[РИ] Миссионеры

1. Утро выдалось трудным: Копиа редко вставал так рано в Министерстве. Он сидел на кровати минут пять, пытаясь проснутся. Его мешки под глазами были просто ужасны, благо он прихватил с собой маленькую косметичку. Сегодня он решил явится на встречу в более заурядном виде. Натянув футболку и штаны, он тихо выскочил из своей комнаты, попутно зевая. Вскоре он стоял у комнаты Терцо, стуча в дверь. — Svegliati e canta, у нас типа особенный день. Шатен уставился на часы: на них было семь тридцать утра, как раз вовремя. Он надеялся, что Терцо проснется быстро. В крайнем случае, ему придется позаботиться о том, чтобы влезть в окно. Время шло, а из комнаты не доносилось ни звука. Копиа глубоко вздохнул и дёрнул за ручку. Дверь была не заперта. Легко толкнув ее, он протиснулся внутрь. Почти на цыпочках он прокрался к чужой постели, наблюдая за мирно спящим Почетным. На пару секунд он задумался, что бы такого учудить. Возможно, облить стаканом воды? Или просто слегка толкнуть в бок? Но тут пришла совершенно глупая и нелепая идея. Кардинал залез на чужую кровать, медленно подобравшись к лицу Папы, и довольно громко проговорил: — Просыпайся, тёмная принцесса! — он довольно сложил руки на талии, хмыкнув, а после легонько шлепнул Папу по щеке. — Уже больше половины восьмого, и я ужасно голоден! Нам нужно собираться, ведь никто ждать не будет! — Vaffanculo… — Терцо настойчиво отмахнулся от него, морщась и переворачиваясь на другой бок. Его рука вытянулась над головой, кисть неестественно загнулась. Среди простыней мелькнула черная пентаграмма, вытатуированная на смуглой груди. Рядом с ним на тумбочке стояла бутылка недопитого красного вина. Возле нее — грязный стакан. Томик Библии, найденный в «номере», был подложен под них в качестве подставки — чтобы случайно не запачкать тумбочку пятнами вина. Копиа недовольно рыкнул: почему все так сложно? Встав с чужой постели, он одним рывком стянул с Эмеритуса простыню, а после нагло присвоил себе чужую выпивку, отпив вина прямо из бутылки. Алкоголь с утра был не очень хорошим спутником, но это могло придать ему смелости. Они должны выглядеть уверенно, чтобы их приняли за своих. — Поднимайся, fesso, я не собираюсь с тобой нянчится. Терцо подскочил на постели, пытаясь ухватить ускользающую простыню. — Va bene, va bene… — он сел, поджав под себя ногу, пытаясь проморгаться и глядя на кардинала все еще осоловелыми глазами. — Dove siamo? Копиа вздохнул и поставил пустую бутылку на Библию, а после провел по чужим волосам рукой, приводя их в ещё больший беспорядок. — Siamo ora a Pasadena. Non ti dispiace se ti chiamo principessa? — он широко улыбнулся, глядя в потолок. — Как часто я, оказывается, упускал удовольствие разбудить тебя. Ты так очаровательно спишь, почти невинно. Может, когда вернёмся, я стану твоим личным будильником? Терцо раздраженно скинул со своих волос чужую руку. Будь он в чуть более собранном состоянии, он бы, наверное, устроил взбучку кардиналу, который уже в который раз посягал на его личные границы. — Пасадена. — Он провел ладонями по лицу, делая глубокий вдох. Потом скользнул ими по волосам, зачесывая их назад. Взгляд стал более осмысленным. — Ладно. Он встал, чуть пошатываясь на нетвердых ногах, сделал жест ладонью в сторону прикроватного столика, бросив запоздалое «угощайся». Потом поднял с пола стянутую простыню, скомкал ее и запустил в голову кардинала, бормоча: — Называй меня как хочешь, только в постель ко мне не лезь. — И секунду спустя добавил: — Если, конечно, сам не приглашу. Копиа продолжал довольно улыбаться, даже когда в него прилетела скомканная простыня. — Даже не мечтай, это одноразовая акция, — его щеки слегка покраснели, то ли от вина, то ли от последней фразы Папы. — Сколько тебе нужно, чтобы привести себя в порядок и наконец пойти позавтракать? Я ужасно хочу есть. Кардинал поплелся к двери, задержавшись на пару секунд у самого выхода. Ему, чтобы выглядеть опрятно, требовалось не больше двадцати минут. — Дай мне полчаса, надо принять душ. Тут очень жарко… — Найдя свою гавайку, Терцо небрежно обтер ей лоб. Затем он выудил из шкафа белые хлопчатобумажные штаны и натянул их, а затем и гавайку. — Наверное, отсутствие кондиционеров в комнатах — часть христианской аскезы. 2. Минут через тридцать он, посвежевший, появился на пороге комнаты Копиа. Волосы были аккуратно зачесаны назад, в фигуре появилась характерная подтянутость и осанка. — Cardinale, — провозгласил он. — От лица высшего духовенства Церкви выражаю вам официальную благодарность за расталкивание моей ленивой задницы, — в его глазах играли ироничные огоньки. — Не соблаговолите ли и впредь навещать меня со столь эффективными акциями? Копиа приводил себя в порядок, надев красную рубашку и черные брюки. Слегка пошаманив консилером под глазами, он принялся за волосы, укладывая их гелем. Он успел как раз вовремя, когда появился Папа. — Ты хочешь, чтобы твой кардинал всякий раз утром поднимал твою ленивую задницу, принцесса? — Копиа принял задумчивый вид, посмотрев через плечо на Папу, а после нанес на запястья и шею немного духов. — Думаю, это будет грубо, если я не соглашусь, non è vero? Он уже был готов покорять вершины: сейчас их ждала первая встреча с хозяином этого места, если это можно было так назвать. Карди вышел в коридор, воскликнув: — Andiamo, amico mio, ci aspettano affari? Si? Терцо ничего не ответил ни на одну из его фраз, только наблюдал за действиями кардинала одними глазами, прислонившись плечом к дверному косяку и засунув руки в карманы. Он с интересом следил за тем, как робкий и пришибленный в стенах Министерства мужчина, вырвавшись на волю, постепенно приобретает уверенность в себе и даже наглость. Словно пережитая в свое время подавленность заставляла его теперь дерзить и перегибать палку. За кардиналом нужен был глаз да глаз — как бы не начудил чего, как тогда в машине. Терцо пропустил его мимо себя в дверной проем и, чуть склонив голову, двинулся за ним. Они сделали легкий перекус в местной трапезной (на жаре не хотелось сильно наедаться), и Папа заодно запасся бутылкой воды. — Кстати, чуть не забыл, — он приподнял пакет в руке. — Здесь сутаны священников. Думаю, нам лучше сразу переодеться, чтобы явиться на место работы в лучшем виде. — Надеюсь, она будет не слишком свободной, — заметил кардинал. — Вроде бы, размер у тебя примерно тот же, что у меня. В плечах так точно не шире, — сказал Терцо, придирчиво