[РИ] Миссионеры

1. Копиа все же уснул. Голова, кажется, прошла, но холод стен и пола постоянно напоминал ему о том, где он находится. Сон был беспокойным. Ему снился кошмар о том, как стены с молниеносной скоростью сжимаются и норовят его раздавить. Все вокруг такое огромное, острое и пугающее. Сердце колотится в груди, норовя вот-вот выпрыгнуть. Но он слышит отзвуки голосов, которые сливаются в один, знакомый ему. Голос, который убеждает его, что страданиям придет конец. Что его Карди Си обязательно расправиться с любой угрозой для него. Он проснулся от громкого скрипа двери. На его глазах в комнату вошло несколько человек, которых возглавлял Лоуренс. За ним следовал Аврелий. Больше всего его напугало то, что их скорее всего вновь куда-то поведут. Что задумал психически неуравновешенный священник, Карди мог только догадываться, но два гамадрила уже примостились за его спиной и снимали одни оковы, чтобы заменить их на другие и плотно связать кисти за спиной. Предприняв попытку сопротивления, Копиа тут же отхватил сильную пощечину и удар в спину, и, пыхтя, упал вперёд. Почему Духовенство не обучало старших членов церкви боевым приемам? Это ведь так полезно для самозащиты. Терцо, пробужденный звуком открывшейся двери, тут же поднялся на ноги. Не то что бы его состояние можно было назвать полноценным сном. Он не ощущал, сколько времени прошло, холод бетона передавался ему сквозь одежду, отнимая все больше тепла. Пределом мечтаний было оказаться сейчас не у этой плоской стены, а в углу, чтобы можно было приклонить голову не на каменный пол или собственное плечо, а на соседнюю стену. — Эй! Отошли от него! Не трогай! — прикрикнул он на вошедших церковных братьев, когда один из них врезал Копиа по щеке. Он кинул взгляд на двоих служителей, и на его лице отразилось удивление, когда он узнал Аврелия. За ним помощники вносили жаровню с раскаленными углями и какими-то инструментами. — Аврелий, ты главный! Вели им прекратить! — крикнул он священнику, дернувшись в цепях. Аврелий лишь отошёл, чтобы не мешать помощникам подготавливать инструменты. Его грудь тяжко поднималась и опускалась, то ли от спертого воздуха подземелья, то ли от странного чувства, нарастающего с каждой минутой. Услышав реплику Эннио, он на мгновение посмотрел в его сторону, а затем резко отвернулся, словно от пощёчины. Происходящее давило на него, но священник упорно убеждал себя в том, что это все необходимо, а в голове звучал голос наставника, убаюкивающий его совесть. Копиа перетащили и поставили на колени у ног Лоуренса, задрав голову назад. Кардинал жалобно смотрел, явно догадываясь к чему всё идёт. На нем расстегнули рубашку и приспустили ее достаточно, чтобы освободить место для клейма. — Как твоя рука, дорогуша? Не хочешь протянуть мне ее ещё раз? — Копиа все же ухмыльнулся, глядя на Лоуренса, а затем растянул губы в широкой улыбке. Священник раздраженно зашипел и резким движением выхватил из рук своего прислужника железный прут с раскаленным клеймом в форме креста на конце и угрожающе навис над связанным кардиналом. — Хочешь вести себя, как дикое животное? Тогда я буду усмирять тебя до тех пор, пока ты не потеряешь всяческую волю к сопротивлению. Держите его крепче. Служители обхватили Копиа с двух сторон, поднимая с колен. Священник хищно улыбнулся и, нацелившись на раскрытую грудь, с блаженной улыбкой приложил металл к коже, мгновенно шипящей и плавящейся от соприкосновения. В воздухе повис тошнотворный запах горящей плоти. Копиа взвизгнул и тяжело замычал, прикусывая губу до крови. Было опасно злить этого засранца, но весело: этот псих сразу млел, когда достигал апогея любви к унижению. — Cazzo, ты больной ублюдок, это не по-христиански! — Копиа рванулся на месте. Терцо отступил к стене, буквально стреляя молниями из глаз, пока тело его брата уродовали христианским крестом. Он яростно задергал наручник на своей руке, пытаясь высвободить запястье. Возможно, ему бы это и удалось, вместе с куском кожи, но тут Копиа навернулся на пол, так что один из его охранников тоже пошатнулся, угодив локтем прямо в раскаленные угли. Кардинал метнулся к Терцо, на лету приземляясь головой в его колено. Папа вцепился в его плечи, не желая отдавать назад, но их уже растаскивали, хватая Терцо за руки и заламывая их за спину. — Stronzi, lascialo andare! — пытаясь вырваться из захвата, он невольно упал на колени. Второй охранник потянул кардинала за рубашку и ударил носом об пол, кажется сломав его. Копиа даже заскулил от безысходности, не зная, куда себя деть, потому что Терцо могло ожидать то же самое, что и его. Когда его снова направили на Лоуренса, он мотнул головой, отворачиваясь, словно даже после этой попытки он не перестанет сопротивляться. Священник покачал головой, наблюдая за этим