал денег, — и его перевели в палату, где была дверь в персональную ванную комнату. Больше не нужно было пользоваться общей душевой. Осаму решил побриться, поэтому подтянул спортивную сумку ближе. Майк ездил в квартиру за его вещами и ванными принадлежностями. Но вернулся не только с этим. Ещё в арсенале были новости. Квартира пострадала в пожаре. Осаму, услышав это, вытянулся и широко раскрыл глаза. Перебивать не стал, поэтому узнал ещё, что Майк, выходя с собранной сумкой, пересёкся с соседкой — мамочкой-одиночкой с двумя детьми. И спросил, что произошло в той квартире. Пожар, ответила та, там был пожар. Остроумное наблюдение, подумал Осаму. Соседка не знала, что произошло. Но спросила в ответ, оставила ли полиция в покое их двор. Эти засады и оцепления нервировали её, когда она ходила гулять с детьми. «Полиция?», переспросил Осаму. Но Майк пожал плечами. Ни он, ни соседка не знали, почему дом караулила полиция. Это было как факт, а причины оставались под завесой тайны для всех. Осаму не мог распрощаться с этой мыслью. Чуя? Чуя что-то натворил, и именно из-за него по периметру притаились копские тачки? Связано ли это как-то с тем, почему он не зашёл в палату? Вряд ли. Сладкая мысль быстро покинула место предположении. Потому что тогда бы Чуя не явился в больницу вообще. Не говорил бы с доктором, не рассказывал про проблемы Дазая, не называл бы его... «Что насчёт рыжего парня?», спросил Осаму в тот же день. «Ваш парень ушёл, это всё, что я знаю», ответил лечащий. Что? Чуя назвал Дазая своим парнем? А что потом? Просто ушёл, не заглянув к нему? Где-то в плане установились прорехи. Реалистичностью не пахло, пока Чуя был типа: «О, он мой бойфренд, ладно, пошёл я отсюда, даже не гляну на него». Брух. Вот, что ещё. Собирая вещи для Дазая, Майк нигде не смог отыскать выписанный на его штатское имя счёт. Бумагу, говорящую о его денежном состоянии. Как будто эта штука просто пропала. Сгорела? Без расписки Осаму не имел тех денег со счёта. Как не имел и возможность вернуться в Америку, чтобы забрать копию и вернуть это. Также из квартиры пропали другие документы. И одежда. Соответственно, Чую в квартире Майк не нашёл тоже. Что, если Чуя украл деньги Дазая и решил убежать от полиции? Не как причина — следствие, а сначала натворив что-либо, уже после решая западню побегом. Не имея достаточного количества денег, украл расписку, принадлежащую Осаму? Глупости! Глупость, просто температурный бред! Чуя бы так не поступил. Осаму отмёл эти мысли сразу же после того, как они появились. Но как факт, пропали и Чуя, и выписка из банка. Сгорела квартира, копы наблюдали за домом какое-то время. В голове Дазая росла блядская опухоль. Это всё были факты, без предположений, додумываний и прочего. Сухие, строгие факты, против которых не пойти. Осаму понял, что завис, сильно задумавшись и так и не добираясь до бритвы. Он развёл небольшой отдел спортивной сумки, откуда достал и бритву, и пену для бритья. У него не особенно сильно росла борода или усы. Нет такой генетической предрасположенности, чтобы из кожи прорывались кусты за пару дней без лезвия. Особой растительности у него никогда не было. Но щетина пыталась вырваться и эти крошечные отростки жутко чесались. Особенно после трения о подушку. И Осаму решал это дело... ногтями. Он царапал себя, почёсываясь. Неприятно колючее изнутри ощущение раздражало, и он терял над собой контроль, нанося себе увечья. Отчасти осознанно, отчасти — из-за неудобства. Поэтому он придумал скосить любые упоминания растительности, как газонокосилкой. Со всеми составляющими он зашёл в ванную комнату, где у него был и душ, и нормальный унитаз, и раковина с зеркалом. И всё это персональное! Расцеловать бы за этот подарок Майка в тёмные щёки. Правда, Осаму помедлил возле раковины. Он бросил взгляд на дверь, понимая, что защёлки там нет. Не так уж и персонально... Впрочем, абсолютно понимаемо. Поставить защёлку в ванную комнату для палаты с больным опухолью... Первое же, что сделает отчаянный человек с диагнозом, не особо друживший с крепкой психикой... Осаму понимающе кивнул и вернулся к зеркалу. Да, он бы обязательно поступил именно так, будь у него защёлка и уверенность, что не спасут. Слишком большим количеством проблем чревато спасение. Он выдавил пену и распределил по лицу. После смочил лезвие бритвы и первые движения по