Луна не светит, солнца нет!

Ангел, быть может, и мечтала ничего не чувствовать, став той самой бездушной куклой, какой хотел сделать её Глеб, но это было за гранью возможности. Он растоптал её доверие, даже не то что подло обманув, а скорее, эгоистично скрыв от неё правду, пусть та и причинила ей столько боли. Глеб молчал, вслушиваясь в её голос каждой фиброй души, но от этого становилось только гаже, и даже мысли отреклись от него, не желая быть в столь пустом разуме. Весь вечер он был сам не свой, точно зная, что она обязательно позвонит ему, раз за разом убивая в себе червя сомнения, что маргаритка могла позвонить другому. Пришлось убеждать себя, что это именно он сейчас сделал ей больно, поэтому расплатиться сперва она захочет именно с ним, и, на удивление, вера в свою расплату успокаивала его воспалённый мозг, и он наконец мог поднести к губам сигарету. Плохая идея! Гостиная давила на него, несмотря на простор. Его будто колоколом накрыло, и повсюду звучал противный звон собственного крика бессилия, что он совершил серьёзную ошибку в своей жизни. Стоило Глебу услышать её голос по телефону, как он всё понял: пепел повсюду. Хватая зажигалку и ту самую сигарету, которую он вот уже пару раз пытался подкурить, Глеб направился на балкон, уверенный, что больше она ему не позвонит. «Сероглазкой» правила гордость, поэтому разбираться с ним она придёт лично, возможно, даже накричит на него, или прибьёт на месте, как назойливую муху, но Глеб осознавал, что так просто он от неё не отделается. Он остановился перед стеклянными дверьми, лениво окинул смутные очертания своей фигуры, что грязным бликом легли на чистую поверхность, и приставил большой палец к горлу в отражении, предварительно зажав пальцы в кулак. «Я — труп», — скользкая мысль пробралась ему под кожу, пока он вёл пальцем вдоль горла, подкрепляя тем самым свои слова ещё и жестом. Наверное, так жестоко с любимым мог поступить только самый конченный человек. Совсем как он. Уж лучше исчезнуть из этого мира, умереть, чтобы больше она не мучилась от мысли, что где-то бродит тот, кто возродил её доверие, а потом своими же руками всё испортил. Глеб пытался оправдать свой поступок тем, что даже расскажи он ей всё с самого начала, ей всё равно было бы больно, а так он хотя бы подарил ей пару замечательных моментов, в которых Маргарита по-настоящему жила. Тем более, ну не начинать же их первую встречу с того, что он всё знает о том случае с её изнасилованием. Да она не стала бы его даже слушать, решив, что он полный псих! Видимо, им Глеб и был на самом деле, до сих пор надеясь, что ему всё же удастся излечить её пустоту. Открыв двери, он прошёл на балкон и даже не вздрогнул от ночного холода стучащейся в воздухе зимы. Ещё никогда в жизни прощание с осенью не было окрашено столь многими эмоциями, как в этот раз. Подойдя к перилам, Глеб развернулся к городу спиной и прислонился к ним поясницей. Первые секунды он бесцельно вертел между пальцами зажигалку, а другой сжимал сигарету, измяв её окончательно. Изнутри его сжирало собственное разочарование, что он свернул со своего же пути, позволив Маргарите править балом. «Я не планировал ничего из этого», — думалось ему, пока ветер мягко подкрадывался ему под белую кофту, колыша капюшон. Действительно, всё должно было окончиться её унижением и развращением до падшей женщины, а вместо этого Глеб чувствовал, что согрешил сам. Сожалел ли он об этом? Твёрдое и уверенное «нет» было его ответом. «С такой, как она, ни о чём не жалеют», — усмехаясь, Глеб наконец всунул в рот сигарету и преподнёс к концу зажигалку. Он намеренно медленно выдыхал дым, чтобы скрыться в нём, и она не смогла его найти, потому что