балаганом. Впервые он видел настолько наглых и упрямых жертв. С одной стороны это забавляло, ведь играть с игрушкой, которая долго не ломается, интересно, а с другой раздражало — прочность объекта действовала на нервы. Он подошёл к Терцо, удерживаемому служителями, и, наклонившись к нему, расстегнул его рубашку. Пока он делал это, Папа не переставал глядеть на него со смесью гнева и презрения, стиснув челюсти от злобы. — А ты, я смотрю, крепкий орешек, — Лоуренс насмешливо посмотрел в его глаза. — Твой друг так мучился, а ты будто и бровью не повел. Хотя ему явно больнее каленого железа будет наблюдать за твоими страданиями. Вот пусть и насладится зрелищем. Копиа все ещё изрядно дергался, но все было тщетно. Боль на месте ожога ныла и мешала думать о чем-то ещё. Когда его повернули смотреть на то, как Лоуренс собирался заклеймить Терцо, кардинал напрягся всем телом и закричал почти истерично: — Пожалуйста! Не трогай его! Я все скажу! Нет! Терцо бросил на него взгляд и отрицательно покачал головой, словно призывая молчать. В следующую секунду Лоуренс прижал клеймо к его груди, оставляя след из выжженной плоти в виде креста, и Папа запрокинул голову, скаля сжатые зубы. Копиа резко отвернулся и полностью обмяк в чужой хватке. Один из помощников повернул его за волосы, чтобы его взгляд был снова направлен на Терцо. С Папой не совершили той же ошибки, что с кардиналом, и держали его крепче. На его лбу вздулись вены, на шее проступили жилы, но он сдавленно зарычал лишь тогда, когда металл, прожигая кожу, дошел до мяса. Слезы текли по щекам кардинала от того, что он не мог ничего сделать. Злость, отчаяние и боль переполняли его, угрожая впоследствии буйным выплеском. «Ты должен привести себя в порядок, кардинал, — думал он. — От твоих тщетных попыток нет толка, нужно найти другую стратегию, нужно держаться ради Терцо. Ты не нюня, ты чертов кардинал сатанинской церкви». Когда все закончилось, Папа на секунду уронил голову, подавшись вперед, затем поднял ее и яростно плюнул в сторону лица Лоуренса. Пущенный снизу вверх, плевок не долетел до цели, приземлившись на воротник рясы священника. Тот рефлекторно отвернулся, а затем медленно скользнул острым взглядом по пленнику. Слова Фиоре врезались ему в сознание, и он понял, что ключ найден, осталось лишь им воспользоваться. — Можешь сколько угодно вытворять подобное, можешь сопротивляться, как твой дружок, — пастор крепко сжал в костлявых пальцах лицо Терцо. — Чем сильнее вы будете брыкаться, тем хуже будут наказания. Я научу вас смирению. Он грубо отпустил его, почти что оттолкнул, и отвернулся от него, а после, будто передумав, резко отвесил ему хлесткий удар в челюсть. Аврелий вздрогнул от этого удара. Он наблюдал за разворачивающейся сценой молча, чувствуя накатывающую тошноту. Внутри уже бушевал ураган, но внешне он выглядел, как истукан, безмолвно смотрящий на эти страдания. Каждый вскрик отдавался неприятным эхом внутри, и он не выдержал и быстрым шагом подошёл к Лоуренсу, удерживая его за плечо. — Отец, хватит. С них достаточно. Нет смысла доводить их до полусмерти, в таком состоянии они ничего не смогут сказать. Терцо, на секунду замерший от удара, все же поднял голову, мельком скользнув взглядом по ожогу на своей груди. Конец креста пересек элемент пентаграммы, нарушил магический контур. Он снова взглянул на Лоуренса: зрачки глубоко зашли под веки, так что виднелись только их края, взгляд был отуманен ненавистью. — Ты даже не представляешь, что ты натворил, — процедил он сквозь зубы. Проигнорировав его слова, Лоуренс жестом приказал прислужникам отцепить его, чтобы увести. Пока они возились с его кандалами, пастор бросил на Аврелия тяжёлый взгляд. — Пойдешь со мной. Будем раскалывать этот орешек, — он сказал это нарочито громко, чтобы это услышал Фиоре, и вышел из общей камеры. Пока что он не планировал больше пыток, ведь в словах священника был смысл. Но создать видимость того, что Терцо не поздоровится, стоило. Слабое место кардинала было обнаружено, и дело оставалось за малым. 2. Когда Терцо завели в новую камеру — уже третью на его счету — он в первую очередь бросил взгляд по сторонам. Тут было на что посмотреть. Стены были увешаны пыточными инструментами: назначение некоторых из них было очевидным, о смысле других он даже не догадывался. С потолка свисало несколько цепей, на стенах закреплены кандалы. В полу отверстие для стока. Наверное, многие ломались уже просто при входе сюда. Лоуренс отошел куда-то в угол и встал, заложив руки за спину. Терцо снова привязали к стулу по рукам и ногам. Проведя больше суток почти без сна, еды и воды, он чувствовал, что последние события буквально выбили из него все силы. Он все же попытался придать лицу снисходительно-высокомерное выражение, глядя на подошедшего Аврелия, и