[РИ] Миссионеры

1. Терцо стоял перед зеркалом, всматриваясь в свое отражение. Он заметно похудел с момента своего отъезда из Отроготии. Руки стали тоньше, на боках чуть проступили ребра, углубились впадины над ключицами. Ему хотелось думать, что это от скудного питания в церкви. Он запустил руку в шевелюру и обнаружил новые седые волосы. Они проглядывали у корней там, где успели отрасти непрокрашенные участки. Пришло время краситься заново, а пока он будет укладывать волосы так, чтобы их не было видно. Пускай люди и дальше продолжают верить, что у человека в его возрасте может быть идеально черная шевелюра. Он вгляделся в свое лицо. Он никогда не считал его особенно красивым, а с возрастом морщины придали ему и вовсе своеобразное выражение. Угрюмое, иначе не скажешь. Крупный нос, глубокие складки между бровями, кустистыми и отказывавшимися лежать ровно. Впадины под скулами, которые в последнее время стали только резче. Верхняя губа заметно меньше нижней, что на выступлениях он пытался компенсировать с помощью грима, вырисовывая верхнюю губу контрастным черным. Грим Папы определенно делал его лучше. В сущности, чем он был, если убрать весь этот пафос, эту роль, которой он бредил всю жизнь? Что было в сухом остатке? Он присмотрелся к своему левому глазу. Чуть оттянул нижнее веко, обнажая красную сеточку капилляров. Вгляделся в белесую радужку, отдававшую легкой голубизной. — Ты еще там?.. — тихо проговорил, словно выискивая что-то на дне своего зрачка. Он медленно отдалился от зеркала и перевел взгляд ниже. Провел рукой по заживающим шрамам, как много раз до этого. Чуть повернулся перед зеркалом, хмурясь и присматриваясь ближе. Новые метки выделялись на фоне христианской части креста. Видно было, что они нанесены позже. Кто-то, посмотрев на это, мог бы подумать, что человек, исправлявший это, мало старался. Все еще недостаточно по-сатанински. Новый ожог слишком слабо заглубился в кожу, не проник так сильно, как христианский крест. Копиа плохо сделал. Недостаточно долго прикладывал, жалел его. Не надо жалеть. Никого не надо жалеть. Он пообещал себе, что исправит это, но позже, когда все окончательно заживет. 2. Копиа готовился к назначенному дню заранее. Выбрал оружие — это были два небольших лезвия, которыми почти без труда можно было проткнуть нежную кожу на шее. Исправно работал для своей матери по части документации, почти не выходя из кабинета. Создавал видимость того, что он занятой человек, который так сильно скучал по работе и бумажной волоките. Но что ему мешало порой, так это размышления о противоборствующих сторонах. Мать предлагала ему место Папы, выступления на сцене, красивую жизнь и признание. Прогуливаясь по коридорам, он разглядывал витражи, дойдя до зала церемоний, смотрел на трон и даже садился в него. Проводил кончиками пальцев по каменной поверхности, трогая металлические вставки, ощущая их гладкую текстуру кожей. Это все могло быть его: внимание, девушки, обожание и фанаты. Все, что есть у Терцо сейчас, могло принадлежать Копиа. Отправляясь в сад, прогуливаясь меж кустов роз, он думал о том, что предлагал ему Папа. Стать центром их работы, тем, кто будет управлять их маленьким царством, как император. Его власть будет иметь сильные корни, ведь, по сути, он сможет влиять и на самого Терцо, склоняя его к решениям, выгодным для них обоих. Сможет получить место, о котором грезил еще давно, распоряжаться проектом в угоду себе, делать работу Папы всеохватывающей. Но это означало, что технически Эмеритус Третий будет большую часть времени валять дурака, и снова основная работа свалится на плечи кардинала. Но чем тогда роль Копиа отличается от той, что ему предложена сейчас? В количестве безопасности, которую Копиа может предложить ему — вечное напоминание о том, что он убьет за Папу любого, кто только притронется к нему. Не факт, что Терцо по итогу не надоест и кардиналу или не станет для него опасным. У Третьего был своеобразный характер, и к нему надо было искать особый подход. Его потребностям нарцисса нужно было давать больше питания, подкармливая его величие и голод до комплиментов. Создать для него этот идеальный мир, о котором он мечтает. Но тогда для Копиа, по сути, был перекрыт путь на сцену. Маленькая заветная мечта мальчика Си, который бегал по пустым коридорам и пел песни, которые ему приносила мама, мальчика, который пытался сочинять свои мелодии, тихо насвистывая их, сидя на скамье во дворе. Ему предстояло сделать выбор, тяжёлый выбор между двумя людьми. Иначе они раздавят его своим напором. Когда наступил тот роковой день, Копиа волновался и почти не ел. Легко сказать, что сделаешь это, тяжелее решиться, когда ты почти не имеешь для этого оснований. Он настраивал себя на это, вспоминая дни в подземельях христианской церкви. С новой решимостью он пошел к дежурной сестре отдавать пачку бумаг. С каждым оборотом секундной стрелки приближался тот ответственный момент, когда все должно было свершится. «Ты не убийца. Просто порой мы вынуждены делать то, чего мы не хотим, если на кону стоит жизнь любимого человека». — Столько работы накопилось с моего отъезда. Думаю, я снова провожусь до поздней ночи, — говорил кардинал, накладывая себе новую стопку бумаг. — Кардинал, вы так много работаете уже неделю. Надеюсь увидеть вас после ритуала на вечеринке. Говорят, Папа не прощает никому прогулы его праздников, — молодая женщина ухмыльнулась. Произнося это, она знала, что, вероятнее всего, Карди так и не появиться на празднике из-за своей робости. Она улыбнулась, распределяя папки с документами по полкам за своей спиной. — Я правда постараюсь закончить пораньше. Пускай меня никто не