[РИ] Миссионеры

1. День спустя, ближе к вечеру, Терцо подкараулил Аврелия при входе в его кабинет. — Добрый вечер, отец, — слегка вальяжно начал он, модулируя голосом почти на октаву вниз. — Найдется для меня пара минут? Аврелий взглянул на Папу своим фирменным равнодушно-заинтересованным взглядом сверху вниз. — Допустим. Проходите, отец Эннио. Вы, наверное, хотели обсудить детали работы? — Да, несомненно, их. — Терцо прошел в кабинет, находя и занимая ближайший стул. Он обвел взглядом помещение: кажется, в нем с тех пор ничего не поменялось, только какие-то папки в шкафах переместились с места на место. Когда Аврелий занял свое место за рабочим столом, он закинул ногу на ногу и положил руку на колено. — Кажется, люди заинтересовались моими проповедями, — начал он. — Так что я подумал: не захотите ли вы дать мне часы в исповедальне? Аврелий оглядел Терцо, вальяжно расположившегося на стуле. — Часы в исповедальне? — в его глазах отразилось лёгкое удивление. — Что ж, похвальное рвение. Труд действительно облагораживает человека, — отец сложил сомкнутые в замок пальцы на прохладной деревянной поверхности, будто обдумывая целесообразность этой просьбы, а затем откинулся на спинку своего кресла. — Да, несомненно, ваши проповеди имеют успех, но мне показалось, что ваш коллега и сам прекрасно справляется с исповедями. — Ну, он же в любом случае не один этим занимается, — Терцо задумчиво блуждал взглядом по стенам кабинета. — Уверен, не будет проблемой слегка потасовать рабочие часы. Кто-то из братьев наверняка хотел бы проводить больше времени за амвоном. Нет, я не отказываюсь от проповедей, — спохватился он, фокусируя взгляд на Аврелии. — В конце концов, я могу просто работать больше. Мне вообще не в напряг. — Он слегка развел руками, стараясь быть убедительным. — Поток прихожан ведь немного усилился в последнее время, да? Значит, и желающих исповедаться будет больше. — Резонно, — кивнул мужчина на его рассуждения. Он слегка сощурил глаза, будто пытаясь разглядеть что-то в выражении лица собеседника. — Кстати, о ваших проповедях. Последняя была довольно… гм… смелой, я бы сказал. — Пастор выглядел слегка отрешённо, на его лице не отражалось практически ничего, кроме, возможно, лёгкой усталости. Ему сейчас не очень хотелось разбираться с нагло вторгшимся в его кабинет священником, но и просто прогнать его он, конечно, не мог. — Я бы хотел, чтобы вы все же продолжили согласовывать тексты со мной, — мужчина слегка потёр глаза. — Безусловно, вы вольны выбирать любую тему для просвещения прихожан, но я бы хотел всё же знать, о чем проповедуют в стенах моей обители, отец Эннио. — В последнее время вы не просили, вот я и не заморачивался, — Терцо холодно пожал плечами. — Смело — не смело, а людям нравится. Не забывайте, я в первую очередь миссионер. Работаю на передовой, так сказать. Думаю, вам нужны такие смелые люди, чтобы двигаться вперед. Ваша церковь ведь считает себя прогрессивной, хм? А суть прогресса в новаторстве. Вот и не вставляйте палки в колеса тем, кто старается сдвинуть эту неповоротливую машину с места, — во взгляде Папы мелькнуло раздражение. — Ну что вы, Эннио, — Аврелий улыбнулся одними уголками губ, оставляя глаза совершенно бесстрастными. — Не подумайте, что я пытаюсь помешать вам. Напротив, я крайне признателен вам за увеличение прихода. Мужчина оперся руками о подлокотники и поднялся со своего места, тем самым призывая Терцо сделать то же самое. Ему хотелось поскорее решить вопрос и заняться более важными делами, так что вежливо выпроводить священника было бы кстати. — Поймите меня правильно. Как настоятель, я обязан контролировать всё, иначе никак не получится двигать эту, как вы выразились, машину в нужном направлении. Это прежде всего моя ответственность. — Пастор положил руку на плечо Терцо, тем самым стараясь разрядить обстановку и показать свой дружелюбный настрой. Сейчас его коллега выглядел достаточно взвинченным, что не укрылось от взгляда священника. Терцо автоматически встал, когда собеседник поднялся с места. Он скосил глаза на руку на своем плече, будто ему хотелось ее сбросить, но он удерживался. То, что Аврелий сильно превосходил его в росте, доставляло