щеке принесли немного холодка вслед за ощущением гладкости. Это было хорошо. Он побрил половину щеки, прежде чем под струёй воды очистить лезвие. Потом продолжил избавляться от намёка на щетину. Он водил лезвием по лицу и не дёргался, чтобы не порезаться. Не дёргался, не всхлипывал, когда в глазах встали слёзы. Гладкая кожа дарила свежесть и холодок. Он не дёргался, когда пена начала таять от жидкости, прикатившейся сверху. Просто водил лезвием, крутил головой, молча плакал. Поднял голову, очищая опасные места челюсти, где порезаться очень легко. Шмыгнул носом, но старался не дёргаться. Его рука просто дрогнет, и... Поставив голову прямо, он всего на секунду через отражение проверил красные и мокрые глаза. Потом вернулся к бритью. Очистил лезвие. Место над губой не пострадало, пена оттуда не смылась линиями слёз. Он оставил это на конец процедуры, под который уже не пытался сдерживаться. Он брился и стойко ронял слёзы, не дёргаясь и не нанося себе повреждений. Когда всё было готово, он промыл лезвие и закрыл все крышки: для бритвы, для пены. Видел он мутно из-за стены слёз. Процедура завершена, всё убрано, раковина чистая. Он опёрся руками на раковину и посмотрел в отражение. Отличная работа. Побрился и даже не порезался. Жуткие красные, болезненные мокрые глаза, впалые щёки, странный, сероватый цвет лица. Хорошо побрился. Щетина больше не будет беспокоить. Смотря в глаза своему отражению, он начал всхлипывать и подрагивать в плечах. Больше не было возможности порезать себя лезвием не нарочно. Больше не было сил держать себя в руках. Делать вид, будто он в порядке хоть на сотую. Вскоре придётся брить голову. Чтобы врачи начали терапию. Как будто это могло помочь. Он умирал от опухоли, и помощи ждать не приходилось. В последнее время он часто вспоминал родителей.

༒

«Фильм на прокат, приятель?»

Это было похоже на температурный бред, когда сознание подкидывает былые воспоминания, конвертируя их в повторяющуюся реальность. Чуя понял, что обратился не совсем правильно, но, к счастью, ему хватило мозгов не сбрасывать бинт с плеча так резво, как он хотел. Он миновал ту штору, оказываясь в небольшом помещении, где... чёрт возьми, придержите его от обморока. Там были выставлены полки и лотки с дисками и кассетами. Он почувствовал лёгкую тошноту. Сглотнув вязкую слюну, изучил чувака за столом в углу комнаты. Тот выглядел немного старым для работы в подобном месте. Или, знаете, отсидевшим, который тупо не мог найти другую работу, потому что таких не берут. И он листал журнал. С появления в этом месте Чуя чётко понял: работники клали по болту на реальную работу магазинчика. Оно и неудивительно, просто, если парня возле телевизора понять он мог, то журнал? Старомодный парень. Мужчина. Чёрт его, сколько ему лет, разве что выглядит далеко не свежим. И он не обращал на Чую внимания. Были различия, были схожести, а голова шла кругом в любом случае. Может, от противного запаха сандала, пробивающегося сквозь стойкую отдушку дешёвой резины от упаковок дисков. Как будто те правда очень часто использовали, открывали, перемещали, включали, может? Жуть какая. Чуя неуверенно подобрался к столу. — Как жизнь? Мужчина поднял взгляд, но журнал не закрыл. — Роб сказал, ты не фильмы пришёл смотреть. — Так ты знаешь... — Чуя провёл ладонью по шее. Ему казалось, что приятель совершенно не осведомлён. — Тебе что-то нужно? Если не фильмы, то что? Как видишь, здесь есть ещё кассеты. Вряд ли ты застал времена, когда их использовали исключительно, так что я не понимаю. — Мне за двадцать, — бодро соврал Чуя. — И у меня есть опыт. — Опыт просмотра кассет? — Незнакомец поднял бровь. Чуя стушевался. Ничего не клеилось. Он быстро пробежал глазами по столу, находя там древнего плана монитор, который мог бы быть подключён к кассовому аппарату, стакан с пишущим принадлежностями, шоколадные батончики, пустые обёртки, ещё стопка журналов, пустую пепельницу. Он забрал карандаш из стакана и развернул к себе один из журналов. Прямо там он написал предложение переместиться отсюда. После подвинул это к незнакомцу, между пальцами накручивая карандаш от нервов. Незнакомец поднял хмурый и мутный взгляд от журнала. Потом спросил, зачем Чуя испортил обложку, поэтому Чуя оперативно написанное стёр ластиком на карандаше. Правда, ластик немного подпортил журнал, оставляя белые