беспокоит, ладно? — сказал Копиа, наконец начиная двигаться в сторону выхода из кабинета. Половина его изначальной задумки была исполнена. Все знали, что кардинал часто перерабатывает и что не стоит его беспокоить по мелочам, ибо потом он начинает носиться по аббатству как сумасшедший, пытаясь все успеть и найти кофе для очередной бессонной ночи. Монахиня произнесла короткое «ладно», и шатен, довольный, ушел к себе. 3. Часы показывали время близко к полуночи. Нужно было собираться: ритуал был в разгаре, это было идеальное время для выполнения поручения. Надев удобную одежду черного цвета, чтобы слиться с тенями, Копиа достал из коробки под шкафом металлическую маску гуля. Как иронично, что гули, хотевшие убить Терцо, будут хладнокровно убиты человеком, скрывающимся под их же личиной. В какой-то момент Копиа перестал понимать, откуда у него появилось такое сильное желание сделать это. Как только маска скрыла его лицо, в зеркале он видел уже не себя, но кого-то другого — сильного мужчину, который мог сделать ужасные вещи, если это потребуется, защитить своего хозяина от лап врагов. Врагов, которые, по сути, могли быть семьей. Кардинал стал подобен Омеге, преданному другу его понтифика. Но что их различало, так это то, что Копиа в случае чего не побоялся бы убить самого Третьего, если тот предаст его. Быстро передвигаясь по знакомым лазейкам в плане знания, Копиа наконец достиг пункта назначения. Стоя перед дверью, он осторожно открыл ее дубликатом ключа, тихо проникая внутрь. Быстро настиг постель водного гуля и достал лезвия. Тяжелый выдох и всего один глубокий укол в сонную артерию, а затем движение, рассекающее глотку. Мужчина только хрипел и дергался, пытаясь остановить кровотечение. Под маской Копиа блеснул белый глаз. По гладкому металлу прочертила линию струйка крови, брызнувшая из раны. Один готов, осталось трое. Вторым умер барабанщик, все так же барахтаясь в луже крови, пытаясь что-то спихнуть, пока кардинал держал его руки, тихо напевая про себя, словно пытался успокоить беднягу и облегчить его страдания. На самом деле он успокаивал себя, ибо на очереди был клавишник. Его он застал в ванной, кажется, даже пьяным, потому мужчина не сразу понял, кто перед ним стоит и кто его топит в воде, все сильнее сдавливая пальцы на трахее, прежде чем вовсе ее сломать. — Тише, дорогуша, мы ведь не хотим, чтобы ты разбудил весь этаж? — шептал Копиа наблюдая за тем, как в его руках медленно угасает жизнь. Когда музыкант наконец перестал дергаться, шатен сделал надрезы на главных артериях, чтобы мужчина наверняка не выжил. И наконец, Альфа. Этого человека в принципе не переваривал никто. Конфликтный говнюк, который частенько становился затейником масштабных ссор. Когда шатен проник в его комнату и запер за собой дверь, ему показалось, что мужчина о чем-то догадался, по тому, как тот активно рыскал в своем шкафу в поисках биты. К счастью для Карди, заветная деревяшка стояла у входа, и ему не составило труда воспользоваться ею, чтобы ударить по голове Альфу. Этот гуль его раздражал больше всех, и воспользовавшись тем, что музыкант был дезориентирован, Копиа задушил его шнуром от гитары, который он выдернул из комбоусилителя. Удар по голове ослабил жертву, и потому кардинал, подпитанный адреналином, запросто расправился с последним гулем. Кровь била в висках, когда Копиа возвращался в комнату тем же путем, которым пришел. Он смыл кровь с рук, стоя под струями душа. Затем сжег в камине испачканный костюм и очистил маску, пряча ее обратно в старую коробку. Он чувствовал себя довольно паршиво. Было ощущение, что совершилось что-то ужасное. Убийства — это плохо, и шатен не занимался бы этим, если бы не жизнь Терцо. Скоро ритуал должен был закончиться, и он подбирал костюм для вечеринки. У него была парочка таких, которые ему никогда не хватало смелости надеть. Спустя какое-то время Копиа поправлял обтягивающий красный костюм у зеркала, любуясь своим видом. Он был таким горячим сейчас, с сексуально подчеркнутым телом, готовый отвлечься и утонуть в очередной попытке найти себе партнера на вечер. 4. К счастью, он успел почти к самому началу вечеринки, слегка запыхавшись от того, что относил сделанную работу в архив. Он присоединился к очаровательной группе людей, смущаясь и обильно краснея от комплиментов в свой адрес. — Вот поэтому я и не прихожу обычно на такие праздники. Вы все хотите, чтобы я сгорел от смущения, — так он отвечал на особо откровенные комментарии о его внешнем виде. Шатен недолго болтал с сестрами и братьями греха: необходимо было сообщить Папе, что работа сделана. Он нашел Терцо во внутренних покоях, в самом дальнем конце анфилады комнат, заполненных красиво одетыми людьми. Папа сидел полутьме, развалившись на диване. В непосредственной близости от него никого не было. Он держал в руке стакан с каким-то крепким напитком и оглядывал окружение скучающе-тревожным взглядом. Звучала музыка: совсем не рó‎ковая, скорее что-то вроде Joy Division. Розовые и зеленые блики, мигая, плясали на его лице, подсвечивая с разных сторон, придавая ему все время разное выражение. Едва Копиа появился на пороге, он подскочил с места и повел его через комнаты, увлекая в какой-то боковой коридор. Когда они наконец оказались одни, Папа приблизился к нему вплотную, распространяя вокруг себя алкогольный дух. — Ну что? — Все четверо спят и вряд ли уже проснутся. Утоплен, задушен, и двое с перерезанной глоткой. Папа был подвыпивший — по всей видимости, старался отвлечься и насладится вечером, создавая видимость того, что все хорошо. Он стоял к нему вплотную, и от этого у Копиа слегка ускорилось сердцебиение. Он сглотнул, почти не поднимая глаз. Ему