ему заметный дискомфорт. — Что вам не понравилось в моей проповеди? — более спокойным, даже слегка примиряющим тоном поинтересовался он. Чувствуя напряжение, Аврелий все же убрал руку с чужого плеча, оглядывая Терцо сверху вниз. — Я не смог дослушать ее до конца, к сожалению. Не могу сказать, что она однозначно мне не понравилась, скорее… хм… Мне показалось, что ваши рассуждения о том, что наш Господь будто выставляет нам счёт за, казалось бы, безусловную любовь, могут внести смуту в души прихожан. — Из груди пастора вырвался тяжкий вздох. — Или, возможно, я понял вас неправильно? Терцо опустился обратно в кресло и, не глядя на Аврелия, простер руку в сторону письменного стола. — Сядьте. — Он вздохнул и устало потер глаза, собирая пальцы на переносице. — Давайте поговорим. Нахмурившись, Аврелий все же вернулся за свой рабочий стол и сел в ожидании того, что ему скажет Терцо. В его голову уже подкрадывались некоторые сомнения по поводу этих двоих, но резкое увеличение количества прихожан пока что останавливало его от того, чтобы начать задавать много вопросов. Однако, выбрав позицию наблюдателя, пастор стал подмечать некоторые вещи, казавшиеся ему довольно настораживающими. — Я вас слушаю, отец Эннио. — Мужчина снова сцепил руки в замок привычным движением, будто принимая более устойчивую и закрытую позицию, готовясь анализировать слова собеседника. Папа повернулся к нему, глядя прямо в глаза. — Да, Господь любит нас не безвозмездно. Он любит хороших детей, а плохих наказывает. Он отвергает их, помещая в темное место, называемое адом, навеки забывая о них. Святой Петр стоит у райских врат с ключами, следя, чтобы не дай бог никто лишний туда не прошел. Но для вас это, конечно, не новость, — он наклонился к столу, наваливаясь локтями на край столешницы, вцепившись взглядом в лицо мужчины напротив. — Мы все грешники, святой отец. И мы должны простить себя. Потому что если не мы, то кто? Думаете, когда священник в исповедальне говорит мне «Бог простил тебя», я этому верю? Думаете, это правда работает? Почему я не чувствую, что Бог прощает меня?! Аврелий сжал губы в тонкую полоску, еле заметно вздрогнув от напористой речи Мартинелли. Почему-то его сердце пропустило удар и уж слишком ускорило свой темп. Мужчина задышал чуть глубже, стараясь унять это странное чувство. — Что же вы тогда делаете здесь? — самообладанию пастора можно было только позавидовать. — Кто же, по-вашему, способен любить безвозмездно? Где найти ту самую любовь, о которой говорил ещё апостол Павел? — Аврелий в свою очередь принял вызов Терцо, не отрывая своих острых глаз от него. — Напомнить вам? Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине; все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит. Кто, как не Бог, способен на подобное чистое чувство? Уж точно не мы. Папа выпрямился на стуле, чуть приподнимая подбородок. — Вы хорошо умеете читать наизусть, отец, — казалось, после секундной слабости он вернул над собой контроль, и зрачки сверкали из-под век ледяным холодом. — Что я здесь делаю? То же, что и всегда. Я здесь ради этих людей. Да, я вношу в их умы смуту. Знаете, зачем? Я хочу, чтобы они начали думать головой, а не той частью спинного мозга, которая у них отвечает за стояние на коленях. Бог не хочет, чтобы мы были идиотами. Он дал нам это, — он постучал по своему виску. — Ответьте мне на простой вопрос, — он снова склонился к Аврелию. — Когда Адам и Ева в райском саду вкусили от плода древа познания, совершив грехопадение, это было их собственное решение, или их направлял Господь? Этот разговор приобретал оттенки явной борьбы. Причем, это было крайне странно, учитывая то, что оба, казалось, служили одному благому делу. Но после столь горячих речей Аврелий стал в этом сомневаться. И хоть в христианстве было множество самых разных конфессий, без конца спорящих друг с другом даже по самым незначительным вопросам, с подобным он сталкивался впервые. — Пути Господни неисповедимы, — отчеканил пастор, так же подавшись вперёд. — Кто из нас сможет познать весь его замысел простым человеческим умом? Адам и Ева совершили ошибку, за которую приходится расплачиваться всему людскому роду, но я считаю, что