ему это даже почти удалось, поскольку его веки все больше тяжелели. Священник оглядел сидящего перед ним пленника. Зрелище было печальное, хотя он знал не понаслышке, как выглядят те, кто уже на пороге смерти на алтаре Лоуренса, и здесь все пока было не так плохо. Он отошёл и на минуту выглянул за дверь, а после вернулся с обычной бутылкой воды в пол-литра. Под пристальным взглядом наставника он присел на корточки для удобства и заглянул в измученное лицо Терцо. — Выпьешь воды? — он начал откручивать крышку. Папа дернул кадыком: в горле и правда пересохло. Кажется, последние водные запасы ушли на плевок в лицо Лоуренсу. Он некоторое время колебался, с тоской глядя на бутылку, думая, что это может быть еще один из способов дрессировки. Потом все-таки кивнул и с жадностью припал к горлышку. Вода заполнила спазмированное горло, и он чуть не закашлялся, делая неровные глотки. Аврелий придерживал бутылку до тех пор, пока мужчина не утолил жажду полностью. — Эннио, — он тяжко вздохнул, все ещё сидя на корточках перед ним. — Не стану ходить вокруг да около. У вас есть только один шанс смягчить свою участь — рассказать правду. В голове священник прикидывал возможные варианты обойтись без дальнейшего кровопролития. Его наставник не остановится до тех пор, пока не сломает их, пока не превратит их тела в кровавое месиво. Возможно, действительно была возможность хотя бы даровать им безболезненную смерть. Терцо смотрел на него сверху вниз: так странно было видеть этого высокого, внушительного человека с этого ракурса. С такой позиции он обычно глядел на своих подопечных, когда они целовали его перстень на торжественных приемах в родной церкви. Он чуть приподнял подбородок, вкладывая во взгляд как можно больше холода. — Проверь, я видел людей и похуже вас, — чуть хрипловато ответил он. — Вы зря тратите свое время. — Но сейчас ты здесь и находишься на волоске от смерти, — Аврелий поднялся, возвышаясь над ним. — У меня нет желания причинять тебе боль, поэтому даю тебе возможность обойтись без подобных пыток, — он кивнул на безобразного вида крест, выжженный на коже. От одного взгляда на это по телу волнами шли мурашки — до того это было неприятное зрелище. Священник понимал, что ему нужно постараться найти хоть что-то, хоть какую-то зацепку, и от этого нервничал, несмотря на внешнее спокойствие. Суровый взгляд Лоуренса бурил его спину, но вмешиваться он явно не собирался. — Кстати, сложно было, наверное, все это время так притворяться? — он сложил руки на груди. — Я поражен. Терцо качнул головой и пробормотал: — Видимо, не очень хорошо старался. Этот пустой разговор утомлял его. Если задумкой Аврелия было замучить его бесполезным трепом, то у него хорошо получалось. Он обернулся на Лоуренса, который неподвижно стоял в углу, наблюдая. Возможно, он собирался подключиться позже, как только разговор с Аврелием достаточно вымотает пленника. Нельзя было расслабляться. — Вы изначально совершили большую ошибку, когда решили обосноваться именно здесь, — продолжил Аврелий. — Интересно, кому же принадлежала эта великолепная идея? Хотя, подозреваю, что вы не догадывались о том, что здесь ведется подпольная деятельность. А если все же знали, то могу лишь позавидовать такой самонадеянности. Голос Аврелия был расслаблен, но за ним крылись нотки провокации. Когда перед тобой стоит цель найти слабости соперника, стоило начать использовать имеющиеся переменные в этом уравнении. Терцо был довольно высокомерен, поэтому имело смысл попытаться вызвать в нем раздражение, чтобы он совершил ошибку в конце концов. Имея в своих руках управление целым храмовым комплексом, мужчина хорошо научился управлять своими сотрудниками. — Какой интересный допрос. Ты так много мне рассказываешь. — Терцо наконец нашел в себе силы улыбнуться. Ухмылка в сочетании с хмурым взглядом из-под бровей вышла кривой и жесткой. Этот человек явно его осуждал. Он был врагом, не вызывал доверия. — Можешь продолжать. Я люблю, когда меня обсуждают. Если Аврелий пытался его достать через указание на его проколы, его ждало разочарование — после общения с Сестрой Император Терцо привык не обращать внимания на такие нападки. — Гордыня, — Аврелий чуть приподнял уголки губ в усмешке. — Видимо, это главный твой грех, Эннио. Как жаль, что ты настолько уверен в себе, что невольно погубил и себя, и своего друга. Мое предложение пока в силе, и мы можем поговорить без этих игр. В таком случае, я приложу все усилия, чтобы вам больше не причиняли вред. — Я думал, мой круг — это похоть. — Терцо с досадой отвернулся в сторону. Он выговаривал слова медленно и старательно, поскольку они давались ему с некоторым усилием. — Я понимаю, что вы хотите сказать: с меня — сведения, с вас — смерть, раз — и готово. Я бы предложил промотать этот