было немного страшно признаваться во всем этом, словно его могли прямо сейчас взять и наказать за содеянное. — Все четверо? Альфа и… остальные? — взгляд Терцо поплыл по противоположной стене и потолку. Осознание того, что почти вся его команда, четверо музыкантов, с которыми он отыграл два года концертов, в эту ночь перестали существовать, давалось ему с трудом. Он перевел на Копиа расширенный взгляд и шевельнул губами, словно пытаясь сказать: «Как такое может быть?» — В это сложно поверить, — наконец, выговорил он, отворачиваясь и опираясь рукой на стену. Но тут же снова повернулся. — Как ты? Не пострадал? Как ты… себя чувствуешь? Он скользнул взглядом по фигуре кардинала, то ли убеждаясь, что на нем нет повреждений, то ли оценивая его облегающий костюм. Копиа поправил свои волосы, пытаясь унять свое волнение. — Они почти не сопротивлялись, кроме Альфы. Он искал биту, но мне повезло — она была у двери. Я очень взволнован, я до сих пор не могу поверить, что сделал это. Так быстро. Держал их жизни в своих ладонях, видел, как они угасают. Я буду в порядке, мне просто нужно взять выходной, чтобы побыть наедине с крысами. Терцо уставился остановившимся взглядом куда-то вниз по диагонали, пока Копиа описывал подробности произошедшего. Перед его мысленным взором проносились картины. — Ты уверен? — он переспросил, приходя в себя. — Даже Альфа? — Особенно Альфа. Всех четверых найдут в крови с изрезанными артериями, — Копиа нервно улыбнулся, сжимая руки в перчатках, скрипя ими при каждом мимолётном движении. Он все-таки поднял свой взгляд на мужчину и приподнялся на носках. — Я думаю, пара бокалов вина — и можно больше не думать об этом до утра, si? Как твой ритуал? — Ритуал, хм, все прошло хорошо. Было сложно сосредоточиться, но думаю, я отключился от всего на время, вошёл, знаешь, в режим Папы Эмеритуса. Ты помнишь, как это бывает. Карди несложно было вспомнить, каким был Терцо при их совместном ритуале. Он проговорил, слегка краснея: — Si, такой властный и неприступный, раздающий всем приказы и мегасуперсерьезный. Кто не любит Папу Эмеритуса? Всегда горячее самого ада. Он продвинулся чуть дальше по стене, чтобы пройти вглубь коридора и поискать в кармане брюк свои сигареты, но забыл, что в этих брюках он не носил ничего, кроме себя самого. Это слегка его разочаровало. Терцо следовал за ним, словно намагниченный. Может быть, виной тому был алкоголь, но он оперся рукой о стену рядом с плечом кардинала, заглядывая ему в лицо. — По правде… Ещё никто не делал такого ради меня. Вот так просто… раз, и четырех человек. Или не просто… страшно… — Он чуть склонил голову к плечу Копиа, втягивая воздух, словно мог почувствовать его запах сквозь пары алкоголя. Пахло ли от кардинала кровью? Смертью? Собственной болью? Теперь Копиа был зажат, словно крыса в углу. Хотя ему и льстило то, что он единственный, кто готов на любую грязную работу ради Терцо, его одновременно это пугало. Словно в его праве было распоряжаться чужими жизнями, решать, кому жить, а кому умереть. Когда Папа чуть склонился над ним, шатен тяжело задышал, чувствуя, как сердце в груди замирает и снова возобновляет свой ритм. От самого Терцо чертовски вкусно пахло: ритуальный ладан, его духи и крепкий алкоголь — смесь, буквально сводившая с ума. — Я просто не мог допустить, чтобы с тобой что-то случилось. Они были угрозой… Мхгм… Он сглотнул слюну, его кадык характерно дёрнулся, когда он слегка подавился, словно стараясь задержать дыхание. Он ощущал странное напряжение, странное давящее тепло. — Все верно… ммм… Я бы хотел… — Терцо медленно спускался взглядом по его шее. Его зрачки остро сверкали из-под тяжелых век. Мычание больше напоминало клокотание где-то в глубине его груди. — Cazzo, какого черта этот костюм? Я бы хотел отсосать тебе… Копиа думал о том, что у него, скорее всего, красное сейчас не только лицо, но и уши с шеей. Кто бы мог подумать, что этот костюм станет таким удачным решением на этот вечер? Он подавился и перемялся с ноги на ногу, не зная, притянуть ли к себе сейчас Эмеритуса или отвести его обратно на диван и предложить выпивку. Шатен прикусил губу и скользнул ладонью по чужим брюкам. Терцо шумно вздохнул, почувствовав движение на своем бедре. Даже просто этот звук из его уст звучал предельно эротично. Что-то от дыхания большего кота породы Мейн Кун. — Я… я думаю, мхгхм… Я бы мог потом сделать тебе так же приятно, только… Только если ты хочешь, Папа, — кардинал глухо выдохнул. Он был в лёгком смятении, но одновременно его душило желание получить наконец то, чего он так долго хотел. — Но, думаю, нам нужно вернутся обратно в комнату, иначе все, что мы задумали, просто полетит в мусорку… Шатен поднялся рукой по груди мужчины, чтобы сжать его плечо. Терцо на секунду нахмурился, соображая, о чем говорит Копиа. — Да, конечно. Я могу сделать это прямо там, у всех на виду. Я всю ночь готов заниматься своим алиби там, с тобой… Он уперся второй рукой справа от головы Копиа, пьяно улыбаясь одним уголком рта. Кардинал чувствовал, что его штаны напряглись. Почему, черт возьми, он позволял Папе сделать с собой все, что угодно? Почему разрешал ему пользоваться собой и своей слабостью к нему? Будь он проклят за то, что Карди решил связаться с ним однажды, потому что теперь Терцо окончательно засел в его голове, как нейротоксин. — Пойдем, Папа. Пора показать, что этот кардинал может сделать для своего padrone, — промурлыкал он у самого уха Терцо и подтянул его за ремень ближе к себе, чтобы тут же юрко ускользнуть из-под захвата. — Мы не должны исчезать слишком надолго, верно? Копиа направился в ту комнату, в которой нашел Папу. Терцо поплелся за ним почти