правильный путь всегда тернист и сложен. Мы должны пройти через все эти тернии, чтобы достичь совершенства. А наша задача — помогать людям в этом, а не мучить их терзаниями. Я вполне могу понять ваше желание воспитать не глупое стадо овец, а осознанных людей, однако… — Аврелий вновь тяжко вздохнул и потер переносицу большим и указательным пальцами. Этот разговор стал утомлять его своим накалом, поэтому стоило поставить сорвавшегося с цепи Эннио на место и вернуться к своим делам. — В нашем деле стоит быть весьма и весьма осторожными, — глаза мужчины предупреждающе сверкнули. — Вы не ответили на мой вопрос, — Терцо был непреклонен. Он, казалось, полностью проигнорировал предупреждающие сигналы Аврелия и слова об осторожности. — Давайте начистоту. Пути Господни и правда неисповедимы, но наше богословие слишком часто прикрывает этой фразой страх перед вопросом, на который оно не знает, как ответить. Я спросил вас не о том, был ли поступок Евы и Адама правильным или ошибочным и что за этим последовало, я спросил вас, был ли это в принципе п о с т у п о к. Было ли это проявлением их свободной воли или частью божественного замысла. Вас пугает этот вопрос, святой отец? — он чуть наклонил голову на бок, испытующе глядя на Аврелия. — Свободная воля человека и есть божественный замысел, — Аврелий еле удержался от того, чтобы слишком шумно сглотнуть. В горле ни с того, ни с сего пересохло. Давление со стороны Эннио возрастало, что начало не на шутку напрягать мужчину. И хоть в богословских спорах он был достаточно подкован, здесь он чувствовал некое вторжение в собственную крепость, выстроенную годами воцерковления. — Меня не пугают ваши вопросы, отец Эннио, — поправив свой воротник, добавил он. — Я сталкивался с достаточным количеством богохульников, намеренно пытающихся надломить мою веру. — Уж не меня ли вы собираетесь причислить к богохульникам? — Терцо все сильнее налегал локтями на стол, а его взгляд становился все более цепким и интенсивным, пока он сверлил им глаза Аврелия. — Я просто человек, который задает вопросы. А вы продолжаете увиливать, искать философские компромиссы. Этому ведь и учат нас в семинарии, да? Уходить от прямых ответов. Наводить тень на плетень. Как вы можете считать себя священником, если до сих пор не ответили себе на базовый вопрос существования? — Он перевел дыхание. — Хоть раз в жизни решитесь дать прямой ответ, не увиливая. Бог дал человеку свободную волю и наложил запрет. Человек нарушил этот запрет — совершил грех. Было это решение человека или Бога? Да или нет? Решайте. — Что вы, я не считаю вас богохульником. У вас довольно пытливый ум, раз вы задаетесь подобными вопросами, и это похвально, ведь вы должны понимать то, о чем говорите, чтобы нести эти знания другим людям, — Аврелий будто тянул для себя время, чтобы собраться с мыслями. — Если вы хотите прямой ответ от меня, то я вам его дам. Не как отец Аврелий, а как я сам. Он принял более расслабленную позу, до этого напряженные худощавые плечи расправились. В этот момент он осознал, что если напряжение между ними лопнет, как натянутая на грифе гитары струна, то последствия могут быть неприятными. Поэтому лучшим решением было ослабить натяжение. — Я не могу знать этого наверняка и честно признаюсь вам об этом, как на исповеди. Однако этот философский компромисс вполне отражает мои мысли. Бог дал нам свободу, а человек выбрал грех. Выбрал нарушить запрет, и что им двигало в тот момент, одному Богу и известно. Прошлое имеет свойство сильно искажаться через призму несовершенного человеческого сознания, поэтому лишь оказавшись в райском саду в момент грехопадения, можно приблизиться к истинному его смыслу. — Вот как? — Терцо откинулся на спинку кресла, его взгляд стал чуть расслабленней, но глубокое дыхание все еще выдавало его волнение. — Грехопадение ближе, чем вы думаете. Вы сможете осознать тебя, только ступив за грань. Грехопадение — это не то, что произошло много лет назад. Это то, что происходит в каждом из нас на определенном этапе нашей жизни. Каждая мало-мальски хорошая история начинается с падения. Подумайте об этом. — Он оперся на подлокотники и встал. — Я знаю, вы находитесь в поиске. Но