момент. Проблема в том, что я слишком люблю жить. Не думаю, что что-то из этого сможет меня переубедить, — он обвел глазами стены помещения, увешанные инструментами. — Жить — хорошо. Умирать — плохо. — Мне было бы жаль тебя, не будь ты тем, кто отравляет другим людям жизнь, — Аврелий нахмурился. — Сохранить вам жизнь было бы возможно, не окажись вы теми, кто извращает умы хороших и чистых душой. Ты — зло, которому не место в мире божественного замысла. Мое предложение — это верх милосердия, которого вы заслуживаете. Взгляд Терцо потяжелел, следы улыбки резко сошли с его губ. — Уж не себя ли ты считаешь хорошим и чистым, святоша? — он сжал кулаки. — Ты так много знаешь о божественном замысле, м? Расскажи мне. Зачем он создал грех? Зачем он создал зло, а потом сделал вид, что не при чем? Так поступают все безответственные отцы, да? Почему ты решил, что можешь вот так осуждать людей, решать, кому жить, а кому умереть? — Я принимаю то, что грешен. Достичь идеала невозможно, ведь совершенным существом может быть только Бог, — Аврелий почувствовал то, как Терцо перешел в наступление, а значит, нужно было продолжать. — И он помогает мне идти правильным путем и направлять других, а что же ты? Так горд тем, что утопаешь в собственных грехах и топишь в них остальных, когда должен всю оставшуюся жизнь каяться в содеянном. — Что такое грех? — Терцо уставился на него с демонстративно тупым выражением. Кажется, он правда хотел получить что-то вроде словарного определения на свой вопрос. — Грех — это отрава для души, — без колебаний ответил Аврелий. — Поступки, совершая которые, мы теряем себя, теряем все то хорошее, что было в нас с самого рождения. Человек не рожден для зла. — Я нихрена не понял из того, что ты сказал, — устало выдохнул Терцо. Изреченное было для него полной бессмыслицей, да и он был сейчас не в самой хорошей форме для подобных диспутов. — У нас все немного по-другому. Греши и веселись. Убийство — тоже можно. Я слышал, что ваш Бог говорил что-то про убийство. Кажется, была какая-то заповедь. Не могу сейчас вспомнить. — Эннио, — не обратив внимание на саркастический выпад мужчины, Аврелий склонился над ним. — Почему тебя так волнует тема греха? Что сподвигает тебя раз за разом задавать подобные вопросы? Священник еще несколько секунд назад чувствовал напряжение, ведь Терцо что-то отличало от всех тех, кто встречался на его пути. Он был жестким, безжалостно режущим своим острым языком и мгновенно выбивающим почву из-под ног. Без сомнения, Мартинелли был опасным противником, но что-то в его речи сподвигло Аврелия остановиться и посмотреть на его нападки под другим углом. Постепенно вспоминая их разговор в его кабинете, он продолжил: — Ты пытаешься таким образом смутить меня и посеять сомнения, или же это то, что болит внутри тебя? Что заставляет тебя обороняться и нападать так яростно? — Меня? Терцо моргнул и замолчал. Почему Аврелий задал этот вопрос? Неужели он и правда так много говорил об этом, что это начало выглядеть, как некая фиксация? Он пошевелил губами, подыскивая какой-нибудь дерзкий ответ, но почему-то весь сарказм и колкости улетучились из головы. — Да, тебя. — Аврелий чуть склонил голову, желая поймать его взгляд. — Что это? Чувство вины? Может, ты подсознательно понимаешь, какое чудовище взрастил внутри себя? Что ты прячешь под искусно сделанной маской нахального наглеца? Священник распрямился и смерил камеру шагами, сталкиваясь со взглядом Лоуренса, пристально наблюдающего за их диалогом. — Ты пытаешься напасть на меня и обвинить. Что ж, возможно, не без причины. Но давай поговорим о тебе, Эннио, — мужчина вновь приблизился к сатанисту со внезапно безмятежным выражением лица, словно почувствовав себя как рыба в воде. Терцо не понимал, что происходит. Почему все так резко переменилось, и этот разговор стал настолько некомфортным? Он поерзал на стуле и отвел взгляд. Нет, нельзя впускать в себя эти вопросы, нельзя давать слабину. Он мысленно видел, как Лоуренс стоит сзади, со своими лезвиями и клещами за спиной. — Что вам вообще надо? Хотите знать, зачем я сюда пришел? Что, не понимаете очевидных вещей? Чтобы полакомиться вашими душами, конечно. Трахнуть ваших дочерей и поглумиться над вашей верой. Неужели непонятно? — он уже был готов скормить им любую ненужную и бредовую информацию, лишь бы они отстали со своими вопросами. — Может, и так, — его собеседник кивнул, делая вид, что принял эту попытку спрыгнуть с неудобной темы за чистую монету. — Безусловно, это того стоило, правда? Стоять уже надоело, поэтому священник подвинул к себе второй стул и сел на него, расслабленно откинувшись на спинку. Они сидели лицом к лицу, глаза Аврелия стали острыми, выискивающими любое изменение в поведении Терцо. — Но ты так и не ответил на мой вопрос. Что