послушно, явно не слишком хорошо соображая в этот момент, преследуя его спину голодным взглядом ночного хищника. Проходя мимо официанта, он прихватил с подноса конусовидный бокал с оливкой на шпажке — кажется, Мартини. — Почему все еще подают такую хрень? — пробормотал он фразу с одному ему понятным смыслом. Когда они дошли до дальней комнаты, он протянул бокал Копиа, намекая на то, что ему не помешает тоже дойти до кондиции. Шатен принял бокал почти учтиво, все ещё удивляясь тому, что он видел. Что за чувство сейчас двигало Терцо? В любом случае, он был готов пустить это все на самотёк. Копиа осушил бокал до дна, немного морщась от вкуса. — Я не знаю, Папа. В конце концов, ты мог попросить исключить Мартини из списка. Опьянение медленно настигало его. Но он уже чувствовал себя более расслабленным. Плюхнувшись на диван, кардинал дышал глубоко и часто, подтягивая к себе недопитую бутылку виски, оставленную кем-то. — Мартини — вермут, алкоголь для начала вечера, — сообщил Терцо, тяжело опускаясь на диван рядом с ним. С сожалением глядя, как Копиа выпивает свой низкоградусный напиток, он вдруг подскочил с неожиданной резвостью, когда тот потянулся за бутылкой. — Погоди, не пей! — с драматизмом, словно там был яд, воскликнул он. — Я велю принести тебе стакан. Не наливай в бокал из-под вермута. Ты же не дегенерат. Гуль! — позвал он. — Граненый стакан для моего героя!.. Будучи более трезвым, шатен скорее всего подскочил бы на месте от этой резкой просьбы. Но уже слегка охмелев, Карди лишь широко улыбнулся. — Мне стоит чаще доверяться тебе в алкоголе, Папа. Я до сих пор без ума от того, как ты хорошо в этом разбираешься. «Огненная колесница» в том баре была первым необычным опытом для меня. Поправив волосы, он молча встретил упыря, который поставил стакан на стол по первой же просьбе Папы. Они были обязаны исполнять любую прихоть, в том числе подносить сладости или закуски. Кардинал наполнил стакан наполовину и, облизнув губу, пригубил напиток. — Помнишь, ты говорил, что нам стоит напиться до беспамятства? Мне это нравится настолько же сильно, как и твой повелевающий тон. Он сглотнул и прокусил губу, глядя на Терцо. Папа снова опустился на диван сбоку от него, наполнил свой стакан и, звякнув им о кардинальский, сделал из него несколько глотков. Потом поставил на столик, протянувшись через Копиа, и так и остался, склонившись к нему, обводя его лицо взглядом, задерживаясь на губах. — Давай, пользуйся своим Папой… пока он не опомнился, — тяжело дыша, он спустился к шее Копиа, щекоча носом кожу за ухом. — Инцест — это грех… — бормотал он, проскальзывая по ней кончиками зубов, переходя на мягкий рык. — Грех… грех… Копиа захныкал, пьяный и ужасно нуждающийся. Он не хотел, чтобы позже Терцо относился к нему с отвращением, и одновременно с этим он не хотел, чтобы это заканчивалось. — Это грех, но мы сатанисты, и если… если ты не хочешь, то не нужно, Папа… Кардинал отвёл голову в сторону и сжал ладони на плечах Терцо, подсознательно желая обнять его. Почему Папа склонял его к этому и в то же время напоминал о том, что это неправильно? — Я хочу… Мне нужно… — Терцо залез на Копиа, обхватывая ногами его колени, кладя его руку на верхнюю пуговицу своей рубашки. — Давай забудем обо всем. Он склонился над ним, так что пряди волос коснулись открытой шеи. Яркие цветные вспышки плясали вокруг них под ритмичные всплески машиноподобных ударных и потусторонний вокал, заставляя происходящее казаться нереальным. Он заскользил губами по коже, опоясывая шею влажными поцелуями, заставляя кардинала перекатить голову и нежно покусывая кожу. Копиа машинально расстегнул верхние пуговицы на рубашке мужчины, тихо постанывая. — Терцо… Он тяжело дышал, наслаждаясь тем, как чужие губы касаются его шеи и плеч. В ответ он нежно целовал горло брюнета и кожу за ухом, надеясь, что это действительно не сон. Его ладони опустились на поясницу и сжали ее, пока кардинал громко выдыхал в его шею. — Ты укусишь меня, Папа? — промурлыкал он, сильнее обнажая горло. Он, кажется, был уже окончательно пьян. Терцо не стал размениваться на слова и просто впился в чужую шею там, где она переходила в плечо, вероятно, считая, что мужчина сегодня заслужил все, что попросит. Словно извиняясь, он накрыл место укуса губами, мягко целуя пощипывающий участок кожи. Вокруг ходили какие-то люди, не слишком обращающие внимание на то, что происходит — мало ли, кого Папа опять прибрал к рукам. Также не обращая внимание на них, Терцо переместил руки Копиа себе под рубашку, заставляя проводить по худому животу, самозабвенно мыча, расстегивая тем временем пуговицу за пуговицей на воротнике кардинала. Рубашка поддавалась пальцам, словно была создана для того, чтобы ее снимать. Копиа шумно дышал, постанывая от укуса. Он гладил чужой торс, слегка царапая кожу, ощупывая бока и поднимаясь выше, чувствуя под пальцами неровности от заживающего ожога. Это напомнило ему о том, что случилось, вынуждая Карди желать дать другому мужчине больше ласки. — Ну что же, совсем не поломаешься?.. — прошептал Терцо, нависая над ним и аккуратно обходя губами отметины на груди Копиа в форме креста. Словно повторное крещение сделало их больше, чем биологическими братьями. — Per favore, mio padrone, я сделаю все, что пожелаешь, все, что ты захочешь… Сколько захочешь… — мяукнул кардинал, опуская руку ниже и сжал чужой член, настойчиво поглаживая сквозь штаны. Терцо глухо застонал ему в плечо и снова цапнул его зубами, на этот раз в другом месте. — Ты был таким умницей все это время… — бормотал он прерывающимся голосом. — Такой хороший мальчик… Только я знаю… насколько хороший… Сегодня Папа будет твоей шлюхой… Он без