вы будете ходить кругами, пока не дадите этому произойти. Если понадоблюсь, вы знаете, где меня найти. — С этими словами он чуть заметно наклонил корпус и затем, развернувшись, направился к двери. Аврелий, поддавшись странному порыву, встал и пошел за ним. Провожая Терцо до двери, он думал о словах, сказанных им. В груди странно щемило, но внешне мужчина был спокоен, будто этого горячего спора между ними не было. Пастор взялся за ручку двери, открывая ее перед Мартинелли. — Хорошего вечера, отец Эннио. Мы обязательно ещё побеседуем с вами. 2. Копиа поправил свою сутану, проверил прическу и постучал в дверь комнаты Терцо. Чистая формальность, которую все равно приходилось соблюдать из уважения к личному пространству Папы. Только вот то, что он частенько вторгался в него, было отнюдь не уважительным. Толкнув дверь и протиснувшись в проем, кардинал поставил бутылку вина на придверную тумбу. — Та-дааа! — немного застенчиво провозгласил он, заломив руки за спину слегка потирая подушечками пальцев середину ладони. — Я тут принес нам немного Кьянти, ну, знаешь, расслабиться. — Карди неловко покачался на носках своей обуви. — Как твой разговор с Аврелием? Есть продвижение в том, чтобы переманить его на нашу сторону? Папа сидел за небольшим столом, оперев голову на руку и запустив пальцы в волосы. Перед ним стояла пластиковая бутылка с чем-то, выглядевшим, как вода. Когда кардинал вошёл, он повернул к нему голову, не отнимая руки от виска. — О, вино, — произнес он бесцветным голосом. — Ставь сюда. Стакан есть? У меня закончились. — Он медленно выпрямился и отхлебнул из своей бутылки, громко булькнув содержащейся в ней жидкостью. — Не знаю, Карди. Мне кажется, я провалил всю миссию. Думаю, не сегодня — завтра меня уволят. Ты тоже можешь начинать складывать вещички. — Он провел рукой по волосам, отводя взгляд куда-то к окну. Копиа нашел стул и поставил два стаканчика на стол, а после посмотрел на Папу весьма обеспокоенно. — Что? Не говори мне, что этот священник узнал, что мы сатанисты. Кардинал тяжело сглотнул. Признаться честно, он чуть не подавился, пока слушал. Он сел рядом на стул, чтобы быть максимально близко, и рефлекторно опустил ладонь на чужое плечо в успокаивающем жесте. Он не хотел уходить. Не сейчас, не тогда, когда, возможно, они почти у цели их миссии. — Да брось, ты всегда хорошо держишься. Твоя напористость, конечно, — это то, чего не отнять, но я думаю, рано ещё о чем-то таком думать. Не раскисай заранее, Терцо. — Наверняка, узнал, — меланхолично отозвался Терцо. — Понимаешь, когда я его вижу, на меня что-то находит… Не знаю, такая злость. Меня начинает просто нести. Сам не знаю, почему. Я словно бьюсь о каменную стену. Он чуть скосился на ладонь на своем плече — на том же, где совсем недавно лежала тяжелая рука Аврелия, и накрыл ее своей. Рука Копиа ощущалась совсем иначе: легкой и мягкой. Слегка погладив его плечо, Карди убрал руку, чтобы открыть бутылку и налить им немного выпивки. — Вроде, он спокойный парень… — продолжил Терцо. — Но мне все кажется, он сейчас набросится, начнет меня в чем-то обвинять… Мне не наливай. У меня свое, — он отодвинул предложенный стакан. — Вот, добыл святую воду. Ставлю на себе эксперименты. Интересно, что будет с сатанистом, который напился святой воды? Кардинал удивлённо приподнял брови, но постарался никак не комментировать то, что глава сатанинской церкви сейчас пил святую воду. По сути, шатен не был уверен в том, что она действительно святая. — Я просто надеюсь, что ЭТО ты взял не здесь. — Здесь, где же еще, — Терцо встряхнул бутылкой в руке. — Ну, во всяком случае, я пока что не начал пузыриться и таять, как Генгема, — он усмехнулся. — Ничего, что указывало бы на ожог слизистой. Их магия не работает, — произнес он почти с разочарованием. Копиа потёр переносицу и выпил залпом половину своего стакана, почти не поморщившись. Облизав губы, он продолжил говорить: — Даже если он догадался, я не вижу, чтобы он спешил что-то по этому поводу предпринимать. Я думаю, ты лишь посеял в нем больше сомнений. Ты же сам сказал, что мы не можем бросить все вот так. — Кардинал взял его ладонь в свои и поцеловал костяшки пальцев, шумно выдыхая. — Ты