стоило ему подумать о её печальных глазах, как к горлу подступала рвота. Один лишь звук её голоса сотворил с ним неладное, и в первую секунду единственно живой мыслью в нём было: «Бежать! Бежать без оглядки!» Это казалось даже правильным, поскольку давало мизерный шанс на спасение, но от себя, к сожалению, не убежишь. Как Маргарита встретила свои прошлые воспоминания лицом к лицу, так и он должен был встреть теперь грудью и её. Шум города выводил Глеба из себя, так что хоть уши закрывай, чтобы ничего не слышать. Да и зачем ему посторонние звуки? Её голос всё равно навсегда отпечатался на теле его памяти, так что не выжечь и не спастись, хоть заливайся кровавыми слезами. Подняв голову к небу, Глеб выдавил из себя горькую улыбку, смиренно принимая свою участь. «Сегодня никаких звёзд, никакой луны. Впрочем, как и всегда», — заключил он, с неким трепетом вспоминая, как тепло ему было, когда он лежал под боком маргаритки, и она указывала руками на светлячков в вышине, улыбалась и делала мир светлее одним лишь своим дыханием. Всё это теперь утрачено, и видеть звёзды ему осталось только во снах, где рядом будет она, такая забавная и настоящая. А над ним и вправду не оказалось ни одной звезды. Не потому, что Глеб как обычно видел всё через призму черноты, просто им стало стыдно за него, и звёздочки все до единой решили спрятаться за пушистыми облаками. И не нужны ему другие. Дайте только его родную, его любимую и счастливую звёздочку, приход которой он ждал вот уже как минут двадцать, не замёрзнув ни на секунду. В снегах порой тоже бывает тепло, он читал об этом у Лондона, и сейчас мечтал укрыться подобно собаке под толстым слоем белоснежных хлопьев и так и схорониться там, чтобы никто его не смог найти. Потому что ему не холодно, потому что не жаль. Глеб должен был открыть ей глаза, пусть даже в ущерб себе, но только бы Маргарита перестала строить догадки. Осознание, что он запросто мог потерять её после подобного предательства, пронзало его копьём. Ему потребовалось несколько дней, чтобы решиться на признание, а после звонок Юли окончательно убедил его в правильности решения. И он будто бы не при чём, ведь в тот клуб Маргариту потащил не он, но совесть его всё равно была не чиста. Глеб был прекрасным манипулятором, по крайней мере, ему хотелось в это верить. К тому же, именно благодаря его уловкам она доверилась ему, открыла ему своё сердце и обнажилась. Всё дело в уловках, да? Ну-ну! А вот это и есть самая настоящая уловка, только бы поддержать в себе достоинство. Ему что же, взять и открыто признаться, что всё это время он был искреннен с Маргаритой? Что замирал от любого её слова, присматривал за ней, лишь бы убедиться, что она в безопасности, и упорно работал над собой, только бы увидеть мир её глазами, увидеть то самое светило, каким она стала сама. А Глеб и признался, когда сказал, что любит её. В тех словах была самая гуща его души, его сокровенное желание и трепет страха, что любовь могла быть безответной. Он боялся быть всего лишь средством её лечения, когда до хрипа в горле хотелось стать её жизнью, воздухом и водой, чтобы Маргарита не могла без него так же, как он не мог без неё. Всё перевернулось вверх дном в этом мире. Глеб влюбился безудержно сильно и сладко, а женщина стала сокрушительной силой. Должно было быть наоборот! Не изменись он хоть чуточку, Глеб бы обязательно стал бороться с этим, вырезал бы себе сердце, лишь бы оно перестало так сильно любить, но всё это было пустое. Он изменился, впустил любовь и позволил ей жить, благоухая запахом айвы, запахом Маргариты, и в этом мире, в таком мире он был счастлив. — Глеб! — донеслось до него из квартиры, входную дверь которой он