предупреждения принялся за ремень кардинала, быстро выпрастывая конец из пряжки и расстегивая штаны. Не до конца зажившие ссадины от стека на его плечах переливались черным и фиолетовым в мигающем свете дискотечных светильников. Загримированные глаза смотрели на Копиа с доверительным и каким-то отчаянным выражением. Шатен почти задыхался от того, что сейчас происходило. Желания, слившиеся с противоречиями, создавали такую сладкую гамму чувств, играя с ним, как с марионеткой. Каждое сказанное Папой слово отзывалось электричеством в кончиках пальцев, словно он играл с оголенными проводами. Копиа понимал, что под его брюками не было ничего, что могло бы скрыть откровенно сильного возбуждения. Но этот взгляд, направленный на него… Копиа видел, к чему всё идёт, и боялся, что это делается не из нужды самого Терцо. Он не стал бы останавливать Папу, если бы тот передумал, резко встал и ушел. Кончиками пальцев он коснулся ссадин, затем поднялся ими к лицу и приподнял подбородок. — Это действительно то, чего ты хочешь, Папа? — Копиа провел большим пальцем по чужой губе, чувствуя, как белый грим собирается на пальце. — Ты можешь взять это, все, что пожелаешь… — Карди отвернулся, ужасно краснея. — Я хочу, чтобы тебе… мне… нам было хорошо. Когда нам хорошо, нам не плохо, не так ли? — Папа силился сформулировать мысль. — Мне кажется, что тебе было очень плохо долгое время, и ты заслужил… — Он продолжал смотреть на Копиа, но его руки остановились. — Ты хочешь?.. Копиа наклонился вперёд и поцеловал мужчину, нежно и медленно выдыхая. — Не делай это для меня, просто потому, что мне… мне было плохо, я не хочу заставлять тебя… — Кардинал взял чужие ладони в свои, целуя их и прижимая к щеке. — Ты не представляешь, как давно я думал об этом, мечтал, смотрел из-за угла на то, как ты грациозно… перемещаешься по залу. Когда все это резко свалилось на наши головы, я так боялся, что потеряю тебя… — Копиа говорил с паузами, словно его поплывшие мысли иначе могли вылиться бесконечным потоком. Шатен вобрал пару пальцев Папы в рот, немного посасывая. — Я просто хочу тебя, властного и так умело овладевшего моим доверием, подчиняющего себе… Карди выдохнул и прикрыл лицо, словно стесняясь всего, что он сейчас говорил. Он потянулся за стаканом и налил в него ещё виски. Папа чуть сдвинул брови. — Разве я похож на человека, которого заставляют что-то делать? — он опустил зад на колени Копиа, слегка оседая на нем. — Если ты не заметил, мне все это нравится… — Он выдохнул и снова взглянул на кардинала с отчаянием. — Иногда мне кажется, что это единственный способ, с помощью которого я могу сделать кого-то счастливым… Шатен осушил свой бокал, ещё гуще покраснев. — Я хочу, чтобы ты был счастлив, Папа. Он притянул Терцо ближе, уткнувшись носом в его шею, поднимаясь выше и оставляя на ней дорожку поцелуев. Терцо шумно дышал, чувствуя щекотку от кардинальских усов. Когда Копиа прикоснулся к какому-то участку за его ухом, он застонал, закатывая глаза, цепляя и гладя его спину, а кардинал тем временем продолжал горячо шептать: — Ты делаешь счастливыми людей просто так, один раз улыбнувшись, один раз похвалив или позаботившись о ране на руке, отругав за неправильно опознанную сущность. Ты обрадовал меня, когда просто оказался живым… Копиа откинулся на спинку дивана и, медленно моргая, смотрел на Терцо. Папа был таким настойчивым там, в коридоре, таким преграждающим ему путь. Словно хищник, который вот-вот воткнет свои когти в жертву, чтобы полакомиться ей. Копиа словно чего-то ждал, и Терцо откликнулся на приглашение, соскальзывая на пол между его ног, раздвигая колени своим телом. — Я хочу тебе отсосать, — повторил он, высвобождая из штанов его член, напряженный и истекающий смазкой. — Без белья? Шлюха, — похабно ухмыльнулся он. Кардинал мял зубами губу, прокусывая ее до крови, глядя на Терцо с неприкрытым интересом. — Я… Я шлюха, Папа, и я всегда был таким… Он шумно задышал, постанывая, когда ощутил чужую руку на своем пульсирующем члене. Кажется, он готов был почти отчаянно умолять, чтобы Папа не останавливался. При мысли об этом с кончика снова стала сочится смазка, стекая вниз по уздечке. Настолько в чужой власти, готовый на все, чтобы получить свою награду за хорошее выполнение работы, Копиа слегка поерзал на месте, чтобы получить ещё немного трения о горячую руку. Терцо крепко сжал его бедро, другой ладонью придерживая ствол у основания. — И сейчас этот горячий шлюшный член так хочет меня, да, Копиа? Скажи своему padrone… — отозвался он, подыгрывая кардиналу, стараясь дать ему то, чего тот жаждал. Он открыл рот, кладя головку на свой вытянутый язык, и поднял взгляд на Копиа, выглядя невероятно пошло в этом выжидающем положении. Кардинал простонал, снова покрываясь румянцем, который усеял его лицо и горло. Его член подпрыгнул на чужом языке, ещё больше сочась солёной смазкой. — Sì, il mio padrone, questa sporca puttana vuole la tua attenzione… Так тепло и так влажно. Этот рот, из которого прежде лились красноречивые слова, был готов принять его, всю его толстую, налитую кровью длину. А ведь когда-то, ещё в начале их поездки, кардинал волновался, что Папа собирается сыграть с ним какую-то грязную злую шутку, пока он спит. Терцо медленно взял его в рот, тихо урча, протаскивая язык по всей длине, затем посасывая головку, как леденец. Его зрачки неотрывно, с голодом глядели в глаза кардинала, пока он двигался по нему вверх-вниз, помогая себе рукой. Копиа протяжно застонал от этих активных ласк. По его телу пробежались мурашки, и он самопроизвольно запустил в чужие волосы пальцы, чуть сжимая. Этот стон так болезненно напомнил те стоны боли, что ещё недавно