ведь Чертов Папа Эмеритус Третий, и ты готов просто взять и бросить все только потому, что тебя нервирует один священник? Ты сам говорил, что наша сила в том, что ОН с нами, и он все ещё здесь. В конце концов, я давал присягу служить тебе во что бы это ни стало. Папа перевел взгляд на Копиа и слегка помял его пальцы. — Конечно, я не собираюсь ничего бросать. Вообще-то, у меня была мысль, как проникнуть на эти их тайные сборища, или что они там устраивают. Я хотел выпросить себе часы для исповедей и провернуть кое-что, чтобы втереться к ним в доверие. Но теперь уже не знаю… — он высвободил кисть и провел ей по лицу, напряженно вдыхая через ладонь. — Думаю, Аврелий мне не доверяет. То, что я ему наговорил, не будет выглядеть убедительно в купе с тем, что я запланировал. Копиа немного занервничал, а после сложил свои руки домиком и тихо пискнул. — Место для исповеди будет свободно, я говорил некоторым священникам, что нам нужно больше людей для этой работы. Думаю, насчёт своего плана можешь не переживать, Папа. — Копиа отмахнулся ладонью и отпил немного вина из стакана. — Я думаю, ты получишь это место, как бы то ни было. Что это за церковь, если она не может предоставить всем детям прощение их Бога, да? — Ой, вот давай только не будем про прощение! — с ядом в голосе вскинулся Папа. — Заливай эти сказки своим прихожанам. Кардинал поднялся со своего места, чтобы немного походить по комнате. Он волновался и прекрасно понимал, что, вероятно, их настоятель в любой момент мог вполне избавится от них двоих, если догадался о том, кто они. Нужно было что-то делать, в голове была каша, и не из-за выпитого вина. — Знаешь Папа, давай не будем думать об этом сейчас. Тебе нужно расслабиться, все что угодно, чтобы ты почувствовал себя лучше. Терцо отставил полупустую бутылку рядом с собой на стол. — Я в порядке. Видишь? — он развел руками, словно демонстрируя, что и правда чувствует себя хорошо. — Даже если я получу эту работу, загвоздка в другом. — Он облокотился на спинку стула. — Помнишь, ты говорил, что служители подходили к тебе с просьбой рассказать о грехах прихожан, о которых они говорят на исповеди? Этой ситуацией можно воспользоваться. Я мог бы, например, изобразить горячее рвение преследовать людей за их грехи и сдать какого-нибудь особенно отчаянного грешника с просьбой наказать его. Если я правильно понимаю всю эту ситуацию, то это, возможно, открыло бы мне путь в их кружок, и я бы мог оказаться на одной из таких, хм, акций. Увидеть все своими глазами. — Он почесал подбородок, говоря куда-то в потолок. — Но теперь я понимаю, что это не слишком-то хорошо сочетается с той репутацией, которую я приобрёл у Аврелия. Если я вдруг превращусь в религиозного фанатика, он просто не поверит. Поэтому, — он перевел взгляд на кардинала, — это сделаешь ты. Тихоня со страстью к маленьким грызунам. Копиа прижал свои ладони к груди, сжимая их в кулаки, пока потихоньку опускал их вниз. — Хорошо, Папа, что мне нужно сделать, чтобы… чтобы выполнить твою часть плана?.. — пробормотал он. По сути, он даже в родной Церкви проявлял внимание к поиску нарушителей. Это не было сложно, потому что все, кто ему попадался, ни о чем не подозревали. — Просто стать религиозным фанатиком, каким я себя изначально зарекомендовал перед Аврелием? Тихая крыса, что с большим удовольствием сделает грязную работу. Да, Папа? Шатен смотрел в чужие глаза, ища хоть какие-либо указания. Все-таки он волновался, ведь, по сути, то, что собирался сделать уверенный в себе мужчина, теперь лежало на нем, вечно сомневающемся кардинале. От этих размышлений у него слегка скрутило желудок. — Думаю, первую часть плана ты уже понял. — Папа сделал очередной глоток святой воды. — В следующий раз, когда тебя спросят об исповедях, расскажи что-нибудь провокационное. Учти, что скорее всего у человека, которого ты сдашь, будут проблемы. Это цена, которую надо заплатить. Потом покажи, что ты не так прост, как кажешься, и что сам с удовольствием провел бы экзекуцию эдаких вот христиан. Закинь удочку и жди. Если сработает, ты окажешься на одном из их собраний. Я знаю, что для тебя это тяжело, — Папа положил руку ему на плечо, — но постарайся ради