оставил открытой. И чёрным движением руки он бросил окурок от сигареты на плитку. Стоило ему показаться в гостиной, как Маргарита встретила его ударом, приложившись кулаком ему по челюсти. Она била больно, не жалея ни его, ни собственных сил, движимая жгучим желанием избавиться от ярости внутри. Обида была столь велика, что, едва отдавая себе отчёта в действиях, Маргарита била его вновь и вновь, нанося удары кулаком по лицу и торсу. У Глеба не было ни единого шанса противостоять ей не потому, что он был слаб физически, нет. Ему не хватало душевных сил остановить её в такой момент, когда вся она искала выход освободиться от боли, используя столь отчаянный метод. — Как же сильно я тебя ненавижу! — кричала она на пределе, саднящими костяшками правой руки вновь ударяя его по плечу. Послышался лёгкий хруст, и Глеб отдалённо подумал о том, что ещё совсем недавно это самое плечо ему вправлял врач. Да она калечила его! Только делала это физически, в то время как сам он калечил её душу. — Скотина! — Маргарита наплевала на собственную боль в ладони и со всей дури ударила Глеба в живот. Они оба тяжело дышали, будто пробежали круг вокруг Марса. Сплёвывая кровь на пол, он изо всех сил старался держаться стойко, в глубине души понимая, что она не закончила, и ему ещё многое придётся выдержать. Маргарита старалась не смотреть ему в глаза, боясь увидеть там просьбу прекратить. Ведь прекрасно понимала, что вела себя жестоко, по-звериному расправляясь с ним за сокрытие правды, но сейчас именно это и было ей необходимо. Лишь бы Глеб понял её и не стал ей противиться. Упрямо отводя взгляд от его лица, чтобы не видеть в его глазах сожаление, которое могло поколебать её и напомнить о милосердии, Маргарита смотрела на кровь. Кофта была испорчена, так что сразу можно было выбросить её на мусор. «Ещё и белую надел, зараза», — злилась она сильнее, понимая, что контраст белой ткани и крови подчёркивал дикость её поведения. — Грязный предатель, — из её горла вырвался хрип, и она с разворота ударила его ногой под самые рёбра. Глеб застонал от боли и рухнул на ковёр, хватаясь ладонью за ушибленное место. — Я же убью тебя! Понимаешь ты это или нет? — а вот это был уже призыв дать ей сдачи, пока она не перешла черту и действительно не лишила его жизни. До этого момента он молча терпел каждый её удар, который отдавал лишь сотой долью той боли, которую испытывала она. Взглянув ей в глаза, Глеб увидел там пустоту, которая засасывала её всё глубже и глубже. Маргарита хотела вырваться из этой бездны, скормить ей чужую боль, сделав из Глеба пушечное мясо, но дрожь губ и слёзы, катящиеся вниз по щекам, доказывали, что она человек, что она слаба и что её план — полная ерунда. Она не справлялась с тем вихрем, который овладел ею. Злоба сумела захватила её в танец, но при этом не давала и вдоха сделать без разрешения, всё сильнее и сильнее затягивая узел своей власти. — Какая мерзость, — снимая наконец с себя шарф и куртку, Маргарита скривилась в лице. Глеб, глотая стон боли, поднялся на колени и смиренно опустил голову вниз, признавая свою вину. Он слишком хорошо понимал, что именно она считала мерзким, стоя всего в паре сантиметров от него. Её колени как раз были на уровне его глаз, и, уставившись в цвет её узких джинсов, Глеб мысленно нанёс себе ещё один удар, ведь раньше она носила широкие штаны. Это для него, ради него одного Маргарита стала наряжаться, подчёркивая свою фигуру, а он поступил с ней так мерзко, плюнув ей в самую душу. Да он чёртов обманщик, не иначе! — Мерзкий обман мерзкого человека, — прошипела она ядовито сквозь зубы, говоря о том, как всё же долго Глеб игрался ею. Крепко зажмуривая глаза, ему стало противно от