сжимали горло Копиа, но, даже подумав об этом, Терцо не останавливался. Почему боль и наслаждение столь похожи в своих проявлениях? Почему слезы радости и слезы горя выглядят одинаково? — Мхгх… Папа… Копиа откинул голову назад, сладко рокоча, пока грудь вздымалась от частого, тяжёлого дыхания. Он вернул свой взгляд обратно на Терцо и вздрогнул от того, что увидел в этих глазах. Папа сейчас словно проницал его душу насквозь. Мог увидеть ту волну чувств, которая овладевала кардиналом, распространяя тепло по его телу. Второй стон слетел с уст Копиа, когда он представил, каково будет стоять перед Папой на коленях, с его тяжёлым членом на языке, поклоняться ему, словно богу, о котором так кричали христиане там, в Пасадене. Как бы они отреагировали на то, что Папа трахает рот Копиа, разглагольствуя о любви Господа? Терцо уже переключился на его мошонку, осторожно массируя ее рукой, обхватывая губами, нежно посасывая и проводя языком между яичками. Рука продолжала работать с членом, найдя устойчивый ритм, нагревая все чувства Копиа на медленном огне. Та бережность, с которой он обращался с кардиналом, странно не сочеталась с хищническим напором, который так завел Копиа. Словно Папа боялся причинить ему вред. Словно помнил, каким отчаянным он был там, в подземельях. — Мягче? Жёстче? — спросил он, освободив рот, ища глаза кардинала, нуждаясь в обратной связи. Шатен замурлыкал, тая в неге удовольствия. — Жёстче, per favore, Папа… Будь со мной грубее… Сглотнув, Карди сжал чужие волосы, наслаждаясь ощущением мягкости на коже, щекочущей кончики его пальцев. Он тихо промычал, сжимая обивку дивана, когда его бедра самопроизвольно дернулись вверх от нетерпения. Взгляд Терцо потяжелел. Казалось, в мгновение он перенастроился так, чтобы выражать затаенную угрозу. Он чувствовал, каким хотел его видеть Копиа, знал, что заводило его, еще там, в Пасадене. Рука сжала мошонку на грани дискомфорта, другая вцепилась в бедро, когда Папа в резком движении подался вперёд всем телом. Его губы жадно обхватили член, опускаясь почти до основания, гортань сжала головку. Он не отрывал цепкого взгляда от Копиа, продолжая то интенсивно работать над ним горлом, то всасывать и оседать обратно. Кажется, белки его глаз слегка покраснели; рука прошла вверх, нащупывая под одеждой кардинальский бок, царапая ногтями. Из груди донесся низкий рык. Копиа подавился стоном, прикусив кожу на губах, раскрывая недавно сделанные раны. Папа смотрел на него, словно вот-вот сейчас высосет из него душу. Кардинал был уже на знакомой грани, осторожно подталкивая чужую голову к собственному паху, ускоряя движение. Горячая глотка его Папы была просто святилищем, в которое снова и снова проскальзывала головка члена, упираясь в задние стенки. — Я… я сейчас… Cazzo… Я скоро кончу… Per favore… Он снова поперхнулся, поглаживая чужую макушку. Терцо сильнее вцепился в его бедра, ускоряя ритм, морганием сообщая, что готов принять его семя. До этого дав немного отдых глазам, он снова воззрился на Копиа сквозь спутанные пряди собственных волос, желая поймать взглядом тот самый момент, провожая Копиа в экстаз. Шатен открыл рот, шумно дыша и не отрывая взгляда от разномастных глаз, хотя сам уже чувствовал, как они закатываются от удовольствия, резко распространившегося в его теле. Каждая клеточка его кожи отплясывала под скачки наслаждения. Он протяжно простонал со странной гримасой на лице и, подрагивая телом, изливался в глубь глотки Терцо. — Cazzo… Cazzo, oh mio padrone… Его пальцы быстро убрали сбившиеся пряди волос, пока он спускался с вершины своего кайфа. Грудная клетка заходилась от тяжелого дыхания, пульс продолжал скакать. Карди все еще видел эти разномастные глаза, как только закрывал свои на мгновенье. Он до сих пор не мог поверить, что именно их взгляд заставил его переступить через край. Папа оставил еще несколько нежных поцелуев на внутренней поверхности его бедра и посмотрел на Копиа из-под полуопущенных век. Он потянулся к столику, чтобы взять с него салфетки и вытереть рот. Затем поднялся, пошатываясь на затекших ногах, и нашел взглядом бутылку. — Кажется, я снова слишком трезв. Он сделал несколько глотков прямо из горлышка (видимо, это не подпадало под его определение дегенерации) и осмотрелся. В комнате уже никого не было, все гости переместились в соседнюю. Кое-кто поглядывал на них через открытую дверь, впрочем, никто не выглядел сильно удивленным. Копиа очень смутился, завидев кого-то в дверях, а после застегнул брюки. — Что я могу сделать для твоего удовольствия, Папа? Будет нечестно если ты не получишь и свою долю наслаждения… Копиа чувствовал необходимость довести до разрядки самого понтифика, любым способом, который тот пожелает, будь то ответный минет или что-либо ещё, что можно сочетать с нежными поцелуями. Папа отошёл ко входу и закрыл дверь. Из динамиков уже звучали Underworld. Он подошел к Копиа, глядя сверху вниз, провел рукой по его волосам, щеке и подбородку. Не отрывая пальцев от его лица, он опустился рядом с ним на сиденье. — Как тогда, — сказал он, глядя ему в глаза и утянул его за собой, откидываясь спиной на диван. 