меня, ладно? Кардинал слушал внимательно, пытаясь выработать для себя план действий. В его голове щелкнули шестеренки, и он улыбнулся. — Да, Папа, я сделаю все что угодно для тебя, ты же знаешь. Проговорив это, шатен плеснул ещё немного вина себе в стакан и сел обратно за стол, чтобы снять напряжение в теле, возникшее от этого разговора. — Терцо, тебя часто не прощали за какой-то проступок? Прости, что спрашиваю, просто, ну знаешь, ты остро отреагировал на те слова. — Голос кардинала, звучал ласково, почти спокойно. — Это связано с детством, или я ошибаюсь? — Ну… — Терцо на несколько секунд замер, и его взгляд остановился, словно устремившись куда-то на много миль вперед. — Я не помню, чтобы хоть когда-нибудь… — проговорил он, тяжело сглотнув. Потом моргнул и перевел взгляд на кардинала. — Извини, я забыл, о чем ты спрашивал? Копиа обеспокоено наклонился к нему. — Знаешь, ты всегда можешь рассказать мне обо всем, что тебя волнует. Мы ведь братья, я всегда буду на твоей стороне. Кардинал хотел вытянуть из него хоть что-то еще, но, увидев этот взгляд, словно смотрящий сквозь стену и огибающий весь земной шар, чтобы снова задержаться в мозгу, шатен почувствовал себя не очень хорошо, отставляя вино прочь. — Наверное, ты бы хотел побыть один? В конце концов, вечер, отдых, да? Не хочу тебе мешать. — Карди поднялся с места и поправил свою одежду. Вино он решил оставить здесь: может, Папа все-таки решится расслабиться. — Эй, Карди, — Терцо снова завороженно глядел вдаль. — Тебе вообще, как, легко изображать христианина? — Не совсем. Мне сложно, я часто путаю слова и боюсь, если я ничего с этим не сделаю, я рискую быть разоблаченным. — Шатен выдохнул и опустил голову ниже, теребя сутану. — Все эти штуки, они меня напрягают. Я порой не могу слушать этот шепот в голове, их идиотские молитвы, их чертово желание отказаться от порочности. Во имя чего? — Вот и мне не слишком легко даётся. Хрень всякая в голову лезет… дурные воспоминания… — Терцо встрепенулся и проморгался. — Наверное, то, что мы такие плохие христиане, означает только то, что мы слишком хорошие сатанисты. — Он переменил позу, слегка переставив ноги, и улыбнулся. — То есть, в принципе, все в порядке. Кардинал прикусил губу и расстегнул манжет, чтобы обнажить почти заживший порез. — Он все ещё горячий, Папа, словно его сделали только вчера. Я почему-то горжусь им, горжусь тем, что мы сделали, тем, чему ты научил меня… Лицо Папы мгновенно стало серьезным. — Это не очень хорошо, что горячий. Воспалилось? Может, тебе нужна медицинская помощь? Копиа почти невесомо провел кончиками пальцев по рубцам, этой плотной корочке из запекшейся крови. — Он не воспалился, нет. Просто знаешь, это ощущение, которые я испытывал тогда, не передать словами. То, как ты был одновременно расслаблен и сосредоточен… — Шатен прикусил губу и надавил на рану, одновременно сжимая запястье в кулак, чтобы проступили венки. — В общем, спасибо за беспокойство, Папа. Ты слишком заботишься, я порой даже не знаю, что и думать, ну… эээа… откуда такое счастье свалилось мне на голову? — кардинал выдохнул с лёгким смешком и опустил рукав. Веки Терцо чуть опустились над зрачками, и тревожное выражение сменилось сочувствующим. — Карди… — голос стал мягким, почти нежным. — Мы же говорили об этом. Ты сделал свой выбор. Ты мог тогда выбрать… другое. — Я выбрал то, что выбрал, Папа, и я рад тому выбору. В конечном итоге, неудобно было бы догонять того парнишу без штанов, si? Терцо усмехнулся шутке, явно предоставив эту сцену во всех подробностях, и почему-то приложил кулак ко рту, слегка кашлянув. Кардинал подошёл к нему ближе, глядя спокойно, почти не моргая. — Ну, и я не мог выбрать второе. Я не хочу, чтобы то, что между нами есть, вот так просто исчезло. Я бы не смог себя простить за то, что нарушил эту грань. — Копиа пожал плечами, на его щеках появился предательский румянец. — Честно говоря, я тоже рад, — сказал Папа. — В конце концов, трахнуть я могу кого угодно, а брат у меня только один… Черт, похоже, она настоящая, — он закашлялся на этот раз сильнее, прижимая руку ко рту. — Вот дерьмо… Глаза Копиа буквально вспыхнули от беспокойства — Терцо, что… что случилось, где