ты скрываешь, что за рана заставляет тебя каждый раз задаваться вопросом, почему ты не чувствуешь прощения Бога? Глядя на Эннио сейчас, пастор понял, что нашел нечто, причиняющее ему немалый дискомфорт. Все его поведение показывало, что он был крайне уверен в себе, однако их последний разговор дал ему на самом деле гораздо больше, чем просто мысли о том, что он не тот, за кого себя выдает. Сейчас все встало на свои места. Мартинелли так цеплялся за грехи, но, возможно, дело было как раз-таки в прощении? Видя, что деваться некуда, Терцо встретил его взгляд, подавив глубокий вздох. Грудь все еще жгло от христианского креста — унизительного клейма, которое навязали ему и которое останется с ним теперь на всю жизнь. Это было не первое его крещение и не первый раз, когда христианская церковь обвиняла его в том, кем он был. — Ты заделался моим психотерапевтом? — с враждебностью ответил он. — Вам нужно было знать, зачем я влез в вашу церковь? Вы получили ответ. Что-то еще? — Эннио, — Аврелий чуть подался вперед. — Я вижу в тебе нечто большее, чем просто злого сатаниста, пришедшего в католический храм ради банального осквернения, чтобы трахнуть дочерей и поглумиться над верой, как ты высказался, — Аврелий поморщился от неприятной формулировки. — Будь ты именно таким, я бы не стал тратить время на этот разговор. Я вижу в тебе человека, прежде всего. Человека, который зачем-то прячется за всей этой показухой. Терцо было все сложнее выдерживать его взгляд. И зачем только этот святоша полез к нему в душу? Он сделал глубокий вдох, поведя плечами, и закрыл глаза, чтобы снова открыть их несколько секунд спустя. Он знал игру в хорошего и плохого копа, видел, что эти двое пытаются сделать. И так хотелось растаять, поддаться, поверить, что его и правда разглядели, поняли, простили. Упасть в эти раскрытые объятия. Быть принятым наконец. Но это принятие было игрой. Он все еще чувствовал, как взгляд Лоуренса буравит его спину. — И что ты видишь? — спросил он, попытавшись расслабиться. В глазах стояли показные безразличие и скука, за которыми он пытался спрятать тоску. — Я вижу то, что ты силишься справиться со всем сам. Ты хочешь простить себя и принять, потому что, возможно, никто не делал это для тебя. Аврелий правда пытался понять что-то. Он уже забыл о наставнике, наблюдающим за ними, он вдруг почувствовал, что не хочет видеть в Терцо лишь безликого врага, лишь цель, которую нужно убрать любыми возможными способами. Папа сглотнул и скривился, словно от боли. — Везде, куда я прихожу, меня пытаются или переделать, или убить. Или и то, и другое. Я просто не подхожу под их гребаные стандарты. Христианская церковь никогда не видела во мне человека. Только выродка. Так что не надо рассказывать мне сказки. Бог не прощает. Бога давно нет. Иначе бы он спалил ваш гребаный балаган, как Содом и Гоморру! — его пальцы задрожали и с силой сжали подлокотники. — Я знаю таких, как ты. Ты все видишь, все понимаешь. Такому, хочется довериться. И все равно потом ты делаешь то, что тебе положено. Когда меня поведут на костер, ты будешь стоять и смотреть. Так что давай не будем даже начинать всю эту хрень! Аврелий вздрогнул, будто от удара. Слова внезапно встали комком в горле, он больше не знал, что сказать. Все, что говорил Терцо, будто иглами впивалось в его голову, внутренности снова скрутило непонятное чувство тревоги. Лицо священника стало каменным, он встал и, словно бесчувственная кукла, подошёл к наставнику. — Думаю, что с него достаточно. Лоуренс все это время стоял поодаль, наблюдая. Несомненно, его поразило то, как Аврелий смог найти лазейку к душе этого сатаниста. С ним Эннио так говорить не будет. Оставался не самый приятный вариант — это доверить этого человека своему подопечному. Иного пути нет, им нужно узнать, стоит ли им ждать ещё сюрпризов в виде новых сатанистов. Кивнув, он хлопнул в ладоши чтобы помощники развязали мужчину. Отведя Аврелия немного в сторону за плечо, священник сказал: — Неплохо. Кажется, тебе удалось проникнуть под кожу этому отродью. Мои методы с ним бесполезны, поэтому именно тебе придется работать с ним дальше. Мы должны выяснить все — вся эта ситуация не должна пустить наше дело под откос. — Я вас понял, — отчеканил Аврелий и поспешно вышел из камеры. Подземелье всё сильнее душило его, и все, чего он хотел — это оказаться на свежем воздухе. Когда он вышел, на улице уже наступали сумерки, дул прохладный ветерок. Набрав полную грудь, пастор тяжело выдохнул. Предчувствие его не обмануло. Спокойный сон остался в прошлом. В подземелье же церковные братья выводили Терцо из комнаты — им было велено отправить его в одиночную камеру. Уже в дверях итальянец остановился, упираясь ногами в пол, чтобы обернуться на Лоуренса. — Ты! — он оскалился, сверкнул белым глазом. — Думаешь, тебе забито место в раю? Ты попадешь в ад! И там тебя уже буду ждать я! И на этот раз ты будешь гореть, а я буду смотреть! После этого его вытолкали в спину наружу. 