5. Кардинал оказался сверху, расположившись чуть более удобно, чтобы огладить Папины бедра и коснутся живота, такого горячего под его ладонями. Он прижался к его губам, жадно и искренне, ощущая на языке собственный вкус. Спускаясь к его шее, он целовал его, оставляя отметины, словно это было его пиршеством. — Что ты имеешь в виду, Папа? — горячо выдыхая, проговорил Копиа, нежно проводя носом по чужой ключице. Он вдохнул его запах, сжимая Терцо в объятиях. Папа запустил руку в его волосы, притягивая к себе ближе. Пальцы страстно мяли пряди, скользили по коже головы, пока другая рука легла на плечо Копиа. Поцелуи на шее отзывались глубоким трепетом внутри, заставляя кожу покрыться мурашками. Приподняв колено между ногами кардинала, просто чтобы усилить контакт, Терцо взглянул на него нежно и серьезно. Губы слегка приоткрылись, готовые отдать указание. Пальцы почему-то коснулась покрытой незажившими шрамами груди. — Рукой. Я хочу чувствовать твой рот всюду на моем теле. Копиа погладил чужой член сквозь ткань брюк, целуя его руку и грудь, избегая того места, где был ожог. Он расстегнул чужие брюки и звякнул ремнем, словно это был его подарок на рождество. — Вот так, Папа? — проговорил он, мурлыча и просовывая руку в чужие штаны, глядя в глаза перед тем, как сделать длинную влажную полоску языком на горле и прикусывая кожу за ухом. — Ох… Да, — Терцо чуть дернулся вперед, подаваясь бедрами к руке. Его дыхание стало прерывистым, пока губы Копиа путешествовали по его коже. — Ты был тогда таким несчастным, и все равно сделал это для меня. Ты на все готов, если Папа велит, даже сделать ему больно, да? — он продолжал оглаживать рукой волосы кардинала, глядя на него из-под полуопущенных век. — У меня еще не было никого с тех пор, как мы вернулись, никто еще не видел меня таким… — Ты прекрасен, Папа, даже с этим небольшим дополнением. Я сделаю все, что ты попросишь, я сделаю все для mio padrone… Вынув член из брюк, Копиа провел ладонью вверх-вниз, пока не размазал каплю смазки по головке, делая ее блестящей. Он поцеловал чужой подбородок и вновь спустился к животу, миллиметр за миллиметром продвигаясь к самым чувствительным местам. Кончиком языка он коснулся чужого лобка, целовал нежно каждый дюйм и каждую ямочку, слегка щекоча кожу дыханием. Его рука двигалась дразняще по всей длине ствола, иногда ускоряясь. — Тебе стоит лишь приказать мне… Папа испустил череду тихих ругательств, когда рот Копиа опустился ниже. Он прикусил губу, раздразнивая начавшую подживать ранку, на зубах выступила кровь. — Мф… кардинал… Ты так хорошо служишь своему Папе… Копиа улыбнулся, дорожкой из поцелуев поднимаясь к рёбрам, лизнув линию татуировки. Корпус, изголодавшийся по нежным прикосновениям, двигался, то подаваясь к его губам, то подбираясь. Рука Терцо блуждала по его спине, бессмысленно цепляя одежду. — В последнее время мне тяжело смотреть в зеркало… — пробормотал Папа. Он вздрогнул, когда чужой язык коснулся ссадины на плече, оставшейся от побоев. Лицо исказилось от противоречивых чувств, он прижал голову Копиа ближе к себе, выдыхая сквозь зубы. Копиа поцеловал это место, пытаясь догадаться, что в голове у Терцо. — Почему, Папа? На тебя находят сомнения? Целуя каждый сантиметр плоти, он потянул двумя руками чужие брюки, чтобы добраться до бедер, уткнулся носом во впадину, соединяющую бедро и таз, тихонечко прикусывая, но не настолько сильно, чтобы навредить. Шатен смотрел на Папу с все ещё не прикрытым вожделением и обожанием, оставляя бордовые отметки на внутренней стороне бедра. — До сих пор не могу понять… как… так вышло, что мое тело взяли в заложники… Как могли делать с ним все, что хотели?.. — Терцо шептал, вздрагивая в промежутках между фразами. Он говорил о своем теле, как об отдельном предмете, а не о своей части, словно пока на нем стояли эти непрошенные метки насилия, он не мог считать его снова полностью своим. Или просто боялся, что его будут опять им шантажировать. — Не могу смотреть на этот крест. Я до сих пор не чувствую себя в безопасности. Как будто я все ещё там… Он тяжело сглотнул, снова размыкая губы, на которых не осталось ни следа от грима. Карди выдохнул и стал нежно целовать бедро, проходясь по рельефу мышц. Он мимолётно оставил несколько поцелуев на головке чужого члена, продолжая уже чуть быстрее совершать движения рукой. Дыхание Терцо сбилось, он глухо застонал. Он сжал рукой мягкий подлокотник, как тогда, в номере дешевого отеля, и откинул голову, перемещая взгляд по потолку. Копиа вновь поднимался, выше целуя каждый синяк на теле мужчины, словно извиняясь за то, что не смог тогда воспользоваться положением и навести больше шума, чтобы Терцо мог сбежать. Почему он сейчас думал об этом больше, чем о собственной безопасности? Терцо откликался, нежно массируя кожу на его голове, подставляя ему то плечо, то шею, то грудь, словно губы кардинала смывали следы позора с его тела, делая эти побои не Лоуренсовыми, но своими. Словно через эти поцелуи должно было прийти исцеление. — Мне очень жаль, Папа, что я не смог убить их тогда, чтобы этого не случилось, чтобы ты не чувствовал этого отвратительного чувства. Прости меня… Он целовал его везде, где только мог дотянуться, избегая лишь контуров ожога, при приближении к которым Терцо протестующе напрягался. Мягко оглаживая ладонью щеки Папы, он коснулся губами уголков его губ, а затем каждого дюйма на его лице. Он зашевелился, меняя положение, чтобы быть более устойчивым. Смочив с тихим стоном свою руку, он вновь вернул ее на чужой член, уже более активно поглаживая. Чужая головка с каждым движением вверх исчезала в кулаке, который, вновь опускаясь, сжимался вокруг основания. Второй рукой он игрался с яйцами, перекатывая их в ладони, нежно сминая и массируя. Терцо притянул его к себе, увлекая в поцелуй, через который просачивались его стоны. Кардинал был слишком хорош. — Быстрее… Он сжал его плечо, покусывая губу, желая уже погрузиться в то состояние, когда все мысли становятся неважными, а все воспоминания уступают место одному всезаполняющему «сейчас». — Гхах, Копиа, черт… Карди целовал его слишком отчаянно, словно пытался впитать каждую его частичку, каждый стон, пока рука быстро двигалась