оглядывая фигуру Копиа. Он слегка беспокойно потеребил верхнюю пуговицу гавайки, в вырезе которой мелькал один из алхимических символов — часть ритуальной татуировки. — Надеюсь, раздеваться нигде не придется. И публичное купание для меня тоже под запретом, — он с досадой вздохнул. После завтрака Копиа утянул за собой Терцо в какое-то подобие комнаты для молитв. Там было тихо, пусто и достаточно места, чтобы быстро накинуть что-нибудь сверху. — В некоторой степени завидую. Эти рисунки порой кажутся живыми. В любом случае, я поддержу твою инициативу — не больно-то люблю, когда на меня глазеют. — Копиа немного покраснел, а после взял из чужих рук пакет. — Это что-то вроде клейма, — заметил Терцо, быстро скидывая гавайку и переодеваясь в христианскую рясу. — Из-за него я, по сути, замкнут в рамках нашего круга. Люди косо смотрят, когда видят бородатого козла на всю грудь. Пляжи, врачи, да и с девушками-несатанистками лучше не раздеваться. Были случаи… Копиа тоже достал сутану, осмотрел ее бегло и стал надевать — благо его собственная одежда была лёгкой и тонкой. — Моя ряса мне нравится больше, ткань куда приятнее… Терцо поправил стоячий воротничок, сдавивший горло, и сделал глубокий вдох. Его глаза на секунду расширились, когда он оценил плотность теплой черной сутаны. Было очень жарко. — Ну и кто из нас принцесса? — он покосился на Копиа, не упустив возможность отомстить за данную ему ранее характеристику. Заканчивая последние приготовления, он стянул с шеи маленький серебряный крестик, расстегнул цепочку и, задрав подол рясы, запихнул его в карман штанов. Мало ли что. — Я люблю комфорт и мягкую постель, — Копиа привел в порядок воротник и свои манжеты, все ещё глядя на Папу немного изучающе. — Если тебе так будет легче, я скорее крысиный принц, — он улыбнулся как можно более невинно перед тем, как открыть дверь, чтобы пропустить в нее Терцо. 3. Они наконец шли в сторону кабинета настоятеля церкви. Чем больше они приближались, тем сильнее волновался шатен, чувствуя, что его ладони слегка вспотели, а дыхание участилось. Они оказались перед обычной офисной дверью, забранной жалюзи. Эта церковная организация была достаточно современной. Терцо опустил на глаза солнечные очки, поднял кулак с отставленной костяшкой пальца и, выждав секунду, постучал. — Входите, — послышалось из-за двери. Голос звучал ровно и расслабленно. Взгляду Папы и кардинала предстал чистый кабинет в белых тонах, навевающий ассоциации с кабинетом главврача. Напротив двери — окно с раскрытыми на полную жалюзи и кустиком самшита на подоконнике. У левой стены стоял обыкновенный офисный стол, над которым висел скромный католический крест из металла. На столе царил идеальный порядок, не считая пары оберток от шоколада возле открытого ноутбука, в который сосредоточенно уставился хозяин кабинета, отчаянно щелкая мышью. Завидев гостей, он тут же сделал пару более медленных щелчков и, закрыв ноутбук, встал из-за стола. Рост мужчины достигал, похоже, практически пары метров, и выглядел он крепким, хоть и довольно худым. Длинная чёрная ряса ещё лучше подчёркивала особенности его телосложения. Тёмные волосы были собраны в аккуратный хвост, слегка не доходивший до лопаток. Подойдя ближе к незнакомцам, он оглядел их, в силу роста, спокойным взглядом полуприкрытых глаз. — Добро пожаловать в нашу скромную божью обитель. Вы, полагаю, пришли помочь церкви? Папа стоически смотрел, как фигура христианского священника вырастает над ним, превосходя его на целую голову. Он приподнял подбородок, возможно, чуть выше, чем нужно было, чтобы посмотреть в лицо собеседнику. Линзы черных очков сверкнули в пробивающемся через жалюзи свете. — Да, здравствуйте. Я Эннио Мартинелли. Обращался по объявлению о вакансии. Это мой коллега и брат, — он простер руку к кардиналу. — Мы прибыли из Отроготии. Копиа с внутренним восхищением смотрел на высокую фигуру священника: образ одновременно привлекательный и слегка настораживающий. Он сглотнул, когда Терцо заговорил, представляя себя, ведь он должен был представиться тоже. Слегка прикусив губу, он все же сделал лёгкий учтивый кивок головой, держа руки сцепленными за спиной. — Здравствуйте, я рад с вами познакомиться. Я Андреа Фиоре, я буду невероятно счастлив служить этой церкви и продвигать слово Божие, — Копиа немного занервничал, но старался быть максимально учтивым. Да и, как казалось самому Карди, надо предоставить возможность болтать Папе, ведь он даже мертвого при желании разговорит. — А, так вы по вакансии. Отец Аврелий, — представился священник и внезапно широко улыбнулся, обнажая зубы. Однако улыбка была исключительно дружелюбной. — Вы проделали долгий путь, это вызывает уважение. Но чем же именно наша скромная церковь вас привлекла? — святой отец смотрел на гостей с нескрываемым интересом, Терцо ответил не сразу. Он повел взглядом по сторонам, словно ища глазами стул или кресло. Что ж, если гостям сесть не предлагают, а переходят сразу к делу, он постоит. — Видите ли… — он провел рукой по волосам и чуть отставил ногу. — Мы в профессии довольно давно. Род нашей деятельности, возможно, не очень обычен. Мы миссионеры. Мы работали в многих странах. Южная Америка. Африка. Восточные страны. Аляска. Везде, до куда слово Божие еще не донеслось. Везде после нас оставались католические миссии, очень популярные среди населения, кстати. Наш опыт уникален. Поэтому вопрос тут не в том, что привлекло нас в вашей организации. Вопрос в том, что мы можем дать вам, — он чуть приподнял бровь над стеклами очков. Отец Аврелий сначала задумчиво нахмурился, затем почесал свою небольшую бородку и снова улыбнулся. — Кажется, вы именно те, кто нам нужен! Не иначе, сам Господь послал, — на этих словах он довольно ухмыльнулся. — Но в ногах правды нет, присаживайтесь, обсудим детали работы, — он небрежно указал ладонью на второе кресло возле своего стола и слегка смущённо подтащил к нему простой офисный стул из левого угла комнаты. — Прошу простить, у нас не так много прихожан, а мой кабинет зачастую посещают поодиночке. — Спасибо. — Терцо с достоинством занял предложенное ему место и, откинувшись на спинку, закинул ногу на ногу. Бросив взгляд на Копиа, он кивнул ему на третье сиденье — мало ли, кардинал сам по какой-то причине не решится его занять. — Так вот, если не возражаете, я продолжу. Видите ли, — Папа сделал небольшую паузу и цокнул языком. — Когда встречаешься с безбожием, или