полосы. Чуя видел, но старался не выражать особых сожалений, чтобы не выглядеть мягкотелым. Мужчину звали Лим — его, очевидно, не звали так, но это было тем, как к нему должен был обращаться Чуя. Кстати, как обращаться к Чуе никто не спрашивал. Из барахолки они вышли на улицу и прошли около двух кварталов до припаркованного серого внедорожника. Место парковки было пустынным и нелюдимым, и Чуя давился трудно проходящей слюной, забираясь в салон. Его могли бы там и оставить. Пара неосторожных слов, и он без дыхания перекочует из салона в багажник. Но Лим ничего не спрашивал в начале пути. По дороге он всё же заговорил, но... «Бинт на плече», единственное, что он сказал. Без вопросительной интонации. Скорее в этом было что-то требовательное, но не вопросительное. «Татуировка», негромко ответил Чуя. Сразу после Лим включил видеорегистратор, и Чуя приткнулся начисто, надеясь даже особо не дышать. Это как бы означало и безопасность на ближайшее время. Говорить в машине было нельзя. Всё пишется. Чуя старался держать лицо, несмотря на внутреннюю дрожь. Они успешно и без лишних допросов доехали до какого-то здания, покрывшегося паутиной прямо снаружи. Склад, понял Чуя, когда они вошли внутрь по бетонному полу. Заброшенный склад, понял Чуя, вспоминая и наблюдая паутину вообще везде. Как с внешней, так и с внутренней. Вокруг были коробки, помещение выглядело большим, но одновременно оттуда выстроились ещё несколько дверей. И только одна из них была железной, как для холодильной камеры. Чуя не был в безопасности и не давал себе обманываться. Он трезво оценивал положение дел. И надеялся на удачу. Лим провёл их вглубь и прыгнул на один из ящиков, закуривая. Эхо было жутким, и, услышав посторонний отзвук где-то вдалеке, Чуя понял, что они тут не одни. Горло сузилось как перед удушьем. — Говори, — закурив, предложил Лим. Эхо треснуло по мозгам. Чуя сглотнул, прежде чем ответить, держа тон не особо громким. — Мне нужны деньги. Лим не повёл и бровью. — Долговая яма, наследственные кредиты, наркотики, ставки? — Операция, — Чуя слышал, как помещение подхватило слово и эхом понесло на повтор. Он чувствовал себя ужасно. Холодный взгляд Лима не изменился, но теперь хотя бы с интересом прошёлся по Чуе. Он затянулся, оставляя паузу, и Чуя уже подумал, не должен ли дать чуть больше конкретики. Но Лим заговорил первым. — Вот, чего я не могу понять. Как ты узнал? — Барахолка не зарегистрирована. — И? — И меня уже приводили в такие места. Лим помолчал, обрабатывая услышанное. Он накинул на себя тонкую жилетку, прежде чем они покинули здание барахолки-проката. — Бинт, — коротко потребовал он. Чуя кивнул и принялся сматывать бинт с плеча. Когда это было завершено, Лим из внутреннего кармана жилета достал и зарядил пистолет. Наставив на Чую, спрыгнул с ящика и подошёл ближе. Звук заряда вышел оглушительно громким, а после шум со всех сторон стал многократным. Они точно не одни. Чуя задержал дыхание и немного отвернул голову от руки с татуировкой, которую рассматривал Лим. Несмотря на отворот, он не выпускал из поля зрения дуло смотрящего на него пистолета. Пришлось коситься только глазами. — Нет предположений, — вынес вердикт Лим, отдаляясь, но не отпуская Чую с прицела. — Это было в Америке. Лим вздохнул, будто заявление его раздосадовало. Секунды прошли в относительной тишине — относительной она была из-за постороннего шума от тех, кто находился в этом же здании, но скрывался непосредственно от глаз говоривших. — Операция, — повторил Лим. — Что случилось? — Опухоль, — Чуя понял, насколько трудно ему было произнести это. — У тебя? Чуя усмехнулся, глаза непроизвольно наполнились слезами. Он мысленно выругался, понимая, что плакать сейчас никак нельзя. — Мой близкий человек может умереть от опухоли, если не найти деньги на операцию. Сроки установлены. Лим взял паузу. — Конкретнее? Кто-то из семьи? Или любовница? Дело дрянь в любом случае, просто интересно. — Дело дрянь в любом случае, — повторил Чуя. — Кроме этого человека у меня больше никого нет. Я не могу позволить ему умереть. Лим опустил руку с пистолетом вниз, и Чуя непроизвольно громко выдохнул через нос, чувствуя долю облегчения. Выглядело так, будто всё получилось. — Что ты умеешь? — Смотря в голубые глаза с небольшого расстояния, спросил Лим. Чуя непроизвольно улыбнулся. Выглядело, будто всё получилось.