3. Путь между тремя камерами стал для Лоуренса уже привычным. Но еще никогда ему не приходилось курсировать между ними так часто. Священник верил, что рано или поздно раскусит этих двоих, узнает секрет их странных глаз. Нужно только грамотно использовать все рычаги, сплести искусную сеть. Он, словно паук, перемещался от узника к узнику, каждый раз оставляя за собой новую нить паутины. Рано или поздно одна из мушек поймается и забьется в сетях. Когда он вошел в большую камеру, где оставался кардинал, он презрительно сморщил нос от стоявшей там вони. Через это место прошло много людей, оставляя здесь свою кровь и другие следы пребывания. Бывшие при жизни зверьми, потакавшие своим греховным желаниям, здесь они обретали свою истинную форму. Окончательно превращались в животных. Помощник нес стул, но предназначался он на этот раз не кардиналу, а ему самому. Стул был установлен посередине комнаты, и Лоуренс опустился на него, выглядя чуть более усталым, чем раньше. Ему надоело стоять, да и от частого пребывания в подвальных помещениях разыгрался старый артрит. Копиа сидел, прислонившись к стене, отвернувшись от двери. Он даже не соизволил повернуться, когда открылась дверь. Он был до сих пор в не лучшем состоянии, подергиваясь и иногда качаясь, обняв свои колени. Ожег ужасно болел и ныл, мешая думать, но со временем душевная боль заглушила физическую. — Что вы сделали с Эннио? — прозвучал его хриплый от крика голос, полный сломленного отчаяния. Кардиналу хотелось чуть ли не кожу с себя стянуть, чтобы избавится от назойливого напоминания о клейме и от этого запаха, что, кажется, въелся ему под кожу, заставляя его мозги буквально плавиться, а ноздри гореть. Хотя горели они по другой причине — мало кому нравится ощущать, как ломается твой собственный нос под чертовым резким рывком вниз. Сейчас сам мужчина больше напоминал собственных крыс, дыша почти бессильно. Лоуренс подавил желание улыбнуться: одна из его паутинок завибрировала, сигнализируя о том, что мушка попалась в сеть. Думая о том, что это, возможно, последний их раунд, он вздохнул демонстративно устало. Затем взял из руки помощника бутылку воды и бросил под ноги кардиналу. — Попей. Вижу, ты совсем сорвал горло. Как бы не был Лоуренс консервативен в своем мышлении, он все же видел, что ему есть чему поучиться у своего собственного ученика и что иногда, в особо трудных случаях, хитрость может сработать лучше, чем насилие. Копиа взял бутылку и пил воду неторопливыми глотками, оставив немного, чтобы смыть кровь с лица и вытереться рубашкой. Он все же повернулся к Лоуренсу, глядя на него из тени почти безразлично. — Что с Эннио? Ему нужно было быть уверенным, что его брат в порядке, что он жив и с ним все более-менее хорошо. Кардинал не был сейчас способен на сильные перепалки или вообще на какое-либо агрессивное действие. Его кисти болели от того, как сильно он натягивал кандалы, растирая плоть в кровь. Было противно даже от самого себя. — Он жив. Что-то живое в нем определенно осталось… — Лоуренс нарочно растягивал слова, говоря, как очень уставший человек, которому все же надо закончить важное дело. Кардинал был сейчас тем, что в маркетинге называется «разогретым клиентом», хотя Лоуренс вряд ли знал этот термин. По состоянию Копиа он видел, что тот на грани отчаяния, надо только слегка подтолкнуть. — Наша проблема в том, что он не отвечает. Копиа мотнул головой, слегка оживившись, хотя ему не нравилось то, как было произнесено предложение. Терцо молчал и будет молчать столько, сколько сможет. — Ваша проблема в том, что мы не можем вам рассказать что-либо по той причине, что нам нечего рассказывать. У нас нет полезной информации, это пустая трата времени, — Копиа выдохнул тяжело, но продолжал прожигать Лоуренса глазами, словно пытался пробить в его голове чёртову дыру, пролезть в этот больной мозг и сделать тому лоботомию. Но даже это наверняка не исправило бы его. Ничего не изменит этот рассудок, полный грез и чрезмерной гордости за свое детище. Кардинал измученно улыбнулся из последних сил. — Все эти мерзкие крысы придут по ваши души, и на вас снизойдёт кара вашего Бога. Что именно тебе нужно от меня, мой милый мальчик? Мушка задергалась в сети и вырвалась. «До поры до времени», — подумал Лоуренс. Он невольно вздрогнул от выбранной кардиналом формулировки. Обычно за такое вальяжное обращение к нему он бы дал мерзавцу пощечину или приказал помощникам высечь его. Но за эти пару дней он, казалось, стал умнее и расчётливей. Да и кардинал на практике доказал, что к нему опасно приближаться на расстояние вытянутой