инобожием, — он акцентировал на вычурном, только что выдуманном им слове, — многое начинаешь понимать и про себя, и про веру, и про Бога. Когда сидишь в джунглях под тростниковым навесом, когда приходится с нуля объяснять людям то, что в твоей культуре понимают с пеленок, начинаешь невольно переосмыслять эти вещи, пропускать через свое собственное понимание. Наш подход несколько отличается от классических внутрицерковных традиций. Он более… искренний, пропущенный через личный опыт. И проверьте, более закаленный внешней реальностью. Если этому способна поверить малайзийская девочка, которая даже не знает английского языка, неужели этим не проникнется ваш соотечественник? Лицо священника стало вновь серьёзным. Он задумчиво слушал Терцо, скрестив растопыренные пальцы и опираясь губами на указательные. Когда тот договорил, он так же задумчиво выпрямился и откинулся на спинку кресла. — Ваш подход уникален, говорите… В чем же он заключается? Видите ли, я сам склонен отходить от классических традиций в угоду современности… — Аврелий дважды громко хлопнул в ладоши над головой. Крест над рабочим местом приобрёл золотистый ореол света. — Технологии — наше всё. Вы ведь об этом говорите? Терцо усмехнулся. — Отчасти поэтому мы вас и выбрали. У вас на сайте написано, что вы идете в ногу со временем. Я читал, что в вашей церкви заключается самое большое количество гей-браков в Эл Эй. Это очень хорошо. — Он поменял положение ног. — Но не думайте, что я сейчас изложу вам какой-то новаторский богословский подход. Господь все тот же. Со времён Римской империи он, насколько мне известно, не менялся. Наши взгляды на спасение все те же. Просто, хм, как бы это сказать, практика другая. Мой друг, — он сделал жест в сторону кардинала, — как видите, он довольно молчалив. Но, поверьте, в деле принятия исповедей ему нет равных. В интимной обстановке, я имею в виду, в условиях уединения в исповедальной кабинке, он творит чудеса. Люди открываются ему. Я не знаю другого человека, который мог бы так хорошо наставить и поддержать, помочь разобраться в себе. Современный священник ведь должен быть хорошим психологом, согласитесь? Ну а я, — он пожал плечами. — Мне можете смело доверить проповеди. До сих пор мне неплохо удавалось наладить контакт с большими массами людей. Копиа все это время стоял позади Терцо с доброй улыбкой, делая вид, что восхищён столь продвинутыми технологиями. — Да, отец, Эннио нет равных в чтении проповедей. Его язык по праву можно назвать волшебным, с такой страстью он говорит о Боге. Начинают интересоваться даже те, кто искренне не верил. Я думаю, с нами ваш приход увеличится в несколько раз, потому что мы четко и уверенно идем к нашей цели — просвещению, к помощи познать Божий свет, его ласковое благословение, помочь каждой заблудшей душе, ищущей Всевышнего. Признаться честно, этот крест очень привлекает внимание и вдохновляет. Чудесная задумка — дать ему свет. Шатен все ещё улыбался, хотя сейчас его мысли были больше заняты тем, насколько мощный свет от этого креста и как он мог бы освещать чужую плоть. Аврелий выслушал обоих кандидатов, слегка задумался, поочерёдно переводя взгляд с одного на другого, и в конце концов остановился на Терцо. — Говорите, нет равных… Сможете провести небольшую проповедь для меня? Если она заставит меня искренне верить в ваши слова, вы приняты. Терцо моргнул под очками слегка растерянно. Конечно, а на что он ещё рассчитывал, разводя такой спич? За что боролся, на то и напоролся. Он встал и медленно прошелся туда-сюда по кабинету. Его взгляд цеплялся за какие-то рамки на стенах, папки, аккуратно расставленные в застекленных шкафах. Он остановился перед окном, боком к нему, и уставился на носки своих ботинок. Он стоял там так долго, что создалось впечатление, что он заснул или вовсе раздумал говорить. Наконец, он вздохнул и начал: — Вот вопрос, на который ответит даже семилетняя малазийская девочка. Какое самое простое, естественное желание, присущее человеку? — он взглянул на отца Аврелия. — Давайте будем честны друг с другом. Счастье. Радость. Мы все стремимся к чему-то лучшему в нашей жизни. Это так просто, что мы перестали об этом задумываться. Но ребенок в вас знает, чего вы хотите на самом деле. Он подошел к своему креслу, опустился в него и положил локти на хозяйский стол, подавшись к Аврелию. Поза выглядела чуть более напряженной, чем когда он сидел там до этого. — Бог — ребенок. Он — то исходное стремление к лучшему, что в нас заложено, и он поддерживает вас в вашем желании быть счастливым. Бог на стороне вашего счастья. Он — источник радости, детской, незамутненной, естественной радости. В Евангелии от Луки сказано о том, как Иисус в субботу пришел в дом одного из фарисейских начальников вкусить хлеба. Перед ним предстал человек, пораженный болезнью. И вот Иисус спрашивает законников и фарисеев: позволительно ли врачевать в субботу? Они только разводят руками. И Иисус исцеляет его. О чем это? О том, что нет ограничений для божественной радости, транслируемой через человека. Мы должны стремиться к счастью, своему и чужому, и в субботу, и в воскресенье, и в понедельник. В любой из дней. — В его речи все больше проявлялись напористые, даже агрессивные нотки; белок и радужка левого глаза слегка просвечивали через очки. — Иисус был еретиком. Да, да. Он нарушал заповеди, предписанные канонами его времени. Нарушал божественные запреты. Но он делал это только тогда, когда следование букве закона вставало на пути естественного тока божественной доброты, которую каждый из нас призван нести. Но знаете что? — он слегка расслабился и откинулся на спинку кресла, словно чувствуя, что начал перегибать палку. — Мы же не дети. Мы знаем, что счастье не возникает само собой. К нему надо стремиться. За него надо бороться. — Он развел ладонями. — Все же не зря нашему Господу вменяли работу в субботний день. Независимо от дня недели мы должны проявлять трудолюбие во имя нашей с Богом общей, единой цели — достижения счастья. Строительства прекрасного мира. — Он улыбнулся слегка застенчиво и пожал плечами. — Извините, если слегка сумбурно. Я без подготовки. Копиа в итоге решил присесть, оттягивая воротник сутаны, которая немного давила на горло. Ему, конечно, нравилось использовать удушение как определенную практику, но не тогда, когда это касалось работы. Копиа надеялся, что это прекрасное выступление создаст впечатление профессионализма, коим