༒

Дни бежали, не внимая Дазаю. Дазай не внимал дням, которые бежали. Пришедший на неделе Майк заметил, что Осаму побрился. «И даже не оставил царапин!», похвастался он. Майк выразил восторг и похвалил. Единственное, что давалось Дазаю с абсолютным трудом, это принять Майка в своей жизни. Каждый раз, когда тот приходил, это казалось... сном. Впрочем, многое казалось сном отчасти и потому, что Осаму начал действительно много спать. Он точно помнил, как жевал кашу на койке, смотря в никуда. Но не помнил, в какой момент уснул. Но он оказался во сне, отчётливо понимая, что происходящее — сон. Ему снилась непроглядная темнота. Он стоял в незнакомой местности и бесполезно осматривался: ни одно очертание не проглядывалось. Он знал, что вокруг что-то есть. Темнота съедала это, но там точно что-то было! Кажется, деревья. Или нет. Он точно никогда не был здесь, вокруг точно что-то было, и он смотрел, смотрел, но ничего не видел. Осаму понимал, что это сон, даже когда сбросил рюкзак на землю и пошарил там в поисках футляра для очков. Осаму знал, что там, везде, что-то происходит, он просто не может увидеть. Ему казалось, что он должен торопиться в поисках очков и наконец посмотреть, что происходит. Невидящий взгляд уставился в плотную темноту, пока Осаму наощупь разбирался с футляром. Он выпрямился и надел очки. Глаза обожгло болью изнутри. Казалось, по беззащитной слизистой полоснули тонкой верёвкой, а под веки спрятались осколки стекла. Осаму не мог терпеть жжение и пульсацию, что становились сильнее, но и не смог понять, что произошло. Он закричал и поднял ладони на уровень глаз — это было чем-то машинальным. Хотелось свалиться на колени от яркой вспышки боли, пробивающей глаза изнутри быстрыми молниями, но Осаму точно стоял на ногах. «У меня есть проблемы со зрением, но я не слепой», говорил он Чуе перед заброшенной больницей, когда она ещё не была их прямыми планами. Осаму почувствовал холод, дуновение ветра и ненавязчивый шлейф подвального запаха, будто откуда-то издалека. «Напомню, что ты мне не поводырь», говорил он Чуе, не желая оставлять проблемы со зрением чем-то важным для знания. Осаму знал, что из глаз полилась кровь; она, липкая, вязкая и горячая, побежала по щекам. Глаза болели, казалось, их изнутри режут осколки стекла. На такие же влажные, мелкие лоскуты, преображая форму, как неумелый скульптор. Те же осколки стекла, что посыпались, когда Осаму разбил окно в той брошенной больнице. Мрачный и протухший подвальный запах становился ярче, холод очевиднее обступал со всех сторон. Во сне у Дазая не была сломана рука, не было гипса. Только та, которой он разбивал окно, кровоточила, горячая кровь скатывалась по костяшкам, обжигая. Пока вокруг, везде, извне обволакивал могильный холод. Осаму прикрывал глаза ладонями и кричал. Осаму знал, что вокруг больше никого нет. И ему придётся терпеть эту боль в одиночестве. До момента, когда холод окончательно заберёт его с собой. В тот мир, где больше никогда не будет боли, сожалений, разочарования... Осаму слышал отдалённые шаги и собственный голос откуда-то издалека. Стук кроссовок по пыльному полу. Скользящий звук, когда он пнул какую-то кипу бумаг на полу заброшенной больницы. Чуя цыкнул тогда в ответ, но Осаму знал, что прямо сейчас его нет рядом. Осаму знал, что рядом теперь никого нет. Боль нарастала в глазах и руке. Истошный крик перешёл в хрип, а холод сковывал стремительными порывами со всех сторон. Осаму забыл, что это сон, он плакал, плакал от боли, бессилия и одиночества. Пространство разбил собачий лай. Руки Дазая дрожали, когда он отвёл их подальше, прикидывая, что ему послышалось. Но звук повторился. Осаму обернулся, убирая руки от лица совсем. И ничего не увидел, он ничего не видел, глаза болели, казалось, выливались из глазниц вместе с кровью... Но ледяной ветер стих. Осаму снова услышал стук подошвы кроссовок по полу. Откуда-то издалека. Снова проезжающий шум кипы бумаг. Чуя снова цыкнул, Осаму слышал его голос, но будто ветер развивал слова, мешая их и доводя до Дазая остаточным шлейфом: «Ты в порядке?» Казалось, Чуя правда говорил так. Точно когда-нибудь, но Осаму знал, что сейчас его нет рядом. Осаму молчал и плакал, но руки больше не тряслись, воздух вокруг был разбавлен и холод мертвецов отстал от него. «Всё будет в порядке» Но Осаму заплакал сильнее. Потому что знал, что Накахары не было рядом, на самом деле никого не было рядом. Снова послышался лай, и Осаму