самого себя. «Такой никчёмный…» — и услышь эту мысль её дракон, то обязательно бы согласился с ним. Будто за соломинку, Глеб потянулся к её ногам, желая коснуться столь утончённой даже в праведном гневе маргаритки, но стоило его пальцам притронуться к её джинсам под коленными чашечками, как она оттолкнула его. Он не упал, нет, но почему-то стало очень и очень больно. Что, неужели она больше не подпустит его к себе? Дракон засомневался с ответом, понурив голову и поджав крылья. — Я не понимаю… — Маргарита захлебнулась собственными слезами, с большим трудом сглатывая ком в горле. Для Глеба она стала ещё более далёкой, чем небо, переплюнула даже сам рай, взяла и ушла. Стояла перед ним с глазами, полными слёз и растерянности. Да уж, такого смятения во взгляде, как у неё, ещё поискать надо. — Неужели… неужели ты никогда не был честен со мной? — она и сама ужаснулась подобному вопросу, открыв рот в немом крике. Видно, не ожидала, что именно эти слова сорвутся с языка. Она облизала пересохшие губы и сделала шаг назад, наступая на собственный шарф. — Ты лгал, что я красива? Лгал мне, глядя в глаза, когда говорил, что любишь меня? Ты всё время лгал мне, да? — неожиданно закричала она, оглушая подобными вопросами, но никак не громкостью голоса. — Не лгал, — тихо признался он ей, найдя в себе смелость посмотреть на неё. — Я скрыл от тебя только правду о том вечере. Никогда ещё ему не удавалось видеть подобной усталости на лице человека. Маргарита будто выпотрошила его изнутри подобными вопросами, где каждая буква подобно ножу впивалась ему в тело, царапая самые кости. Прямо у него на глазах она истончалась, лишаясь всего живого и превращаясь в того трупа, каким он был сам до встречи с ней. На его лице застыла гримаса ужаса, ведь её состояние было его рук дело, и страшно становилось от мысли, что он не знал, как ей помочь. Собственное бессилие стало ему могилой в тот момент. — А я ведь была счастлива с тобой, — капельки слёз находились на грани падения с линии её челюсти. Маргарита усмехнулась, говоря это как бы между прочим, просто, чтобы он был в курсе, как широко она раскрыла ему дверь в своё сердце. — Я влюбилась, Глеб. Влюбилась в тебя, — в горле стало сухо, но она держалась, стараясь отвлечься тем, что заламывала пальцы прямо у него перед носом. На лицо ей легли серые тени, будто от воронова крыла. — Тебе хоть интересно было забавляться мной? — и пусть ей больно, но даже на этот вопрос она надеялась услышать положительный ответ, чтобы собственное достоинство совсем уж не кануло в Лету. Раз уж он сделал из неё ту самую куколку, то лучше уж она будет самой лучшей, незабываемой и самой любимой в его коллекции. Маргарита закусила губу в ожидании и, наконец, взглянула на его лицо. Сожаление? Нет, она отказывалась в это верить, ведь обманщики никогда ни о чём не сожалеют. Их жизнь состоит из постоянного риска раскрытия правды, у них нет времени на такое дурацкое и человеческое, как чувства. — Ты не смогла стать моей забавой, как бы я не старался, — признался ей Глеб, поднимаясь с колен. — Ты занимаешь в моей жизни слишком важное место, чтобы просто быть забавой, — язык прошёлся по ране на губе, и он невольно поморщился в лице, а от её последующего поступка его будто солью накормили. Маргарита смела со столика всё, что было, оправдывая это безумие тем, что её жутко раздражала обложка глянца с красными маками. — Враньё! — вскрикнула она при этом, вновь позволяя эмоциям взять верх. — Каждое твоё слово, каждый твой жест, прикосновение, каждый твой поцелуй, — всё было ядом. Ну, ответь же честно! Тебе хоть понравилось играть с такой жалкой и недалёкой, как я? — Маргарита требовала ответа, вперившись в него