несомненно обладал Папа, иначе бы не было у Министерства такого большого количества прихожан, да и влияния. Некоторая зависть зародилась глубоко внутри Копиа. Он хотел быть таким же уверенным в себе, успешным, любимым публикой, а не скрываться в тени, служа старому маразматику Нихилу. Шатен даже особо не вслушивался в слова, бегая взглядом по комнате. Из транса его вывело извинение Терцо. Копиа перевел взгляд с понтифика на священника, ожидая ответа. — К слову о труде, нам, возможно, следует уже приступить к работе? Разумеется, если вы принимаете нас, — кардинал подался чуть вперёд, вкрадчиво взглянув на мужчину, все ещё улыбаясь. Отец Аврелий внимательно слушал проповедь, то и дело порываясь остановить её, а завидев блеск белого глаза под очками, и вовсе тряхнул головой, будто отгоняя морок. Однако всё же дослушал до конца, не скрывая удивления. После слов кардинала он поднял руку. — Не стоит так спешить, отец Фиоре. Эннио, ваша проповедь вызвала во мне весьма… противоречивые чувства. Лично я сказал бы, что после неё готов всецело поверить в Бога, но вы ведь понимаете, какой резонанс в церковных кругах вызовет упоминание Христа еретиком и буквальное руководство к разрушению канонов изнутри? Терцо сглотнул и провел рукой по волосам. Кажется, дела шли не очень хорошо. Та манера, которая производила хорошее впечатление на сатанинскую паству и в которую Папа невольно по привычке скатился, явно не подходила к обстановке христианской церкви. Как он только мог быть так беспечен? Он напряженно склонился к собеседнику, размышляя, словно на что-то решался. Брови под очками сдвинулись к переносице. — Вы правы, — наконец сказал он и кривовато улыбнулся. — Это перегиб. Что если я поначалу буду отдавать вам тексты проповедей на проверку? Вы сможете внести свои корректировки. Нам ведь не нужны скандалы, да? — видно было, что он старался выглядеть как можно доброжелательней, однако руки, лежавшие на коленях, стиснулись в кулаки. Сердце кардинала заходило ходуном. Он слышал, как кровь била в висках. Небольшая деталь, к которой они привыкли, вызвала волну вопросов. Возможно даже подозрения, Копиа наверняка не знал. Краем глаза он увидел руки Терцо и незаметно положил свою ладонь на чужую, слегка поглаживая большим пальцем костяшки. В ответ на это Папа расправил ладонь, а затем сложил руки на груди, уходя от контакта, словно говоря: мне это не надо. Аврелий лишь снова добродушно улыбнулся, черты его лица разгладились. — Я вижу в вас большой потенциал, но работы предстоит, конечно, много. И где это вы раньше проповедовали, ума не приложу… От слов и тона Аврелия лицо Терцо слегка побагровело. — Там, где приходится идти нестандартными путями, чтобы завоевать доверие безбожников. Я же вам рассказывал… — в его голосе пробивались шипящие нотки, хоть внешне он и пытался сохранить спокойствие. — Ну, с нашими безбожниками будет, по крайней мере, попроще, — Аврелий задумался на минуту. — Завтра у нас будет много прихожан. Мою реакцию вы узрели, но сможете ли вы впечатлить толпу? Под моей редакцией и строгим наблюдением, разумеется. Священник перевёл взгляд на Копиа. — С вами у нас будет другая работа, Фиоре. Мне также необходимо видение вас в работе, а посему я хотел бы вам исповедоваться. Копиа уже мысленно молился всем князьям ада, которых знал, просто чтобы поскорее отсюда выйти, пока дело не дошло до драки. Шатен лихорадочно пытался придумать хоть что-то, до тех пор, пока взгляд священника не упал на него. Карди слегка облизал пересохшие губы, понимая, что придется быть максимально набожным, ибо тут использовать свои фишки при принятии исповедей будет неуместно. Поправив сутану, он произнес: — Ну что ж, как я понимаю, она пройдет здесь? — Кардинал, достал из своего кармана четки, перебирая их в руках, чтобы сбавить градус волнения. — По правилам я должен прочесть молитву и спросить ваше имя, но учитывая обстоятельства, мы можем опустить этот шаг, отец Аврелий, — Копиа немного подался вперёд. — В чем вы хотите сознаться? Какой грех терзает вашу душу? Я не в праве осуждать, я лишь могу выслушать, дать наставления и подарить вам отпущение грехов, от Господа, в доме божьем, — голос Копиа звучал уже вполне спокойно, почти баюкая. — Я могу выйти, — Терцо повел головой. Его лицо уже начинало приобретать естественный оттенок, но он все равно на всякий случай поправил очки, чтобы выражение глаз не дай бог не просочилось наружу. Кажется, он едва удержался, чтобы не надвинуть их на переносицу средним пальцем. Брови Аврелия слегка приподнялись, выражая удивление, пока тот наблюдал за нервным монологом кардинала. — Нет нужды в приготовлениях. Не в средние века ведь живём. Вы, помнится, упомянули свои навыки в психологии, а современная исповедь зачастую сродни приёму у психотерапевта. Но разве в вашей исповедальне позволяется присутствие третьих лиц? — святой отец многозначительно посмотрел в глаза кардинала и вопрошающе перевёл взгляд на Терцо. Копиа хотел закатить глаза, вспомнив о том, что Третий до сих пор здесь. Какая отвратительная оплошность, и все из-за гребанного волнения. Ну что ж, один — один по количеству промашек. — Прошу прощения, отец Аврелий, я совершенно позабыл про моего дорогого брата. Признаться честно, это первый раз, когда мое собеседование происходит в подобном виде, — глупая отмазка, но уж какая есть. Шатен повернулся к Терцо, — Если ты не возражаешь, Эннио, в конце концов, ведь тебе нужно подумать над проповедью. Терцо поднялся с кресла, развернулся на пятке и направился к двери. В первый момент его рука дернулась, будто хотела лечь на плечо кардинала, но он подумал, что сейчас это будет слишком заметно и неуместно. Так что он просто вышел за дверь. Копиа надеялся, что не облажается сейчас. Терцо не мешало успокоится, хотя Копиа думал об уединении ещё больше. Кардинала стала посещать мысль о том, что с сатанистами было куда проще. 