от основания до самой головки. — Да, Папа, вот так, кончи для меня… — простонал он, уткнувшись носом в чужую шею, прячась от смущения. Терцо не заставил себя долго ждать, прижимая голову Копиа к своему плечу, сминая прядь его волос, пока наслаждение вместе со сдавленным стоном не вырвалось из его легких. Состояние невесомости, когда ничего больше не существует, только всплеск блаженства и ощущение чужого тела рядом с собой. Любовника? Брата? Не имело значения. Главное — единственного человека во всем мире, который мог сейчас его понять. Копиа тяжело дышал, поглаживая член мужчины сквозь его оргазм. Он подрагивал и чувствовал липкость собственных брюк. Кажется, они были безнадежно испачканы его вторым, более тихим оргазмом. Когда последние содрогания утихли, Папа все еще прижимал его к себе, мягко гладя по волосам, шепча похвалы в его ухо, постепенно обмякая всем телом на диване. Копиа обнимал его, словно боялся, что это всего лишь его фантазия, а не то, что произошло на самом деле. Он собрал с руки какую-то часть соленого семени, а после опустился вниз и убрал языком остальной беспорядок на чужом животе. Салфеткой, которую нашел на столике, он стер грязь с собственных брюк, и только тогда вернулся на диван, сжав Терцо в объятиях, крепко окутав теплом своих рук, потому что ему казалось, что ему это было необходимо. — Ты чувствуешь себя лучше, Терцо? Папа медлил с ответом. Он блуждал взглядом по потолку, словно там мог быть написан ответ. — Да, — наконец соврал он. — Копиа, ты очень хороший любовник, — сказал он самым мягким своим голосом, ласково поглаживая его волосы. — Это был высший класс. Просто фантастика. — Он провел рукой по его талии, оживляя объятие. — Извини, я знаю, что ты ждал другого. Но из меня сегодня хреновый padrone. Совсем не то настроение. Копиа сжал его в объятиях и поцеловал в щеку. — Папа, я сам не знаю, чего я ждал. Но то, что я получил — это было более, чем восхитительно, — промурлыкал он в то время, как с уголка его глаза покатилась одна одинокая слеза. — Не извиняйся, Терцо, я действительно хочу, чтобы ты чувствовал себя хорошо, чтобы ты забыл о тех ужасах, что они сделали с нами… Он уткнулся в его шею носом и тихо дышал, краснея от похвалы. Копиа верил в то, что действительно сделал хорошо своему понтифику, что, возможно, тот смог расслабиться. Терцо коротко улыбнулся ему, отводя взгляд. Лежать вдвоем на диване было неудобно, но пока что еще не хотелось уходить. Подлокотник с грехом пополам выполнял роль подушки, щиколотки ног лежали на другом. Он продолжал гладить Копиа по волосам, щеке. Плечо, на котором лежала его голова, слегка затекло от неудобной позы, но Терцо не спешил ее менять — так сладко прижался к нему кардинал, так трогательно выглядела эта одинокая слеза, которая скатилась ему на шею, холодя кожу. Он поежился и осторожно прижал Копиа ближе к себе. — Альфа прямо сейчас лежит там в лужи крови, да? — подчеркнуто ровным голосом произнес он. Кажется, он уже снова был предательски трезв, хотя выпил довольно много, и мучившие его образы вернулись, едва он отошел от экстаза. Копиа немного зашевелился, меняя позицию так, чтобы Терцо было удобнее. Услышав вопрос, он сглотнул и произнес. — Да, я сделал так, чтобы никто из них не имел малейшего шанса выжить и навредить тебе. Кардинал слабо улыбнулся, понимая, что он уже тоже более чем трезв. Приподнявшись на локтях, он произнес: — Мне сходить за выпивкой, или, может, ты бы хотел перекусить? Он выглядел расслабленно, хотя вспоминать снова о том, что он сделал, было отвратительно. Это было ужасное чувство — осознавать, что тебе приходится делать такие мерзкие вещи, так низко пасть ради чужой выгоды. Почему ему казалось, что Сестра, узнав об этом, в бешенстве захочет открутить голову именно Карди? Но в тот момент он знал, что скажет ей то, что сможет обозлить ее еще больше. — Я слышал, что они там приготовили вкусные закуски, — сказал он. — Надеюсь, там ещё осталось немного для нас. — А тебе хочется есть? Возьми для себя, если хочешь. Терцо тоже приподнялся, подтягиваясь и устраивая плечи на подлокотнике, и подтянул на себе штаны. — Знаешь, это же я назвал его Альфой. Потому что он вечно альфачил, — он невольно распробовал на языке вкус прошедшего времени по отношению к своему гулю. — К тому же, был Омега. Он сам наклеил омегу себе на гитару. С тех пор так и повелось: Альфа и Омега. Первый и Последний. Черт… — его голос дрогнул, он быстро отвернулся, прижимая к носу тыльную сторону ладони. Выглядело так, как будто Папа пытался не чихнуть. Копиа посмотрел на него, а после выпрямился и сел рядом, положив чужие ноги себе на бедра, и потянулся к бутылке виски. — Мне очень жаль, что Омега ушел. Он был хорошим… — Шатен погладил чужие щиколотки и налил в стакан остатки алкоголя. — Сестра будет в бешенстве. Как думаешь, она открутит мне голову сначала или в конце? Папа растянулся на диване, закрыв лицо согнутым локтем, так что не было видно глаз. Казалось, минутный прилив эмоций отступил, и он снова выглядел расслабленным, хотя пальцы руки нервно терлись друг о друга. — Он не ушел, — таким же безэмоциональным голосом произнес он. — Его ушли. Он провел рукой по лицу. Успевший стать снова упрямым, взгляд уперся в потолок. — Если она открутит тебе голову, я сниму с нее кожу. Непонятно было, шутит он или говорит всерьез — человек, который только что так сокрушался о своих убитых врагах. Во всяком случае, в голосе не было ни намека на юмор. Копиа покраснел и отпил немного из стакана. Он взял Терцо за свободную руку и слегка погладил ее. — Я знаю, Папа. Знаю, спасибо тебе за все… Шатен нежно улыбнулся и, откинувшись спиной на диван, прикрыл глаза.