стальным взглядом, и даже то крошечное пятнышко не согревало. Глеб упорно хранил молчание, понимая, что она всё равно не поверит ничему из того, что бы он сейчас сказал ей. А ведь так хотелось растечься перед ней всем тем, что копилось у него внутри! Поведать ей о том, как тяжело ему было всё это время, когда он места себе не находил, беспокоясь о её состоянии и желая ей счастья. Он стал её разрушением, её смертью, и умирал при этом сам, своим враньём вырыв яму для них обоих. Терпение Маргариты лопнуло, а ведь она ждала от него ответа целую минуту, специально отсчитывая секунду за секундой. Надеялась, что это поможет хоть немного взять себя в руки и унять бешеный стук сердца. — Так понравилось или нет? — влепив ему пощёчину, Маргарита едва устояла на ногах, так сильно её трусило от переизбытка эмоций. Она задела ему рану на губе, из которой по-новой потекла кровь. Глеб вытер её рукавом кофты, натянув его на ладонь. Он хотел было взять её за руку и успокоить, но «сероглазка» ударила его по кисти и сделала шаг назад. А затем ещё один! Даже не желала дышать с ним одним воздухом, но была вынуждена остаться, чтобы криком и кровью вынуть из себя всю боль и отдать ему, чтобы он подавился ею и сгнил. — Маргаритка, послушай меня, — Глеб вновь попытался взять её за руку. — Не смей меня так называть! — взвизгнула она, делая ещё несколько шагов назад и пряча руки у себя за спиной. — Ты — самая настоящая смерть, Глеб. Потому не смей больше называть меня так. Умирай сам, а меня не трогай. Океаны высохли, а земля перестала приносить урожай. С неба свалились все облака, видно, их пришить забыли, а потому на земле теперь не сделать и вдоха. Воздух загустел, как варёное молоко, стало невыносимо жарко. У Маргариты раскраснелись щёки, когда она сделала ещё один шаг назад. Она вся стала острой, и даже волосы могли оставить на коже след, будто от лезвия, хоть она и заколола их сзади, как смогла. Его воинственная девочка выглядела на тот момент слишком убедительной в своих словах, напугав Глеба своей неприступностью. Ужасно было слышать и видеть, как её губы произнесли подобную жестокость, но, представляя, как толкался её язык о зубы, он невольно вспомнил их поцелуи. Он почитал их слишком уж сильно, чтобы вот так вот просто теперь сдаться лишь потому, что она запретила ему называть её маргариткой. Как возненавидела, так полюбит и вновь! «Хоть бы полюбила. Умоляю, Рита», — просил он её взглядом. Она совсем не была против, когда Глеб вжал её в стену и как можно аккуратнее прикрыл ей рот ладонью. Казалось, она только этого и ждала, чтобы он, наконец, взял ситуацию в свои руки и сказал хоть слово против. Маргарита до последнего ждала, когда он начнёт защищаться, убеждая её, что она себе всё придумала. Сердце хотело верить, что он не такой уж и плохой человек, им ведь было хорошо вместе, верно? Дракон шептал, что Глеб не мог врать каждую секунду, значит, часть его слов всё же была правдой, поступки искренними, и потому она жаждала, чтобы он расписал каждый момент, что они провели вместе, и точно сказал ей, когда лгал, а когда был честен. Ей этого сильно не хватало, прямо как этого прикосновения ладони к её губам, которое пахло заботой. — Не запрещай мне, моя хорошая, — Глеб впервые умолял её со столь неописуемой болью в глазах. Маргарита даже сквозь собственные слёзы различила, что на его ресницах собрались капельки влаги, только… Нет, она не хотела верить, что ему настолько тяжело было в тот момент, ведь если поверит, то позволит себе простить его в будущем. — Я буду, слышишь? Буду! — его голос стал грубым, и ладонь сильнее припечаталась к её губам. «Сероглазка» могла вырваться в любой момент, но не стала этого