4. — Что ж, приступим. Священник прикрыл глаза, глубоко вдохнул и выдохнул. Открыв их, он снова уставился на кардинала. — Ну и начнем мы, пожалуй, с того, что я не был готов к вашему приходу и всё время до него играл в Doom на своём ноутбуке. — Аврелий слегка виновато улыбнулся. — Ну а что, крушить демонов, спасая мир, хотя бы виртуальный. — Внезапно его лицо вновь обрело серьезные черты, и он придвинулся ближе к кардиналу, опираясь предплечьями на стол. — Видите ли… У меня есть весьма нестандартная проблема для священника. Я не могу дать себе полную уверенность в существовании Господа. То есть… Нет, я верю, что он есть где-то там, но что, если все мы ошибаемся? Что, если всю свою жизнь мы посвящаем лишь воображению и слепой вере в это воображение? Чем тогда моя вера, моя служба и помощь прихожанам отличается от расстрела порождений ада вот здесь, на экране? Копиа слушал внимательно, следя за каждым изменением в чужом лице, ловя хоть что-то, что помогло бы ему упрочнить их положение здесь. И вот оно: в сознании священника было сомнение в его великой миссии. Как же ему хотелось воскликнуть, что Бога нет и настоящие чудеса творятся только в преисподней, но это быстро погубило бы кардинала. Тут нужен был тонкий подход, закрепление результата сомнений. Возможно, человек перед ним был куда более восприимчив, чем это казалось в начале. — Вы не первый священник, который сомневается в силе Господа, в том, что он все ещё слышит нас и наши молитвы, — Копиа начал слегка резко, но его голос звучал довольно спокойно и твердо. Пальцы перекатывали бусины четок в незамысловатом ритме. — Прошу, продолжайте, отец, не бойтесь рассказать мне. Я здесь, не чтобы осуждать. Аврелий кивнул. — Понимаете, люди верят мне и моим проповедям, благодарят за то, что я привёл их к Богу. Но верю ли я сам себе, когда убеждаю неизлечимо больную девушку, что ей стоит усердно молиться и Бог обязательно исцелит её?.. Верю ли я себе, когда отрекаюсь от мирской жизни ради обретения единства с Господом? Что, если мои слова и мысли уходят в небытие всякий раз, как я прошу его послать мне и всему миру счастье? Копиа снова лизнул свою нижнюю губу перед тем, как начать говорить. — Я понимаю ваши переживания, отец. Я сам однажды стоял перед выбором, идти ли за своей верой. Я видел страдания детей, умирающих на моих руках, когда я молился за то, чтобы этим малышам было дано больше времени. Я отдавал каждую часть своей души, чтобы подарить людям спасение, и не раз хотел отречься от своей веры, думая, что Бог покинул нас. — Кардинал сделал паузу, почти с притворной лаской глядя на священника. — Но в один день все стало приобретать смысл, отец. Я перестал стыдится своего сомнения, я стал искать Бога везде, в каждом доме, в каждом человеке. Я ищу его и в вас, мой милый друг. Я понял, что Бог не желает нам страданий, он направляет нас. Скажите мне, отец, какой жизни вы хотели бы? О чем грезит ваша душа? Его свет поможет вам прийти к верному решению, — Копиа приблизился, слегка подтянув к столу стул. — Я… — В горле священника пересохло, судя по лёгкой хрипотце. Но следующие слова он говорил вполне твёрдо. — Я не знаю. Я хотел бы счастья… для всех. Даром. Этот мир пронизан ложью и алчностью, боль от этого осознания терзает меня всю жизнь, и лишь церковь дает мне хоть немного покоя и уверенности в тех, кто меня окружает. Но я боюсь, отец Фиоре. Боюсь, что, если ложью заражено и моё сердце, а моё стремление к счастью — ничто иное, как алчность? Я хотел бы истребить все зло на этой земле, но как истребить зло внутри себя?.. Копиа слегка сузил глаза, прищуриваясь, и наклонил голову. — Счастье понятие абстрактное, отец. Каждый находит свое счастье, будь то удовольствие, какая-то вещь или явление. Нет ничего плохого в сомнении — это то, что заложил Господь ещё в Адама и Еву. Но что есть зло внутри вас? Плотские желания, посылающие испытание воли? Гнев или сильный голод? Что заставляет вас испытывать стыд, кроме сомнений? — Копиа хотел копнуть глубже, но и особо напористым быть не стоило — ещё не время, рано. Аврелий провёл руками по своему лицу, будто бы умываясь, и снова вздохнул. — Внутри меня борется вера с сомнением. Что, если бы я продолжил жить обычной жизнью? Может, завёл бы подружку, собаку, дом, женился бы, у нас были бы дети. Ходил бы на обычную работу и постигал те самые простые радости жизни, не обращая внимания на мир. Ведь если моя вера оказалась бы ложной, это была бы куда лучшая жизнь. Но я не могу просто так закрыть глаза на мир, не могу не пытаться сделать его лучше, не могу отречься от того, что вытаскивает меня из бездны каждый миг. От церкви, отец Фиоре. Копиа встал из-за стола, а после подошёл к окну, всматриваясь в даль. Он вспомнил себя, когда стоял на пороге церкви, будучи подростком. Мать заставила его верить в лучшее предназначение, в то, что Владыка заметит его и даст ему благословение. — А что, если я скажу вам, что вы вполне можете жить нормальной жизнью, наслаждаться всеми благами, что дарует нам жизнь, и Господь вовсе не будет против этого? — он развел руками в стороны, поворачиваясь к мужчине, чтобы после вернуть их за спину. — Долго странствуя, я познал несколько откровений, отец, и одно из них — это жить полной жизнью. Всевышний хотел бы, чтобы мы наслаждались, стремились к Эдему, вернулись к нему домой. Но путь можно найти только через счастье. Он вернулся к столу, поглаживая обивку пустого кресла. — Чего бы вы хотели прямо сейчас, Аврелий? Священник закрыл глаза и слегка откинул спинку кресла, будто стараясь погрузиться в него. — Я устал, отец Фиоре. Прямо сейчас я бы хотел проснуться в мягкой постели от аромата яблочных панкейков, что пекла бы моя жена на завтрак, а затем услышать смех моих детей, которых я мог бы воспитать действительно хорошими людьми… Я бы хотел прямо сейчас почувствовать себя тем, кем желаю быть всем вокруг. Счастливым и ничем не скованным, наполненным любовью. Я слышал, что Бог есть любовь, и если так — я хотел бы ощутить его присутствие рядом. — Поверьте, отец, когда придет время, вы поймёте, почувствуете его рядом. Мой совет вам, Аврелий: не стыдитесь своих желаний, в наше время вполне можно обзавестись любимой женой, детьми, просто попросив благословения на все это. Бог не откажет такому верному и хорошему человеку, как вы. Копиа слегка погладил обивку кресла, снова и снова вырисовывая на нем причудливые узоры, формы, пока не перевел свой взгляд обратно в чужие глаза. — Но я давал обет… — священник потер виски. — Впрочем, во многом вы правы, отец Фиоре. Мне понравилась ваша работа, спасибо. Знаете, в какой-то момент мне даже показалось, что вашими устами говорил сам Господь… Впрочем, не важно. Я запомнил эту исповедь и подумаю обо всём позже. Пускай ваш коллега зайдёт. Аврелий небрежно махнул рукой в сторону двери. Святой отец выглядел так, будто пробежал марафон по девяти кругам ада — усталым, осознавшим многое, однако, удовлетворённым. — Я благодарен, что вы открыли свою душу и остались довольны моей работой. И я надеюсь, что вы найдете свое счастье глубоко внутри себя. — Копиа сложил ладони, зажав между ними четки, а после развернулся на носках, чтобы открыть дверь и попросить Терцо вернутся. Как же он был рад что его похвалили, черт бы его побрал прямо сейчас. Он испытывал гордость за свою работу, пускай его желудок слегка и воротило от постоянной болтовни о «хорошем Боге» и о его милосердии. — Эннио, надеюсь, ты не сильно скучал без нас? — Копиа тихо кашлянул и открыл дверь чуть шире, чтобы другой мужчина мог войти. 