развернулся в другую сторону, вслед за звуком. Он смотрел, но глаза болели, и он не видел. Он слышал лай, но как много он пропустил, сколько он не видел, сколько он не мог знать... Осаму вспомнил, что это был сон, только когда проснулся. Он медленно открывал глаза, боясь снова ощутить в них ту боль. Медленно осознавал, что окружение не отбрасывает тёмные тени и вполне узнаётся. Понимал, где находится, пусть не помнил, как и когда уснул. Он не скоро, но заметил залипающего в телефон Майка на стуле рядом. — Доброе утро, — осипшим голосом прохрипел он. Как будто последствия того крика, который он издавал во сне. Майк отвлёкся от экрана. И улыбнулся. — Добрый перерыв на чай, как сказали бы британцы. — Я что, уснул в середине дня и проснулся к ланчу? — Осаму подтянулся и чуть не использовал для упора руку в гипсе. Вовремя вспомнил, что она не работает, и опёрся на другую. — Да, но ты пропустил обед, так что... Могу сходить разогреть тебе консервированный суп. Там есть на выбор. Как ты относишься к куриному бульону? — Мама готовила, когда я болел, — Осаму болезненно улыбнулся. После вздохнул. — Я не голоден, Майк. Но спасибо. — Так не пойдёт. Надо есть, — Майк откинул телефон на тумбу возле койки и быстро откапитулировал в необходимости обеда. — Я вчера чуть не сдох под солнцем! — Расскажи мне. — Нас отправили в какой-то гараж, но не работать внутри, нет! Варить ёбаную дверь. — Не одно и то же с варкой куриного супа, — улыбнулся Осаму. Майк усмехнулся. — Да, точно. Жара разбушевалась, а когда ещё и работаешь... Я думал, насколько этично вообще мне типа снять футболку и работать прямо так? Осаму потерял упоминание улыбки и почувствовал ком в горле. Чуя снимал футболку, пока они работали на ферме под палящим солнцем. Казалось, это было в прошлой жизни... — И что ты решил? — Механически уточнил Осаму. — Я не стал. Но жара была адской. Сегодня солнце ещё щадит. Тебе можно выходить? На прогулки типа? — Наверное, — Осаму пожал плечами. — Я не спрашивал. — Ты с ума сойдёшь в этой комнате, — Майк говорил мягко, с уловимым беспокойством. — У меня здесь две комнаты, — поспорив, Осаму пальцем указал на дверь в ванную. Проследив, Майк не остался убеждённым. Более того, фыркнул сомнительному аргументу. — Ладно тебе, братан. Пошли погуляем. По территории. — У меня нет сил, — признался Осаму. Это было абсолютной правдой. — Тогда сначала поесть, чтобы они появились. Или сначала погулять, чтобы появился аппетит. Это цепочка, взаимосвязь, Осаму. У тебя есть выбор последовательности. — В какой цепочке ты оставляешь меня валяться мёртвым грузом на койке? — Такой нет. Брось, я привёз тебе вещи! Тебе есть, в чём выйти, хоть и первое время ты всё равно не вытаскивался из больничной рубашки. Пора пойти глянуть на мир. — Возможно, в последний раз, — пессимистично заметил Осаму. — Рот с мылом помоешь, когда вернёмся, — строго осадил Майк. Осаму сдавленно усмехнулся. — Чтобы откуда-то «вернуться», надо сначала куда-то «уйти». А мне хорошо и здесь. — Ты не так-то сильно изменился с момента, когда был вредным, невыносимым подростком. Осаму хмыкнул. Но ответить что-либо не успел. Со стороны послышался собачий лай, и его мгновенно откинуло ко сну, с которым он уже попрощался. Так бы и забыл, если бы не этот внезапный звук. Он быстро обернулся к окну, Майк поднял взгляд, потому что это находилось ровно напротив его местоположения. После Осаму вернулся к Майку с широко раскрытыми глазами. — Пёс? — Я думаю, — кивнул Майк. — Вряд ли прям на территории, не пустили бы, но... где-то рядом. — Пойдём гулять? — Осаму откинул простыню, которой был накрыт на время сна, и поднялся. Он в темпе пошарил в спортивной сумке, выискивая одежду. — Как ты резво передумал, — Майк усмехнулся и покачал головой. — Не, я рад, просто... Пёс? Я помню, ты так много говорил об этом раньше. Родители в итоге купили тебе щенка? Осаму вздрогнул, как от удара током. Не так давно Майк спрашивал, как они. Родители. Он не знал. Теперь это. Голова шла кругом, теперь Осаму остро чувствовал кислородное голодание и по собственному желанию торопился на улицу. Он втискивался в джинсы, между делом переводя тему: — Консервированный суп? А ты сам что ел на обед? — У меня не было обеда, — Майк потянулся. — На завтрак чипсы. Теряю форму из-за этой учебной работы. — Тогда после прогулки мы поедим вместе? — Осаму лучезарно улыбнулся, шнуруя кроссовки. Потом подпрыгнул с койки. — Я готов! — Идём, — Майк с улыбкой