болит, у тебя кровь? Терцо замер на мгновенье, потом встал и быстрым шагом, согнувшись почти пополам, направился в уборную. Копиа услышал шум, а затем звуки, которые сложно было назвать аппетитными. Пока Терцо опустошал свой желудок, у бедного кардинала от беспокойства задёргался глаз. Это продолжалось несколько минут, потом настала тишина, нарушаемая лишь тихим шорохом. Ещё чуть позже Терцо подал хриплый голос: — Вылей эту херню в раковину… Она работает… — и через несколько секунд: — Никому не рассказывай, что я блевал святой водой… Копиа смотрел в одну точку почти все время до тех пор, пока Папа его не окликнул. Взяв воду, он ушел и вернулся уже с пустыми руками. Некоторое время спустя Терцо появился в дверях, облокотившись на дверной косяк. Он выглядел изможденным, пряди мокрых волос сбились на лицо. — Херня работает… — он тяжело выдохнул. — А я все еще сатанинский Папа. — Я не хочу даже вспоминать о том, что только что произошло, — заговорил Копиа, не глядя на него. — Ты меня напугал, черт возьми. Тебе нужен отдых. Я пойду поищу бутылки с обычной водой, чтобы поставить тебе на тумбочку, как обычно. — Кардинал шагнул к двери. — И пожалуйста, можно, когда я вернусь, ты будешь в своей постели, а не в обмороке или ещё что похуже, ладно? — Говорю же, я… — начал Терцо, но Копиа уже выскользнул из комнаты, — …в порядке… Он дошел до стула и тяжело опустился на него. Бессильные руки повисли вдоль тела, как плети. Он тупо уставился на дверь, пытаясь осознать то, что только что произошло. Кому и что он пытался доказать? Копиа вернулся меньше, чем через пять минут с парой бутылок воды и пачкой печенья. Он действительно старался быть максимально полезным. Это делало его немного счастливее, да и лишило бы необходимости объясняться перед Император, почему Папа был в плохом самочувствии. — Вот вода и небольшой перекус. И ты все еще не в постели. Мне расстелить ее? — Копиа поставил воду и печенье на тумбочку, то и дело поглядывая на часы. — Мне не хочется оставлять тебя одного, но и навязываться не хочу, потому что в итоге я просто подниму тебя и перенесу на кровать самостоятельно. — Карди хотелось уже чуть ли не умолять Терцо о том, чтобы он хотя бы улыбнулся или просто не выглядел таким разбитым. — Да перестань, ничего страшного. Это все равно, что перепить на вечеринке, — отмахнулся от него Терцо. — Это всего лишь святая вода, не кислота. Увидев, что кардинал всерьез вознамерился нести его через комнату на руках, он встал с места и начал сам двигаться в сторону кровати, подняв указательный палец, словно прося дать ему пару секунд. — Видишь? — он в который раз развел руками. — Позволь мне сохранить хотя бы остатки достоинства после всего, что ты видел. — Он сел на краешек кровати, откидывая покрывало. — Ты можешь идти, я тут сам справлюсь. Снова посмотрев на часы, а после на Терцо, Копиа немного успокоился. — Прости, это привычка. Ну, я поверю тебе. А сейчас, думаю, мне пора похоронить Джерри, — кардинал тихо хмыкнул и двинулся в сторону двери. — Выспись хорошенько, Папа. В любом случае ты знаешь где моя комната, si? Он поклонился и ждал, когда его окончательно отпустят. Они и не думал о том, чтобы подставить под сомнение достоинство понтифика, словно он всегда будет на высоте, несмотря ни на что. «Твое начальство должно нуждаться в тебе, а ты должен нуждаться в его похвале», — пронеслось в мыслях кардинала, который уже был готов выскочить за дверь, словно пуля. Ночь обещала быть длинной, интересной и по-своему мрачной. — Requiescat in pace, Джерри, — пробормотал Терцо, закидывая ноги на кровать. Видимо, речь шла о какой-то крысе. Он потянулся к стоявшей на тумбе бутылке с водой и начал пить медленными, маленькими глотками. — Эй, Карди, — он окликнул уже стоявшего в дверях Копиа и качнул бутылкой в руке, словно чокаясь через пространство комнаты. — Спасибо. — Да не за что, Папа. Кардинал улыбнулся и, наконец, закрыл за собой дверь, шумно выдохнув. 