5. Выйдя из кабинета, Терцо бесцельно послонялся взад-вперед по коридору. Наконец он остановился у окна, опершись задом на подоконник и сложив руки на груди. За его щеками опять гуляли желваки, пальцы нервно отбивали дробь по локтям. Из-за двери ничего не было слышно, да и подслушивать было ниже его достоинства. Когда Копиа вышел, чтобы пригласить его внутрь, он уже вполне взял себя в руки, отчасти приглушив вопли уязвленного самолюбия. Он зашёл в кабинет, слегка улыбаясь самыми краешками рта. — Ну, как все прошло? Каков ваш вердикт? — С отцом Фиоре было приятно поработать. — Аврелий устало улыбнулся. — Вам предстоит завтрашняя проповедь, после неё вердикт будет окончателен. Улыбка Терцо слегка скривилась. — В таком случае, был рад познакомиться. Вы не против, если мы зайдем в церковь, чтобы осмотреться? — он чуть поправил на лице очки. Аврелий развёл руки в приглашающем жесте. — Двери церкви открыты для всех, для вас — особенно. Осматривайтесь сколько вам угодно. Копиа старался выглядеть спокойно, хотя каждый мускул в его теле дрожал от испытываемого чувства. Он сдержанно произнес: — В таком случае, мы можем идти? Вам бы не помешал сейчас отдых. Когда они отошли достаточно далеко от кабинета, Папа раздраженно сорвал с лица очки. — Нет, ты слышал, как он со мной говорил? — Терцо выглядел как кот, которого погладили против шерсти. Кажется, даже его волосы слегка приподнялись у корней. — От горшка два вершка, а уже считает, что может поучать всех вокруг. Работы ему предстоит много… — передразнивал он священника. — Работы по сосанию моего хера. Копиа хмыкнул, видя, как задели Папу слова Аврелия. — Не будь таким букой, этот священник явно не был готов к нашему приезду, как и к нашему бурному повествованию. Он слишком правильный, словно мягкое тесто для маффина. Копиа приблизился к Терцо почти в плотную и слегка наклонил голову, чтобы прошептать: — Я посеял семя, а на тебе задача куда сложнее. Напиши такую проповедь, чтобы у него действительно возникло желание отсосать твой хер прямо напротив того неонового креста. — Шатен самодовольно улыбнулся. — Ты ведь великолепен в проповедях. Думаю, наедине ты сразишь его наповал, ведь Господь молвит через твои уста. Подбоченясь, Терцо повел бровями, словно оценивая перспективу. — Столько двусмысленности всего в двух предложениях. Может, тебе стоит и проповедь за меня написать? — хотя фраза звучала саркастично, в ней не было злобы, скорее скрытое одобрение. — Если бы все было так просто… Впрочем, спасибо. Они вышли из небольшого флигеля и направились через залитый солнцем двор к зданию церкви. Копиа облизывал пересохшие губы, ничего не отвечая на предложение о написании проповеди. Он подумывал о том, чтобы на всякий случай сделать черновики для Терцо. Вдруг священник похвалит его за несколько вариантов, мол, так ответственно подошёл к работе. Уже на улице Карди вдохнул полной грудью. — Что он тебе рассказал? — спросил Терцо, пристально глядя на кардинала. — Ты же знаешь, что я не имею права рассказывать, что было на проповеди… Мы не должны вызывать подозрений, как и подрывать доверие. — Кардинал, ты меня удивляешь, — голос Терцо звучал тихо, но какие-то нотки в нем наводили на мысли об угрозе. — Мы на миссии особого рода, и тут не до соблюдения конфиденциальности. Любая информация может стать стратегическим преимуществом над врагом. — Он жёстко акцентировал последнее слово. — Подозрений это не вызовет, потому что все, что ты скажешь, останется, между нами. Думай лучше о моем доверии, а не о душевном комфорте какого-то… — он замялся, бросая взгляды на ходящих неподалеку людей, — святоши. Копиа сузил глаза, а после проговорил: — Что нам, черт возьми, могут сделать христиане? Они выглядят безобидно, разве что скрывают в том подвале за углом пыточную камеру. — Вспомни, что они сделали с Гепатией. — Папа, сам день назад легкомысленно отзывавшийся о христианах, кажется, теперь был настроен куда более серьезно. Кардинал хмыкнул, а после все-таки сказал: — У него сомнения насчёт правильности собственной веры, он хотел бы счастья для всех, но все-таки мне не даёт покоя тот факт, что он хочет искоренить все зло на земле — это меня немного настораживает. Шатен стряхнул с чужой сутаны пыль, слегка потерев ее между пальцами. Терцо скосил взгляд на его руку, но промолчал на этот счёт. — Он боится, что его вера в Бога может оказаться ложью. Но не вздумай писать проповедь про сомнение, это слишком редкий случай, когда можно так тонко подгадать тему, а ты уже один раз слегка оплошал. — Искоренить все зло? Значит, под маской умеренного парня скрывается юношеский максимализм? Ни за что бы не подумал. — Терцо провел тыльной стороной ладони по лбу и затем сделал глоток из своей бутылки. Было действительно жарко, градусов тридцать. — Его сомнения в вере — это очень интересно. Но ты правильно говоришь, не стоит торопить события. Сейчас нам важнее слиться с толпой. На этих словах они зашли в церковь. 