кивнул в сторону, поднимаясь со стула тоже. Правда, оказавшись на территории больницы, Осаму расстроился снова. Майк был прав, никакого пса не пустили бы шастать возле государственного учреждения. Они вышли через заднюю дверь, и Осаму расстроился ещё и из-за того, что вокруг не было площадки вроде той, которую он высматривал через окно, пока лежал с переутомлением. Надо же, какая несправедливость! Тогда он был бессилен и одинок, и никак не мог тусоваться там. Теперь, когда у него есть все возможности, здесь просто ничего не построено. Осаму мрачно и грустно упал на лавочку и постарался вдохнуть как можно больше свежего воздуха в лёгкие. Надеясь, что это немного поможет ему. Надеясь, что они в итоге не зря вышли из палаты. На улице было неплохо. Нигде не было «хорошо», но на улице хотя бы неплохо. — Твои бёдра... — тихо начал Майк, смотря в даль. — Господи... Осаму понял, что дал осечку. Он переоделся перед Майком, совершенно не беспокоясь о том, что он может увидеть. Он так торопился на улицу, чтобы увидеть лаявшего пса!.. — Я не хочу говорить об этом. — Он знал об этом? — Кто? — Осаму нахмурился. — Рыжий парень, которого ты... любил, — Майк сначала зажевал продолжение, так что как будто пинцетом извлёк из себя последнее слово. Осаму сглотнул и опустил взгляд на каменную дорожку, которой соединялись лавочки, обозначая места без газона, где можно ходить. — Я не хочу говорить об этом. — Ты ни о чём не хочешь говорить, — Майк вздохнул. — Но я просто не понимаю... Если он был важен тебе, а ты был важен ему... Почему он так поступил? Он ведь... не приходил, пока меня не было? Осаму покачал головой, не особо беспокоясь, увидит жест Майк или нет. Майк увидел, что подтвердил следующий вопрос. — Скучаешь? Осаму понял, что хочет плакать и кричать. Но покачал головой снова, не поднимая взгляд. Майк вздохнул, прежде чем продолжить. — Узнать такое и не прийти в палату, потом вообще пропасть... Редкостный мудак. Он мне сразу не понравился. Самонадеянный индюк-эгоист. Поступил как сволочь. — Замолчи. — Чего вдруг? Попытаешься его защитить? — Нет, — Осаму поднял голову и столкнул взгляды. — Просто я привык. И не тебе на него гнать. Майк стушевался и прочистил горло, бегая взглядом. — Я не поступал так же, — поспорил он. — Клянусь, Осаму, если бы у меня была возможность хотя бы попрощаться с тобой... я бы использовал это. Я бы точно не развернулся и не пропал, когда ты буквально передо мной. Это не одно и то же. Осаму чувствовал свои глаза припухшими от частого плача. Он держал взгляд безразличным, когда просканировал Майка. После отвернулся. — Ты бросил меня тоже. Всё на этом. — Разные обстоятельства, — Майк вложил в голос укор, споря. — Неужели? Я не думаю так. Чуя испугался ответственности. Ещё бы! Мы были вместе так долго, а потом на него вешают мою скорую смерть. Я даже могу понять. Он не хочет видеть, как я умираю. — Ты не знаешь, почему уехал я, чтобы сравнивать. — Я и не хочу слышать сейчас. Говорил же. Давай потом. Майк вздохнул, ничего не отвечая. Хотя бы бросая начатый спор. Это было правдой, Осаму не чувствовал себя достаточно устойчивым, чтобы узнать, почему Майк уехал три года назад. Ему было интересно, но не сейчас. Не в ближайшее время. Пессимизм накрыл его беспощадной волной за прошедшую паузу. Глаза щипали снова, а мысли сбились в тревожный ком. — А вообще, знаешь... — дрожащим голосом начал он. — Знаешь, наверное... Не нужно думать об этом вообще. — Что ты имеешь в виду? — Может, мне и не нужно знать, почему пропал ты, почему пропал Чуя... Это ведь больше не имеет смысла. Ничего больше не имеет смысла, вот что. — Братан... — в голосе Майка явно чувствовалось беспокойство. В голосе Дазая — дрожь и растерянность. — Наша квартира сгорела, расписка пропала или сгорела тоже, меня не выпустят в Штаты, чтобы попробовать вернуть это... Мне больше не нужны твои извинения, не нужно гнать на тебя или на человека, который ушёл, чтобы я не умер у него на глазах. Всё закончится скоро. Чуя сказал, что любит меня, потом пропал, предал. Это всё не имеет значения. Потому что я умираю... Он начал всхлипывать, держа перед собой отсутствующий взгляд. — Я умираю... — в никуда повторил он перед разбушевавшееся истерикой. Майк сгрёб его в объятия, укладывая на своё плечо и поглаживая по спине. Они сидели на лавочке на территории больницы, пока Осаму пытался справиться с очередным моральным треском. Он не мог успешно вынести полученный диагноз.