делать. Вместо этого она жадно всматривалась в его лицо, которое посуровело. — Я буду называть тебя так, как захочу. Буду мечтать о тебе и рядом тоже буду. Слышишь меня? Считай меня своим проклятием, моя сладкая и красивая Маргарита! — он облизнул губы, и в его глазах загорелись недобрые огоньки. Сила их притяжения была слишком всепоглощающей, что Маргарита растворилась в его взгляде и через силу просунула язык меж губ и коснулась его ладони одним только кончиком. Будто вновь хотела целоваться. — Ты ведь знаешь, что я не врал, — голос его стих до шёпота, и прежде, чем наклониться к самому её уху, Глеб отметил покорность в крошке-пятне её глаза. — Ты стала моими чувствами, — проникновенно произнёс он, едва-едва ощутимо скользнув губами по её щеке. Раньше она всегда млела от подобных поцелуев. Они распаляли в ней желание узнать, что же там крылось за границей, которую она сама же установила для себя. Глеб помогал ей избавиться от этих запретов, а всё для чего? Для того, чтобы поглумиться над бедной девушкой? Но и в его слова хотелось верить. Не мог же он так искусно подделывать свои эмоции всякий раз, как они были вместе? Маргарита окончательно запуталась, не зная, чему верить. Столь глубоко погружённая в свои эмоции, она не сразу поняла, что Глеб вот уже как несколько секунд убрал свою руку и сделал шаг назад, рассматривая её с головы до ног. У неё дрожали губы, контур которых он мысленно рисовал у себя в голове, грезя о том, как вновь станет целовать их. На щеках высыхали слёзы, но новых пока не было, видно, устала. Волосы растрепались и липли к щекам, так что сразу приходилось убивать в себе желание убрать ей пряди за уши, чтобы получше рассмотреть лицо. У неё раскраснелся и распух нос, но Глеб бы всё равно чмокнул её в самый кончик, если бы только она разрешила, но пока нельзя. Потому что Маргарита слишком печальна. Тяжело сглатывая, она ощущала, как дрожали её руки, и пыталась сфокусировать свой взгляд на его лице, находя отдушину в его ссадинах и крови. Не получилось! Ей так хотелось верить, что она сможет причинить ему такую боль, которая сломает его так же, как он сломал её своим враньём. Маргарита знала, что физическая всё же будет слабее, но именно поэтому била только сильнее, намеренно выбирая самые болезненные места. Хотела сравнять с ним счёт, а вместо этого он победил её, даже ничего толком не сделав. Ему хватило пары слов, чтобы она засомневалась в себе и вспомнила, как трепетали чувства в его присутствии. Было так хорошо! А стало? Стало только хуже. «И всё равно я тебя уничтожу. Пусть хоть это будет стоить мне жизни!» Надев на лицо непроницаемую маску и обратив в стекло свой взгляд, Маргарита стала медленно снимать с себя толстовку. Её действия были далеко не женственными, но Глеб не мог оторвать от неё взгляда, с неким отчаянием следя чуть ли не за каждым вздыманием её грудной клетки. Вслед за толстовкой на пол полетела и белая майка, а она всё продолжала строить из себя каменную глыбу, к которой не подступиться даже верхом на лошади. Верно, Глеб ведь не принц, но только потому, что она не принцесса. Облизнув губы в предвкушении, он долгие секунды рассматривал её простенький лифчик без всякий кружевных вставок и рисунка. Только вот эта гладкая серая ткань заводила его куда сильнее, чем следовало. — Я могу помочь? — Глеб даже не думал насмехаться над ней, глядя на то, как она мучилась с джинсами. — Нет, — прошипела Маргарита в ответ. — Я должна сама раздеться для тебя, — лишь с четвёртой попытки ей удалось вытащить пуговицу из петельки. Когда она наклонилась, чтобы стянуть штанины и носки заодно, Глеб невольно наклонился и сам. И нет, он не следил за тем, как у неё выпала немного