6. Вечером того же дня Терцо сидел в своей комнате, склонившись над листком. Он строчил что-то на бумаге, сминал, выбрасывал и пытался сочинить снова. На полу уже лежало немалое количество скомканных бумажек, на которых угадывались вкрапления матерных слов и непристойные зарисовки на полях. Он даже успел придумать за это время несколько весьма неплохих шуток, но все они были богохульного содержания. Наконец он вздохнул и поднялся из-за стола. Прихватил за горлышко бутылку вина, в другую руку — два пластиковых стаканчика, и вышел за дверь. Вспомнив об осторожности, он расстегнул несколько пуговиц гавайки и спрятал бутылку за пазухой. Не то чтобы это выглядело бы очень убедительно, если бы он пресекся с кем-то в коридоре — но все же не настолько палевно. Пройдя несколько дверей, он постучался в комнату кардинала. Копиа сидел за книгой, которую раздобыл ещё вчера. Он делал сноски на бумаге, пытаясь подобрать слова, соединяя их воедино, но ему не хватало чего-то, связности в тексте — все выглядело жутко рвано. Стук в дверь немного взбудоражил его. По ту сторону стоял Терцо. Хмыкнув, Копиа проговорил: — Non pensavo che saresti venuto, ma sono felice di vederti, — он пропустил мужчину внутрь и закрыл за ним дверь. — И что же тебя привело в мою комнату в столь поздний час? Не думаю, что желание выпить в компании. Копиа подтянул второй стул к столу и отодвинул свои бумажки и книгу, чтобы было куда поставить бутылку. — Almeno qualcuno qui è felice di vedermi, — улыбнулся Терцо. Он извлек из-за пазухи бутылку и поставил ее на стол кардинала. — Чувствую себя, как когда-то в студенческом кампусе. — Он снова застегнул рубашку на все пуговицы. — А почему, собственно, и нет? Разве нужен повод, чтобы провести вечер двум коллегам за стаканчиком Кьянти? Выпивать в одиночестве — верный путь к алкоголизму. Копиа широко улыбнулся, занимая стул, а после протянул несколько листков бумаги Терцо. — Я набросал тут по мелочи. Возможно, за выпивкой нам обоим придет идея, как превратить это в шедевр. Шатен задумался, когда вообще Папа успевает доставать алкоголь. Или он таскает его в чемодане? В таком случае, его чемодан — это тоннель в другую вселенную, или просто в карманное измерение с небольшим баром. — В таком случае, отметим первый день. Надеюсь второй окажется не менее успешным, — Терцо разлил вино по стаканам, и они с кардиналом чокнулись. После пары глотков он начал просматривать листы. — Очень мило с твоей стороны, потому что у меня явно перегорела моя творческая извилина. Часа два пытался написать эту хрень. — Он сделал глоток из своего стакана, который предательски сминался в руке. — Я, похоже, физически не способен выдумать ничего н о р м а л ь н о г о. Лезет в голову одна ересь и пошлятина. Почему так сложно сымитировать простой посредственный тест? Копиа пил свое вино и продолжал улыбаться, а после и вовсе откинулся на спинку стула, елозя ручкой по бумаге туда-сюда. — Ты не представляешь, как я пытался трепаться о Боге, не переходя в недвусмысленную пошлость. Мои исповеди обычно, даже не доходя до середины, приводили к интиму. Все из-за вкрадчивых речей. А тут мало того, что нужно было говорить, как заядлый христианин, так ещё и стараться держать себя в руках, чтобы активно не жестикулировать. Шатен отпил ещё немного, а после потянулся к книге: что-то про божественный замысел в каждом человеке. — Так удивительно, что они верят в это. В то, что Бог слышит и видит все и накажет их за неповиновение. Что вынуждает их чувствовать стыд за свою сексуальность, за свои влечения. Кардинал слегка взболтнул напиток, а после вдохнул его аромат, все ещё смакуя его на языке. — Твоя проблема не в том, что ты ничего не можешь выдумать ничего н о р м а л ь н о г о, а в том, что ты слишком много об этом думаешь. Говоря о страсти, что дарует нам Владыка, можно сказать, что Бог даровал нам страсть к любопытству, что нам не нужно стеснятся интересоваться чем-либо, ведь Господь однажды сказал людям исследовать Эдем. Кардинал расстегнул пару пуговиц и отложил свой белый воротничок. В нем уже давно не было никакой надобности. — Не знаю, — Терцо скептически нахмурился. — Думаю, просто слишком поздно пытаться вписаться в мир, хм, нормальных людей. Кажется, мы отторгаем друг друга. Вот скажи, — он повернулся к Копиа. — Ты никогда не чувствовал, что Церковь ограничивает твою свободу? Я имею в виду, даже не физически. Просто, когда ты столько времени посвящаешь себя столь узконаправленной вещи, как сатанизм, ты волей-неволей становишься изгоем. Мыслишь иначе. Руководствуешься другими принципами. В своей среде ты имеешь влияние и авторитет, но когда оказываешься, условно говоря, на улице, среди обычных людей… Вынужден говорить с ними на их языке… Понимаешь, что твое окружение готовило тебя к кровавым ритуалам, созерцанию адских сцен, но только не к этому. Кардинал глубоко вздохнул. — Церковь для меня всегда была тюрьмой, не давая мне возможности просто быть нормальным ребенком. Я видел, как росли другие дети, со мной же было иначе. Мне с пяти лет прививали те вещи, которые были явно лишними в то время. Мне приходилось много учиться, и я стоял на пороге выбора: сбежать от этой участи или идти дальше. Но чем больше проходило времени, тем больше я осознавал, что я почти не смогу жить среди вот этих людей, я слишком привык к той жизни, что у меня есть. Но даже внутри стен Министерства я чувствую себя крысой, которая проникла внутрь, отчаянно ища свою стаю, свой дом. Копиа перестал елозить ручкой по бумаге и вздохнул. Он почти всегда чувствовал себя одиноко. Несмотря на то, что его вечер было кому скрасить, днём было с кем поговорить, душевно он ощущал пустоту. — А ты? Хотел когда-нибудь однажды сбежать от всего этого, пока ещё было не поздно? Когда ещё была возможность стать нормальным по меркам этого печального мира? — Копиа мягко взглянул на Терцо, ставя стакан на стол. Папа глубоко задумался. Кажется, этот вопрос озадачил его больше, чем он сам хотел. — Честно говоря… — наконец неуверенно озвучил он, — то, что мы делаем, по сути, и есть бегство. Конечно, рано судить по первым дням, но пока ощущается не слишком комфортно. Да и потом, предположим, мне удалось бы устроиться, сымитировать нормальное человеческое существо. Но что дальше? Унизительные попытки вписаться, подстроиться под других? Понимаешь, нас ведь всю жизнь готовили к тому, что мы станем Папами. Это не просто роль, которую мы играем несколько лет, Папа — это… — он закатил глаза к потолку, — судьба. Вот я сижу перед тобой в этой гавайке, — он потеребил краешек одежды, — но даже сейчас я чувствую, что этот парень все ещё внутри. Этот придурковатый злодей, — он нахмурил брови, выставил перед собой руки, словно изображая вампира из старых фильмов с Беллой Лугоши — типичная поза Папы Эмеритуса. — Я будто сросся с ним. Карди, ты знаешь, что такое фрик? Копиа вновь наполнил бокалы, пригубив сразу же из своего. Он то и дело поглядывал на Терцо, избегая прямого зрительного контакта. — По сути, мы с тобой фрики для этого общества, особенно для этого места. Шатен краем глаза заметил мельтешение в углу комнаты и осторожно встал, медленно продвигаясь в сторону объекта, что привлек его внимание. Он опустился на колени и протянул руку с чем-то на ладони. В сторону от него под небольшой шкаф шмыгнула крыса, явно с лакомством