༒

Прежде чем Чую допустили к чему-либо весомому... жизнь пошвыряла его примерно так же, как три года назад. Он выбился из сил на стадии «доказать, что ему можно верить», но отступать варианта не было. Теперь откапитулировать, сдать назад не было возможным. Как односторонняя дверь, которая хлопается за спиной, а ручка, как и возможность открытия, с другой стороны. Выхода больше не было. Только вход. В подвал. Чуя стрелял по мишеням под таким пристальным надзором, что физически чувствовал взгляд на спине прожигающей дырой. Он неплохо стрелял из пистолета. И ни разу не обмолвился, что у него есть личный. Несмотря на стресс, мозги держались на месте и контролировали язык. Была трудность. Когда ему продемонстрировали винтовку. Он осмотрел оружие и задумчиво промычал. Непроизвольно вспомнился тот тихий русский парень. Как его звали?.. Чуя не мог вспомнить, смотря на оружие. Только внешность и забитое поведение в компании. Необычная — лично для представлений Накахары — внешность, неуверенный взгляд, вечно спрятанный куда-то в пол или в бок. Светлые волосы, светлые глаза, молчаливый рот. И этот парень устраивался на крышах или в окнах, льнув глазом к оптике и целясь в заказанных, вдыхающих свои последние глотки воздуха? Сумасшествие. А что потом, спускал крючок и валил с места преступления? А потом? Уворачивался взглядом от человека, который спросил, как ему сегодня погода и что он хочет на завтрак? Просто бред! Чуя не умел обращаться с винтовкой. Не доводилось. Не учили. Он слышал с десяток ненастоящих имён за последние дни. Парня, которому он вернул винтовку, звали Итан. Тот предложил научить обращению с этим видом оружия, и Чуя пробежал глазами, оценивая. Насколько Итан был похож на снайпера? Ни насколько. Как так всё же происходит, что эти люди становятся тем, кем становятся?.. У них нет ничего общего, а болтают об этом одинаково легко. Чуя думал, как бы отказать в предложении и не выглядеть струсившим. Это было правдой, но он хотел бы не выглядеть так. Итан спросил, как он собирается двигаться дальше. Аргумент был в том, что Чуя подписался на самую, как бы так выразиться, отчаянную работу, за которую по определению платят больше. Он не боялся испачкать руки, но винтовка? Он был твёрдо убеждён, что это требует большой подготовки. Времени банально нет. У него есть другие навыки. Он знал, что упал в глазах Итана, но, падая в глазах снайпера, не чувствуешь себя особо жалким. В их глазах низшие почти все. Во всяком случае, именно Чуя придерживался этих убеждений. Иван. Того парня звали Иван. Чуя вспомнил это двумя днями позже после предложения обучиться стрельбе из винтовки. Он понял, что его убеждение пошатывается, потому что Иван не выглядел как парень, смотрящий свысока. Абсолютно противоположно. Как будто низшим в обществе обычных людей чувствовал он именно себя. Да, Чуя вспомнил, потому что их имена похожи. И потому что вспомнил разговоры с Дазаем, ловко произносящим все русские имена. Снайпер Иван покинул мысли Накахары так же быстро, как ворвался в них на почве предложения обучения. По ощущениям прошло действительно много, прежде чем Чуя получил задание. Лим тоже заговорил про винтовку. Идите к чёрту. Нихера, ответил Чуя. Это было принято, но меняло выстроенный для него план. Задание получило отсрочку, и в тот день Чуя почти прогнулся под паническую атаку. Он переехал в «расформированный салон». Чего конкретно, не уточнялось. Массажка, предполагал Чуя. Одна из тысячи подобных, маскировавших за собой, ну, бордели. По документам и сводным данным это место считалось расформированным. Почему не снесли? Потому что за несанкционированное использование «простаивающего» здания кто-то доплачивал. Кто и кому? Вопросы другого уровня. Так высоко Чуя ещё не прыгал, чтобы изучать подобного плана сделки между вышестоящими лицами. Это выше снайперов, а он в их-то глазах откатился к плинтусу, так что... что говорить. Нет, он не спал в скрывающимся публичном доме на кроватях, где кого-то когда-то драли за деньги. У него была кладовка. Чуя похихикал, подумав, что получил это место как раз из-за невысокого положения в этой организации. Тогда, должно быть, те, кто стоял выше действительно получали кровати, на которых творились вполне понятные вещи, кровати со следами, чёрт возьми, и всё подобное. В кладовке после этих мыслей стало ещё уютнее. В