руки. Сейчас он сидел достаточно далеко, чтобы Копиа, даже натянув цепи, не смог до него добраться. — Вам есть, что рассказать, — холодно заметил Лоуренс. — Теперь я вижу, что вы не насекомые, которые ползают по поверхности земли, загрязняя ее своими грехами. Вы что-то покрупнее. Почему у вас обоих такой странный цвет глаз? Отметка Дьявола, — он многозначительно поднял брови. Кардинал расхохотался, закашлялся, но не стал допивать остатки воды. Такой странный вопрос он не предвидел. — У нас он с рождения. Моя матушка рассказывала, что это божье благословение. А так это или нет, я не знаю. Она всегда говорила, что у меня есть особое предназначение, что я несу наказание для всех грязных и гнилых людей, вроде тебя. — Он звякнул цепями, поднимаясь, чтобы подойти ближе, пока не натянул их до боли в руках. — Ты не менее порочен, Лоуренс, и от тебя просто фонит грехопадением. Гордость, гнев, и со всем этим страх. Ты боишься потерять это все, оказаться связанным точно так же, чтобы кто-то издевался над тобой, маленький закомплексованный мальчишка с большими мечтами изничтожить грех, я слышал, что алтарных служек хорошенько используют в качестве дырки для пустого траха… Копиа сделал небольшую паузу, высматривая какое-либо изменение эмоций на чужом лице. Разномастные глаза недобро сверкнули в лёгком полумраке камеры. — Маленького подростка Лоуренса случаем не трахали в его розовую задницу? Лоуренс выпрямился на сидении. Его лицо стало каменным. Он не мог поверить, что эта мразь осмелилась сказать ему такое… Грязные слова вызвали внутреннюю дрожь ярости и стыда; чувство собственной внутренней нечистоты мгновенно наполнило душу миазмами. — Давай, болтай как можно дольше, — взгляд стал из холодного ледяным. — Так будет только хуже для твоего дружка. Копиа ещё более хмуро свёл брови и почти оскалился. — О… Значит, я верно предположил, что ты насквозь пропитан этим стыдом. Неужели с тобой обращались грубо, мой мальчик? — он облизал пересохшие губы и снова звякнул цепью по каменному полу. — Тебе стоит лишь снять эти браслеты и позволить мне позаботится о тебе так, как даже твоя мамочка не могла позаботиться, пригреть на своей груди и любить долго-долго! — Копиа резко обнял себя за плечи и блаженно покачался из стороны в сторону. Впрочем, он не упустил из виду слова про то, что Терцо мог пострадать и находится в более ужасном месте. Одинокая слеза все же просочилась, стекая вниз по его щеке. Лицо священника исказилось от омерзения. Он встал, не в силах больше находиться рядом с этим грязным, похотливым, безобразным животным. Он медленно сделал несколько шагов мимо кардинала. — Не хочешь. Ну что ж, давай потянем время. — Он взглянул на часы. — Видишь ли, есть такие пытки, которые могут продолжаться без участия других людей. Можно просто оставить человека в положении, которое вызывает у него ужасную боль, и уйти. Но если ты хочешь болтать, пока он переживает это, то болтай дальше. Только помни, что каждая твоя тирада — это бесконечная минута страданий для него. Мы вернёмся за ним и дадим ему отдохнуть, только если ты все расскажешь. — Ты сказал, что он в порядке, — кардинал перешел на угрожающий тон, напряжённо стоя, снова чувствуя дрожь в пальцах, которую ему было сложно унять. Нужно было попытаться проявить безразличие, но было очень трудно. — Вы не очень изобретательны в плане пыток. Мне нужны доказательства. Я, может, и чувствителен, но я не идиот, — сухо и строго проговорил он. Ему нужна была полная уверенность в чужих словах, нельзя было доверять вот так просто. — Думаю, твое неверие — это худшее, что с ним могло случиться. — Лоуренс осторожно подошел чуть ближе, пытаясь возвыситься над кардиналом. — Это называется дыба. Она применялась ещё во времена, когда Церковь боролась с еретиками-тамплиерами, как самая крайняя мера. Теперь только ты ответственен за то, что с ним происходит. Из-за тебя уже умерла крыса. Из-за твоего нежелания говорить вы оба получили вечное напоминание — клеймо. А теперь из-за твоего упрямства его муки продлятся ещё неопределенное время, — его голос стал более угрожающим. — Все это — из-за тебя. Копиа крепко обнял ладонями свои уши и голову. Слушать о том, что он виноват в погибели всего, что было ему дорого, было мучительно. Его мать всегда напоминала, где его место, говорила, что эти крысы умерли только по его вине, нужно было их отпустить, а не хранить у себя в комнате, что он виноват в том, что дети не хотят с ним играть, потому что он убийца, что он маленький грязный мальчишка, который развел слишком много крыс, и они все были отравлены, что он виноват в том, что не может стать лучше для своей мамочки. И сейчас Терцо или страдает, или просто лежит бездыханно на холодном полу, виня его в том, что он соврал и не сказал ему