грудь из лифчика. Его взгляд был прикован к её глазам, и он всё ждал, когда она прекратит изводить и его, и себя подобными действиями. Маргарита зашла слишком далеко, а ведь он думал, что она сдастся, ещё когда на пол полетела майка. — Можешь получить меня так, — выпрямившись, Маргарита завела руку за спину и расстегнула лифчик, — как только захочешь, — бретельки сползли по плечам, и бельё упало к её ногам. — Я покорна и безропотна, — взявшись за резинку таких же простых серых трусов, она потянула их вниз, — такая, какой ты хотел меня сделать. Никаких запретов, Глеб. Дракон разбушевался от таких слов и забил крыльями, требуя одуматься. Только Маргарита стояла на своём, уверенно глядя ему в глаза и ожидая от него дальнейших действий. «Тебе не разгадать моего блефа. Ведь я училась у тебя», — думала она, чувствуя на своём теле его блуждающий взгляд. Глеб ещё даже не прикоснулся к ней и пальцем, а кожу уже покалывало. — Всё же не зря я разложил тебя в тот вечер в своей машине, да? — он усмехнулся, проводя кончиками пальцев по её груди. Соски тут же стали твердеть, и его очередное прикосновение отозвалось тянущей болью. Хотелось чего-то более ощутимого, а не легкого поддразнивания. — Всегда знал, что в тебе скрывается пылкая натура. Беря её на руки, Глеб довольно отметил, как она всё же тихо протянула «ох» и руками потянулась к его плечам. Чуть приподняв руку, которую он просунул ей под колени, он с любовью посмотрел на полоску шрама. Приятно, чёрт возьми! А Маргарита, наоборот, считала, что он таким образом пометил её, будто вещь, и фыркнула. — Он будто твоё клеймо, — раздражённо бросила она, тоже глядя на шрам на коленке. — Мне противно. — Совсем как в тот вечер, да? Когда я встал между твоими широко разведёнными в стороны ногами, а ты сказала... — он нарочно не стал продолжать, с блеском в глазах глядя на её поджатые до тонкой полоски губы. Маргарита думала, что сможет сдержаться, но напоминание о том вечере пошатнуло в ней стойкость. Она думала, что ему больше не задеть её даже тупым, а не просто колким словом, но, как всегда, ошиблась. Собрав волю в кулак, она выгрызла себе самообладание из его цепкой хватки и всё же выдержала его пронзительный взгляд. — Я сказала, что на мне нет белья, — закончила она его игру, хоть и не совсем понимала, что же именно Глеб затеял. — Противно, — всё же прошипела она, настаивая на своём. «Настолько противно, что схожу с ума». Тело помнило его жгучие ласки, вновь желая довериться столь опытным рукам. Ну как объяснить ему, что на самом деле всё это ложь? Его прикосновения больше никогда не будут такими же трепетными и желанными, как в ту ночь, что они провели вместе. Никогда не будут, потому что каждое касание — новинка. Не повторить, не сыграть, не сделать копию. А она до последнего жаждала поддержки своего тела! Чтобы оно перестало отзываться его взгляду, плавиться под игрой подушечек пальцев, которыми он стучал по её бедру. И самое обидное, что даже в тот вечер Глеб сказал ей довериться, и она послушалась. С предельной мягкостью уложив её на диван, Глеб встал коленями возле её стоп, которые она свела вместе. «Посмотрим, моя маленькая, как далеко ты готова зайти», — она вывела его на эмоцию, заставив играть, но только играл Глеб всегда по своим правилам. — Сама раздвинешь ноги, или это сделать мне? — ласково поинтересовался он, принимаясь гладить ей кожу от самых стоп до тазовых костей, кое-где ощутимо надавливая, а порой лишь невесомо проводя костяшками. — Ответь мне только на один вопрос, — приподнявшись на локтях, Маргарита сфокусировала свой взгляд на его разбитых губах. Кровавый поцелуй. Но Глеб не целовал, поэтому ей так и не узнать, какова его