в зубах. Шатен посидел ещё мгновение перед тем, как встать. Вернувшись на свое место, он отвёл взгляд в сторону, немного задумавшись. Терцо наблюдал за этим действом, улыбаясь одним уголком рта. Он продолжил: — По сути, фрик — это человек, чудачество которого настолько чуждо общественным нормам, что окружающие смотрят на него косо. Расценивают как угрозу своему образу жизни. И он не может иначе. — Мы ведь, по сути, тоже считаем этих людей чудаками и расцениваем как угрозу, исходя из твоих слов после встречи, — заметил Копиа. Терцо обмахнулся одним из листов бумаги — хоть дневной зной уже отступил, в комнате все ещё ощущалась духота. — Честно говоря, искать друзей среди крыс — это звучит чертовски грустно. Не думай, я не осуждаю. Но тебе стоит попытаться найти друзей среди людей. Копиа взял стакан в обе руки, проводя пальцем по его краю, обводя, а после взглянул в чужие глаза, почти отрешённо: — Я и не против, но по моему опыту, мало кто хочет общаться с нелюдимым, тихим кардиналом, что молча делает работу сверх нормы и выполняет все, что скажут, — шатен сделал пару глотков, а после продолжил: — Люди всегда будут пытаться избавиться от тебя, сплавить куда-нибудь, врать, ограничивать тебя и твое время. А крысы — они любят тебя просто потому, что ты есть, даёшь им кров, еду и ласку. Они считают тебя большим родителем. Крысы куда умнее большинства людей, Терцо. Вот сколько у тебя по-настоящему хороших друзей? Копиа смягчился в лице, снова блуждая взглядом по комнате, пока не взял листы и не заполнил немного пробелов в тексте, все ещё слушая собеседника. Терцо тем временем качнул бутылку вина, содержимого в которой оставалось на самом дне — всё-таки она была початой еще до начала их разговора. Его щеки покрыл легкий румянец. — По-настоящему хороших? Кому я мог бы довериться и быть уверенным, что они не ударят ножом в спину, если ветер подует в другую сторону? Да кто знает? Вот возьми хотя бы моего брата. Мы через многое прошли вместе, были практически не разлей вода. И все равно, я никогда не знаю, что у него на уме. А взять тех же гулей? Сегодня они вроде бы на твой стороне, а завтра выясняется, что ты им что-то недодал, где-то недохвалил… В чем-то был несправедлив… — Терцо, казалось, вспоминал какой-то конкретный эпизод из жизни. — Нет, Карди, полностью довериться нельзя никому. Так что я вполне понимаю твою тягу к бессловесным тварям. Человеческий мир слишком сложен, не так ли? — он подмигнул собеседнику. Выпив остатки из своего стакана, кардинал уже чувствовал лёгкое опьянение, эйфорию, что помогала забыться. Его по-настоящему удивлял тот факт, что Терцо, по сути, имел много знакомых, но не настоящих друзей. Может, ему стоило завести кошек? — Думаю сложен не мир, а обыватели. Суетятся, как муравьи. Но у меня тяга не только к малышам в стенах. Но и к хорошим собеседникам. Например, ты. Каким бы напыщенным ты не выглядел со стороны, когда узнаешь тебя получше, хочется следовать за тобой. — Взгляд кардинала на миг стал суровым. — Я хочу верить в то, что ты мой друг, Терцо, а не пытаешься меня использовать, как все остальные. — Он достал ещё листов бумаги из-под книги. — Ну что ж, начнем писать тебе проповедь? Мы ведь хотим показать профессионализм, не так ли, Папа? — Вот как тобой не пользоваться, когда ты сам словно умоляешь об этом? Я тебя еще не попросил, а ты уже пишешь за меня проповедь. Ты хоть сам-то понимаешь, насколько удобным оказываешься для людей? — Терцо собрал в стопку уже исписанные Копиа листы. — Я пока попробую сам что-нибудь изобразить. Если будет совсем туго, я точно знаю, к кому обратиться за помощью. Улыбаясь, он коротко кивнул, затем допил остатки своего вина. — Между прочим, легко говорить о дружбе, сидя вот так в командировке и попивая вино. Но ты же понимаешь, что когда мы вернемся домой, я снова стану Папой, а ты кардиналом. И когда тебе нужно будет поцеловать мой перстень, ты с готовностью преклонишь колени. Друзья так друг с другом не поступают. Кардинал немного прикрыл глаза, задумавшись. И то верно, по возвращению домой он снова станет словно послушный зверёк, что выполняет приказы. Ничего не изменилось. — Мне нужно что-то делать, я нуждаюсь в чужом одобрении и чужих приказах, но при всем этом, я могу вполне отказаться от этого. — Кадык дернулся вверх от того, как громко Копиа сглотнул. Он поднялся со стула и отошёл к окну. — В некоторых вещах я знаю тебя лучше, чем ты думаешь. Я знал, что ты придешь ко мне, не только чтобы скрасить вечер, но и чтобы попросить помочь тебе с проповедью. Ведь я проходил все эти «личиночные стадии» и знаю, что к чему. В любом случае, я планирую сделать ещё пару черновиков, на тот случай, если ты снова окажешься в тупике. Хорошего вечера, Папа, я рад быть полезным. Копиа, был немного огорчен тем, что все-таки его расценивали как инструмент. Как бы то ни было, он ощущал несправедливость системы: он столько всего делал для Церкви, чтобы в итоге торчать на одном месте? Да, он лучший работник месяца, у него почетное второе место, но он был достоин стать чем-то большим. Его работа была недооценена. И что он получает взамен? Новую груду работы, очередного Папу, что с удовольствием пользуется наивным и добрым кардиналом, который изо дня в день ведёт себя как придурок, чтобы не представлять угрозы. Все это душило сознание. Единственное, за что он был благодарен — это за то, что нынешний Папа вполне приятен по характеру, хотя и кажется мутным с его странными просьбами. — Надо же, какой упрямый, — пробормотал Терцо себе под нос. — А громко сказал: — Пиши, если тебя это развлечет. Он окинул взглядом книги, которые Копиа успел раздобыть неизвестно где. Видимо, они сами стекались к нему, как к магниту, подобно его крысам. Прихватив с собой бутылку и грязные стаканы (не стоит, чтобы их нашли у кардинала в комнате, даже в помойке), он открыл дверь, чтобы покинуть комнату. На пороге обернулся. — Кстати, я не зря говорил, что ты прекрасно принимаешь исповеди. Это правда. Спасибо за компанию. С этими словами он вышел. — Grazie per essere venuto, mio caro amico, — все что успел проговорить вслед кардинал, потирая виски. Он снова вернулся к шкафу и заглянул под него в поисках грызуна. Тот на удивление сидел там и вновь пошел в сторону Копиа, завидев вкусняшки. Возможно, было хорошей идеей раздобыть немного семян и орехов. Крыс взобрался на чужие плечи, и шатен вернулся к работе, просидев за ней до поздней ночи.