правду… — ЗАТКНИСЬ! ЗАТКНИСЬ! ЗАТКНИСЬ! — выкрикнул Копиа, начав качаться взад-вперед, не желая верить этим словам. Он не хотел слушать это, не хотел больше испытывать это отвратительное чувство. — ЭТО НЕ ПРАВДА! ТЫ ЛЖЕШЬ! ТЫ ГРЯЗНЫЙ МАЛЕНЬКИЙ ВРУНИШКА! Он резко повернулся к Лоуренсу с диким взглядом белой радужки, которая уже почти мерцала от злости, отчаяния, обиды и нарастающего бессилия. Все, что он пытался сделать, просто губили, медленно сводя его с ума. Лоуренс сделал жест охранникам, и они встали по сторонам от Копиа, чтобы в любой момент его схватить, если он снова бросится на священника. — Да, ты виноват! — с негодованием выпалил он, пытаясь нависать над Копиа. — Посмотри на себя! Мелкое грязное животное, потакающее собственным инстинктам! Разве от тебя может исходить что-то хорошее?! Ты просто портишь мир своим существованием! Ты и такие, как ты! Заставляешь людей страдать! Господь не хочет, чтобы такие, как ты, жили на земле! Кардинал тяжело дышал, по его щекам уже катились слезы — в который раз он уже плачет? Возможно, больше, чем следовало бы, Терцо говорил, что он хороший, Терцо верит ему, Терцо считает его членом семьи... — ПРЕКРАТИ! ОСТАВЬ МЕНЯ И ЭННИО В ПОКОЕ! Кардинал хотел закрыть глаза и, открыв их, очутиться в теплой постели, думая о том, что это всего лишь какой-то кошмар. Чужие слова, словно иглы, проникали под кожу, заставляя дойти до срыва. Ещё чуть-чуть — и он канет вниз, туда, откуда уже не сможет выбраться. Он не хотел терять себя, он не хотел быть таким, как раньше, не хотел, чтобы Терцо видел его таким. — Ты и твой поганец Эннио скоро сдохните! Как же вы двое мне надоели! — искренне выкрикнул Лоуренс. Его попытка скрыть свое презрение провалилась. Он, казалось, устал не меньше своих пленников, и его нервы тоже начали сдавать. Он отвернулся от Копиа, отошел, затем снова повернулся и зашипел, подаваясь в его сторону всем телом. — Твой Эннио болтается на цепях с выкрученными суставами, изнывая от боли, а ты, жалкое бесполезное существо, валяешься тут в грязи и скулишь, как щенок, потому что не способен ему помочь. Вот и все, что вам осталось! Вы надоели мне! Завтра я выколю вам эти мерзкие глаза и оставлю по одному, чтобы вы могли смотреть друг на друга. А потом вы умрете худшей смертью, которую я смогу придумать! Кардинал всхлипывал первые секунды. Слова, которое он слышал, проникали, словно лезвия под кожу, вынуждая безмолвно замереть. Потом он резко осел, замолчав. Сейчас он не слышал ни шёпота, ни криков Лоуренса, ничего. Его глаз пульсировал, а зрачок сузился до максимального предела. В ушах был слышен звон. Как там пел Первый? Ты услышишь похоронный звон? Кардинал снова поднялся на ноги, найдя в себе силы от накатившего адреналина, бурлящего в крови, и приблизился, насколько смог, к Лоуренсу, смотря на него совершенно безэмоционально, холоднее, чем лёд. Нет ничего хуже, чем когда ты становишься безразличным, мертвым внутри. Он мрачно отрезал, почти переходя на низкое рычание: — Где был твой бог, когда над тобой надругались? Ибо мой бог всегда со мной, и даже сейчас он не бросает меня. Кардинал говорил медленно, нарочито растягивая слова, с толикой власти и доминирования, пока не вернул себе вновь грозный и властный баритон, подкрепленный гнусавостью. — Я терпелив, Лоуренс, и это вопрос времени, когда я доберусь до тебя. Ты ответишь по полной за моего брата. Он гордо вскинул подбородок и отвернулся к стене, отказываясь что-либо говорить. Копиа умер здесь не физически, он умер духовно. Не было теперь смысла в чем-либо, осталось только время, долгое, мучительное время до того момента, когда его тонкие пальцы сомкнутся на шее Лоуренса и сожмут ее, ломая трахею. Он отомстит за Терцо, он будет сильным ради него, даже если это означает убивать все на своем пути, словно эпидемия. Лоуренс внешне остался непоколебим, но внутренне оторопел. Куда делся тот бьющийся в истерике, надрывающий голос жалкий нахал? Его словно переключило. Вместо этого перед ним стояла холодная, расчётливая машина, и казалось, было лишь вопросом времени, когда она выполнит данное обещание, на которое само себя запрограммировала. «Поскорее бы от них избавиться», — мелькнула испуганная мысль в голове. И потом пришла следующая, успокаивающая: «Завтра же». Лоуренс не умел тонко манипулировать и вертеть людьми вокруг пальца. Он умел только выжигать и уничтожать. Что бы он ни уничтожил сегодня в кардинале, он начинал догадываться: он создал монстра. Снова ничего не добился, снова пережал, не смог вовремя удержать свою жестокость — и в результате потерял всякую надежду пробить этого человека. Мысленно он смирился, что так и не узнает тайну этих глаз. Но вместо этого он хотя бы уничтожит их, заставит исчезнуть с лица земли. Видимо, это было все, что он мог предложить своему богу.