кровь на вкус. — Конечной целью твоего обмана было моё… — она сглотнула вязкую слюну, а дракон стыдливо отвёл взгляд в сторону. — Ты выдумал всё это только ради моего тела? — на последнем слове голос сорвался. Руки Глеба замерли у неё на коленях. С прищуром в глазах он пару секунд наблюдал за выражением её лица, и как сильно маргаритка не старалась скрыть свои надежды, те всё равно вырвались наружу нетерпением в глазах и прикусыванием нижней губы. Распрямив ладони, он стал скользить ими ниже, наклоняясь при этом и самим корпусом. Маргарита медленно разводила колени в стороны, позволяя ему лечь, и, как только его пальцы коснулись тонкой кожи снизу под грудью, она не выдержала и откинулась обратно на диванную подушку. — Не глупи, маргаритка, — пожурил он её, чуть прикусывая ей подбородок. Свой дрожащий стон, сорвавшийся с губ, она обругала будто чёрного кота, который перебежал ей дорогу и посулил неудачу. — Я выдумал всё это ради тебя. Потому что ты этого стоишь. — Ты вновь играешь, — выдавила она с грустью, сосредотачивая свой взгляд на потолке. — Моё доверие к тебе пошатнулось, и мне вновь страшно открыться людям. Особенно тебе, потому что ты убил моё солнце и луну. Я бы хотела, чтобы это сделали они, а оно вон как получилось, — по щекам покатились слёзы, которые Глеб поспешил стереть. — Можешь ликовать. Празднуй свою победу, Глеб. Я отдалась тебе душой, а телом… его ты и прямо сейчас можешь получить, — обессиленные слова, лишённые даже капельки жизни, из её рта прозвучали слишком жестоко и скорбно. Он долго-долго смотрел на неё, не до конца понимая, чего же Маргарита добивалась. Если она хотела его унижения, то с этим она справилась просто блестяще. Причинить боль? Так и здесь полная победа. А, быть может, она хотела вернуть себе достоинство? Увы, с этим Глеб не мог ей помочь. Его руки до сих под упирались о её рёбра, причиняя боль, но Маргарита подавляла в себе протест и дышала как можно глубже, чтобы успокоиться. Внутри собралось слишком многое, что раздирало и кромсало без наркоза, но она всё равно старалась быть сильной. — Я не могу, — Глеб уткнулся носом в её щеку, вдыхая солёный запах слёз. — Надо мной властна лишь ты одна, моя девочка. Девочка, которой я проиграл, — целуя её в уголок губ на прощание, он поднялся на ноги. Меньше чем через минуту Маргарита услышала стук закрывающейся двери и свернулась калачиком, давая волю своим слезам и хриплым стонам. И совсем не понятно, откуда в ней было столько слёз. Они всё текли и текли, но боли становилось только больше. Глеб оставил её одну в квартире, больше не в силах находиться рядом. Им обоим нужно было о многом подумать, только он не желал, чтобы она бродила в ночи по улицам и мёрзла, ведь точно запомнил, что ткань джинсов была всё же тонкой. Уж пусть лучше маргаритка останется в тепле, разрушит до основания его квартиру, но только пусть останется. Маргаритку засыпало стрелами и, устав быть собой, она решилась на притворство. Стала твердить себе, что всё это случилось не с ней, а с кем-то другим. Видимо, в мире была такая же девушка, как она, с такими же глазами и улыбкой, та, что обрезала свои волосы и стала носить мешковатую одежду. Это её жестоко предали. Влюбили, а после предали. Да, её били, слова перепутались. Не влюбили, а били, вот так вот. Утирая ладонями слёзы, она и дракона пыталась убедить в этом, но тщетно. Он до последнего отказывался ей повиноваться, наоборот, даже заставил подняться с дивана. «Хватит жалеть себя!» — наставлял он её, пока Маргарита одевалась, дрожащими пальцами застёгивая ту самую пуговицу на джинсах. И уходя, она разбила бинокль о плитку на балконе и оставила стеклянную дверь настежь, впуская первый снег.