3. Ему отчаянно нужно было пойти к морю. Он хотел сделать себе небольшой оберег, как учила его мать. Что-то, что поможет сохранить концентрацию. В этой поездке он позволял себе много лишнего, и даже сейчас, в комнате Терцо, происходило что-то, что шатен обычно игнорировал. — Ты просто услужливая крыса, ни больше, ни меньше, — шептал себе под нос Копиа, пока шел осторожными шажками в сторону выхода. Почему он так нервничал? Может, потому что он совсем недавно придушил священника? Копиа пытался оправдать себя тем, что это было в состоянии аффекта. Этот человек убил крысенка, забив его ножкой от стула. Откуда у христиан такая жестокость? Даже сатанисты старались избавится от этих животных более гуманно, даже им было жаль вредителей. Его сердце снова и снова разрывалось от того, как было больно видеть это маленькое тельце. Избавился от тела он так же, как и от того парниши ранее. Мусородробилка была максимально полезным аппаратом. Были и свои плюсы в этой смерти: отец Джерри был одним из тех, кто работал внизу, в подвалах, а значит, Копиа мог получить себе это теплое местечко, если постарается, постарается ради Папы. В его руке был небольшой сверток с крысой, заботливо упакованный в коробочку с травами. Было также немного других вещей, которые требовалось использовать этой ясной ночью. Придя на нужное место, шатен расслабленно выдохнул, стараясь не ронять слез, пока закапывал под деревом крысу. — Riposa in pace, bambino… Поднявшись с колен и отряхнув свою рясу, Карди поторопился в сторону берега. Ему говорили, что вода помнит все, и что некоторые магические обряды происходят в воде. Раздевшись догола (а именно это было необходимо, по настоянию матери), с аметистом в руках, обвязанным нитью, Копиа читал молитвы на латинском. Спустя мгновение он стал погружаться в воду. В его руках был ещё один свёрток покрупнее, который он собирался использовать чуть позже. Луна светила ярко, озаряя воду, делая ее почти прозрачной. В отражении можно было заметить самые яркие звёзды, словно он сейчас погружался в звёздное небо. — О мой Лорд, прошу, помоги мне сохранить мой разум таковым, каков он есть, защитить себя от влияния всякого. Направь мои руки, мой разум к тому, в чем я так отчаянно нуждаюсь. Подари мне силу выдержать эти испытания, сломить души потерянных паршивых овец. Сделай меня их пастухом, дабы выполнить миссию, которую возложил на меня твой приближенный последователь. Пускай они будут есть мою плоть, пить из меня, чтобы увидеть свет. Ибо я всегда помню о друге-смерти. Прими в качестве оплаты жертвенное сердце, омытое кровью твоего верного помощника… Копиа прижал острый кончик аметиста к недавней ране и порвал ее края, чтобы кровь хлынула вновь, прямо на поспешно раскрытый свёрток с сердцем, которое он также извлек из бывшего священника. Это было мерзко, но действительно работало, по крайней мере, его матери такие вещи помогали. Прижав сердце к груди, Копиа развернулся лицом к берегу, чтобы луна осветила его спину, и перед тем, как погрузится в воду, твердо произнес. — Nema. Откинувшись назад, он позволил себе пойти на дно с открытыми глазами. Он слегка наглотался воды, но это было частью всего происходящего. Вода быстро приобрела красно-черный оттенок, и Карди, наконец, прикрыл веки, как только почувствовал, как по его телу проходятся когти, как нечто забирает дары, оставляя после себя приятное ощущение тепла и принятия. Умиротворение, которого так жаждал Копиа всю эту неделю. Все закончилось так же быстро, как и началось. Тело мужчины прибило к берегу. Кашляя и стараясь вспомнить, как дышать, он выполз на песок, не с первого раза хватая свою сутану. Все выглядело так, будто бы он ничего здесь и не делал: просто псих, который решил искупаться ночью. Одеваясь, Копиа повесил на свою шею кристалл и направился с остальными вещами в церковь. Блаженство от того, какой мягкой ему казалась сейчас постель, было неописуемо. Он до сих пор ощущал движение волн на своей коже. Никаких других эмоций, кроме удовлетворения и спокойствия. Ничего лишнего, что терзало бы его душу. Он готов был делать свою работу так же, как в первый день прибытия сюда. Исправно, четко и как было положено. «Ты ведь хороший мальчик, Карди. Ты сделаешь все, чтобы Папа похвалил тебя, ты сделаешь все, чтобы он был доволен, ты сделаешь все, чтобы он доверял тебе. Мх?» — снова и снова проговаривал про себя кардинал, сжимая мягкую подушку между пальцев, проваливаясь в сон.