кладовке было неплохо ровно до той панической атаки. «Тебе предстоит избавиться от кое-кого», вполне доступно. «Принято», просто ответил тогда Чуя. Но план поменялся, задание получило отсрочку, а Чуя расковырял себе лицо под воздействием жуткой тревоги. Он не позволил этому состоянию повлиять на него слишком сильно, не поддался сомнениям. Так что в целом только нанёс себе увечья, которые затянулись корочками уже ко дню икс. «Пистолетом?», хихикнул Итан вечером. И Чуя почувствовал себя так, будто в него плюнули. Но отступать не собирался. У него был набор указаний. Всё, что требовалось: удачно пустить пулю. Убирать будут другие. Место, время, окружение, фотография — всё это было при нём. И лицо в маленьких корочках на местах содранной кожи тоже было при нём. Чёртов паникёр. На месте он прятался на углу между зданий. Его засаду скрывали кусты — к счастью, лето. Он держал при себе наручные часы. Всё правильно, он не надевал это на руку, а держал пальцами, поглядывая. Всё должно было произойти быстро. Мимолётный взгляд прошёлся по глушителю, и Чуя вспомнил русских снова. На его пистолет не было глушителя. Может, как-нибудь стоит исправить это? Тут, правда, не всё так просто с покупкой, если брать в сравнение Америку. Ну, ничего. Это, вероятно, не то, о чём он должен думать перед выстрелом. Вскоре объект появился. В ожидаемое время с опозданием с две минуты. Он прогуливался в этих местах стабильно каждый раз перед сном. Возможно, то есть, скорее всего, это плохо для вышестоящих заказчиков. Кто-то убивает почтительного старика в месте, которое он посещает всегда? Совпадение? Какое счастье, что не Чуе распутывать это дело. Его, фактически, даже не будет рядом, когда всё произойдёт. Когда объект показался на достаточном расстоянии, Чуя сверил время. Остальные парни, подключённые к заданию, караулили периметр и наверняка уже вовсю глазели, ожидая исполнения. Это было время. Чуя выглянул из укрытия и без труда занёс руку с пистолетом, прицеливаясь. Он делал это так много раз! По не движущимся мишеням, по стоявшему на месте члену его бывшей банды... Нет, сомнения не были друзьями в этом деле. Он справится. Наверняка справится. Чуя придержал объект на прицеле совсем недолго. Ему не нужен был какой-то особый «настрой». Как только пришло время, он резко выдохнул и нажал на спусковой крючок. Но ничего не произошло. Пистолет не выстрелил. Он широко раскрыл глаза и нажал ещё два раза, не получая даже щелчки механизма. Мысленно выругавшись, он вернул руку к себе и проверил обойму. Пустую обойму. Тогда паника съела его. организм отказал разом, по виску побежал пот. Парни, держащие периметр увидят его осечку, скрутят его и повезут разбираться. Или убьют! Какого чёрта он не выполнил то, что от него требовалось?! Разве станет кто-то слишком заинтересованно разбираться? Он не сделал того, что требовалось. Не говоря про «сделал не вовремя», он не сделал вообще. И ему нечем было довести задание до конца. Он быстро поднялся на ноги и проверил время на часах. Опоздал. Парни по периметру. Его убьют, просто убьют за то, что не смог убить он. Паника поглощала, и Чуя почти бросил бесполезный пистолет. В последний момент передумал и развернулся, держа его в руках, чтобы побежать прочь. Скрыться где-то и надеяться, что его не обнаружат в ближайшее время. От скорого побега его остановил глухой стук. Со стороны дороги. Так могло бы свалиться, знаете, мёртвое тело. Он осторожно вернулся к месту и отодвинул ветки куста, выглядывая. Объект лежал на дороге лицо вниз, и он широко раскрыл глаза. Как это возможно?.. Не он сделал это. После ближайшие фонари перестали гореть, и послышался многотонный стук ботинок по асфальту. Всё продолжилось по плану. Он знал, что был парень, дежуривший у щитка, чтобы рубануть электричество фонарям. Дальше дела остальных. Но Чуя не выстрелил. Всё прошло успешно, но не его силами. Свою часть он просто провалил. Он поднял голову и быстро пошарил глазами по верхам стоящих зданий. Он правда надеялся, что в полной темноте отыщет какой-то луч, с которым передвигался человек, сделавший дело за него. Безуспешно. Может, он и ошибся в предположении. В любом случае, он провалил задание, и об этом всё равно узнают, когда сверят использованные пули. Он надеялся хотя бы отсрочить наказание. И сбежал с места, сжимая в руке пистолет-пустышку.